Текст книги "Молчание сфинкса"

Глава 28
СЕСТРА И БРАТ

Это событие одновременно ждали с нетерпением и не ждали совсем: объявилась Анна Лыкова. Сама.

Наблюдение, установленное за антикварным салоном «Галантный век» в Сивцевом Вражке, доложило: утром в половине десятого (как обычно, за полчаса до открытия) Анна Лыкова вошла в салон. Никита Колосов, организовавший наблюдение за местом работы так внезапно и так загадочно исчезнувшей из поля зрения фигурантки, решил наведаться в «Галантный век» лично. В сложившейся ситуации допрос Анны Лыковой интересовал его чрезвычайно.

На столе Никиты лежал суточный рапорт сотрудников оперативно-поискового управления, осуществлявших наблюдение за квартирой Лыковых на Автозаводской. Там значилось черным по белому, что ни Анна, ни ее брат Иван Лыков дома не ночевали. В 23.45 наблюдением был отмечен «неизвестный примерно 28 – 30 лет, ниже среднего роста», появившийся во дворе дома и, как было указано в рапорте, «в течение длительного времени изучавший фасад и затем тщетно пытавшийся проникнуть в запертый кодовым замком подъезд № 3, где располагалась квартира фигурантов». К рапорту прилагались фотоснимки, сделанные из машины наблюдения. Никита увидел на фото Мещерского – ба!

Увы, бедный Серега искал ночной порой в дождь и ненастье свою дальнюю родню совсем не там, где следовало. Никита подумал даже: а не взять ли его с собой в салон «Галантный век»? Пусть убедится воочию, что Анна жива, а то он, кажется, до сих пор уверен в обратном, несмотря на все доводы логики. Но затем он решил этого не делать: Мещерскому и так хватило детективных переживаний в Лесном. Он до сих пор не оправился от потрясения.

Честно говоря, фешенебельных антикварных салонов Никита еще ни разу за всю свою оперативную практику не посещал. Случая такого не выпадало. Когда он вместе с двумя сотрудниками отдела убийств приехал в Сивцев Вражек (тихий, чистенький, заставленный иномарками, отмытый дождем), было одиннадцать часов дня. В антикварном салоне в такую рань не было еще ни единого клиента, только персонал и охрана.

Салон внутри отчего-то напомнил Никите музыкальный ящичек с секретом. Видел он такие в музее, старинные. Полочки, витрины, а в них финтифлюшки разные с прибамбасами – дорогие финтифлюшки, изящные, воплощение самой красоты и роскоши, но в принципе совершенно бесполезные, напрочь выпавшие из канвы времен.

В дверях Никиту встретил дюжий охранник. На удостоверение он отреагировал правильно – видно, сам был из отставников: «Вам старшего менеджера вызвать?» Никита сказал, что ему необходимо срочно поговорить с Анной Лыковой.

Охранник поднял трубку телефона на стойке рецепции: «Анна Николаевна, тут вас спрашивают. Нет, нет, это не ваш брат. Насчет него я все помню, не беспокойтесь. Это из уголовного розыска. К вам проводить? Пожалуйста, через зал и направо».

Замечание охранника о брате Никита отметил особо: судя по нему, Анна Лыкова со своим младшим братом не хотела встречаться. Было ли это нежелание результатом ссоры или же она боялась?

Когда Никита переступил порог небольшой светлой комнаты (стол, жалюзи на окнах, ноутбук, факс и толстые цветные каталоги антикварных аукционов на французском и английском), Анна Лыкова встретила его стоя. Она старалась казаться спокойной, но удавалось ей это плохо. Никиту поразили перемены в ее облике – эта странная, сквозившая во всех ее жестах, в словах, в чертах лица болезненная нервозность. Казалось, Анна то собирала всю себя в кулак, то отпускала, то вновь собирала накрепко, словно готовилась к какому-то отпору, к борьбе. Господи, с кем?

– Вы? – она явно узнала Колосова. – Вы хотели меня видеть? Что-то случилось? В Лесном, да?

– Убийство, – Никита и не собирался скрытничать.

– Он убит? – Лыкова пошатнулась. – Роман?!

В ее голосе, во всей ее хрупкой, как-то сразу словно пополам сломавшейся фигуре было столько неподдельного отчаяния, что у Никиты дрогнуло сердце. И жаль ее стало – так жаль. А к жалости тут же примешалась злость, досада, обида. Салтыков стал почти неприятен из-за того только, что здесь, в этом шкатулочном, антикварном мирке, его (несмотря ни на что!) так любили, так горевали о нем. «Черт! – подумал Никита. – Чтоб вас всех…»

– Я знала, я знала, что именно этим все кончится!

– Да жив ваш Салтыков, вы уж так сильно не убивайтесь, – Никита решил быть грубым, неделикатным. Неделикатность порой горькое, зато действенное лекарство. – Убили не его, а Марину Ткач, сожительницу Малявина.

В широко раскрытых глазах Анны Лыковой застыли слезы, страх и непонимание.

– Салтыков жив, здоровехонек. Вчера только ко мне в отделение за пацаном своим приезжал, за Изумрудовым, – повторил Никита. – А убили Марину Ткач.

– Ма…рину? Как Марину?

– Да вот так. А где ваш брат? Мне бы и ему надо пару вопросов задать.

Она ответила не сразу. Никита видел: в ней словно опять что-то изменилось, собралось в кулак, мобилизовалось и вместе с тем наглухо, намертво закрылось.

– Я не знаю. Наверное, он дома.

– Нет его дома. Кстати, вы тоже дома у себя что-то совсем не появляетесь.

– Я гостила у школьной подруги.

– И ночевали сегодня тоже у подруги?

– Да.

– И вчера?

– Да.

– И позавчера?

– Что позавчера?

– Где вы были?

– В Лесном, вы же видели, сами туда приезжали.

– Вы уехали оттуда.

– Конечно, я уехала.

– Вместе с вашим братом?

Она низко наклонила голову.

– Что вам от меня надо?

– Мне надо знать, где вы были в ночь со среды на четверг и утром до десяти часов.

– Я… я была дома. Мы вернулись из Лесного домой.

– С вашим братом? Вы же только что сказали, что были у школьной подруги.

Она склонила голову еще ниже. Каштановые волосы ее были густы и переливались на свету теплым, шелковистым сиянием.

– А что же вы тогда делали на дороге? – спросил Никита.

– На какой дороге?

– Да на той, что из Лесного в Тутыши ведет. Ночью. Бежали, словно за вами волки гнались.

– Откуда… вы это знаете? – голос ее был тихий, безжизненный.

– Свидетели вас видели. Опознали. Было это в ночь перед убийством. Ваша машина стояла на обочине. Машина вашего брата. У вас с ним что-то произошло?

Он не думал, что этот вопрос – самый что ни на есть протокольный – произведет такой ошеломляющий эффект.

– Я не стану ничего говорить! Не стану, слышите? Уходите!

– То есть как это уходите? Я дело о трех убийствах расследую.

– Убирайтесь прочь отсюда!!

– Уберемся вместе, – Никита подошел к ней. Тут у него сработал мобильный: сотрудник, оставшийся в машине у входа, сообщил, что только что у антикварного салона остановился «Форд» Ивана Лыкова. Лыков за рулем.

– Уберемся вместе, – повторил Никита и взял Анну Лыкову под руку. – Придется в таком случае проехать в управление.

Он ждал, что она будет возражать, сопротивляться, опять кричать, может быть, снова плакать. Но она вырвала свою руку, взяла из ящика стола сумку, из шкафа-купе плащ (Никита сразу заметил на нем следы засохшей глины):

– Идемте. Только я все равно ничего не буду говорить.

Сопровождаемые удивленными взглядами персонала салона, они вышли на улицу. Никита быстро посадил Лыкову в машину – краем глаза он засек и «Форд» на углу, и движение в нем.

Поехали на Никитский в главк.

– Эскорт за нами, Никита Михайлович, – сразу же сообщили оперативники. Никита оглянулся: «Форд» Лыкова, забрызганный «до ушей» грязью, шел сзади, точно пришитый.

Въехали через ворота во внутренний двор главка. Оперативники повели Анну в кабинет, а Никита ринулся к проходной. Иван Лыков был уже там.

– Как это не пропустите? – гремел на весь вестибюль его голос. – У меня сестру сюда забрали. Откуда я знаю кто? Начальника давай вызывай сюда!

– Майор Колосов, уголовный розыск, отдел убийств, – представился Никита, подходя. – Пропустите гражданина, это ко мне.

Ивана Лыкова он видел на оперативных фото в ОРД, да и в Лесном мельком, когда увозил оттуда Изумрудова. Тогда он его особенно не разглядывал, некогда было. Зато сейчас…

Лыков, оказывается, был примерно одного с ним роста. Широкоплечий, мускулистый. Весь на взводе, как тугая пружина. На губе – шрам, в ухе – серьга. Кисти рук широкие. На костяшках пальцев и на ребре ладоней – мозоли. Очень характерные для каратиста. С Анной у них внешне вроде бы не было ни малейшего сходства: он блондин, она темная шатенка, он здоровый кирпич, она хрупкая, худенькая. Он моложе, она старше. И все же чем-то они были ужасно похожи друг на друга…

– Где моя сестра? Зачем ее сюда привезли? – Лыков сразу пошел напролом.

– Мы должны допросить ее в качестве свидетеля по делу о трех убийствах в небезызвестном вам Лесном.

– О трех? Уже?!

– Уже, – Никита смотрел на Лыкова в упор. – А вы, конечно, не знали, что в Лесном убита Марина Ткач?

– Не знал, – Лыков выпрямился. – Я не знал. А сестра моя здесь при чем? Аня при чем?

– Мы опрашиваем всех свидетелей. Вы были в Лесном накануне убийства.

– Ну и вы там были. Ну и что? – Лыков усмехнулся.

– Что у вас с сестрой произошло в тот вечер? Ссора, скандал? – Никите надоела эта игра в недомолвки: он тоже решил идти напролом. Как два ледокола, они шли навстречу друг другу.

– В какой еще тот вечер?

– В тот самый, когда вы вдвоем с сестрой уехали из Лесного. Когда на дороге остановились, фары погасили.

– Я на такие вопросы не отвечаю.

– Ах, вы не отвечаете. Ты не отвечаешь… Ладно. Тогда твою сестру спросим. А ты давай вали отсюда, голову мне не морочь, – Никита кивнул патрульному на КПП. – Проводите гражданина.

– Да погоди ты, – Лыков схватил его за руку. – Слушай, опер, не туда ты гребешь, понял, нет? Не туда. Сестру, Аньку, не трогай, она ни при чем, ничего не знает. Понял? Ничего. Она вообще святая. Отпусти ее. Допрашивать тебе надо – на, допрашивай меня. Только это… ты сказал, бабу Малявина там, в Лесном, пристукнули, да? Овдовел, значит, Григорич наш, – Лыков покачал головой. – Какой камушек у него с шеи свалился… Драгоценный камушек… Ладно, я все понял. Она убита. А вот он я, допрашивайте меня, раз вам надо, только Аньку отпустите. Тотчас же, чтоб я это видел!

– Ты что, парень, больной? Рехнулся, что ли? – спросил Никита жестко. – А если я скажу, что мы подозреваем твою сестру в убийствах?

– Я понимаю. Что я, глупый? Тебе, опер, бесполезно объяснять, что она невиновна, что она ни при чем. Вы, менты, на любого сто собак повесите, лишь бы дело спихнуть, даже на женщину, – Лыков нес всю эту странную околесицу как в лихорадке. – Я тебе по-другому скажу. Хочешь? Ты ее сейчас отпускаешь, а я все беру. Все, что у вас там есть. Все это дерьмо, не глядя. Слово даю.

– Убийства?

– Мне все равно, что там у вас, а ее отпусти.

– Больной, – Никита покачал головой. – Ну, больной.

– Слушай, – Лыков приблизился к нему вплотную. – Ну будь человеком. Ну отпусти ее, прошу тебя. Она не виновна ни в чем, я клянусь. Я тоже ни при чем, но это уже неважно. Какая тебе разница? Если тебе для галочки посадить надо кого-то на пару с Лехой Изумрудовым, сажай меня. Только Аньку отпусти, слышишь? Не то я…

– Что?

Лыков мотнул головой, словно над ним кружила ядовитая оса.

– Что произошло у вас ночью на дороге? – спросил Никита после паузы.

– Это долго объяснять. Я сглупил, я виноват. Я ее обидел. Больше ничего не скажу – не могу. К убийству это отношения не имеет. Это наши дела. Семейные. Жизнью тебе клянусь.

Никита вспомнил, что ему о Лыкове говорил Мещерский, но… Если и есть на свете маньяки, этот Ваня Лыков, судя по выражению его лица сейчас, – типичнейший их представитель.

– Хорошо, пойдем. Подождешь в коридоре, потом поговорим, – сказал он.

Никита повел Лыкова по переходам и лестнице в пристройку розыска. Оставил ждать у зарешеченного окна: пока Анна здесь, никуда он не денется.

Анна сидела в кабинете – в том самом кабинете, на том же самом стуле, как и тогда при Салтыкове. Оперативник, бывший с ней (карауливший – это было сильно сказано), сразу вышел.

– Тут ваш брат за вами явился, – сказал ей Никита. – Прямо не знаю, как его утихомирить. С головой-то у него все в порядке? Грозится, если мы немедленно вас не отпустим, взять на себя все три убийства. Сознаться. Что делать-то будем, Анна Николаевна?

По ее застывшему лицу он понял, что спрашивает напрасно. Она не скажет, что надо делать. Не скажет. Не скажет…

Глава 29
«КУПОН СЧАСТЬЯ»

– День сегодня ясный какой. После таких затяжных дождей и надо же – солнце. И тепло как. Градусов шестнадцать есть?

– Наверное, – Катя, покидая дом, не подумала даже бросить взгляд на термометр и отвечала – лишь бы ответить. Они с Мещерским снова ехали в Лесное на этот раз выполнять конкретное «оперативное задание» – подстраховывать вопрос с охраной.

Салтыков свои намерения не забыл и позвонил Кате по поводу частного охранного агентства. Спустя час после этого звонка он уже беседовал с директором некой охранной фирмы «Страж», которая осуществляла, как было сказано в ее рекламном проспекте, «самый широкий спектр услуг». Салтыкова бравый директор фирмы «Страж» сразу же расположил к себе, и в течение последующих двух часов контракт по круглосуточной охране Лесного был подписан сроком на два месяца – до зимних холодов.

Столь быстро завязавшееся деловое сотрудничество Катю не удивило. Под видом охранников «Стража» Колосовым внедрялись в Лесное сотрудники отдела убийств. А уж что-что, а входить в доверие к представляющему оперативный интерес фигуранту они умели. «Страж» начинал в усадьбе свой первый рабочий день, и Салтыков выразил желание лично поблагодарить Катю за оказанную услугу.

Для пущей достоверности оперативной легенды в газете «Новости» даже был опубликован репортаж об успешной деятельности сотрудников «Стража» по оказанию охранно-детективных услуг клиентам. Катя состряпала эту «липу» по просьбе Колосова – специально для хозяина Лесного: пусть знает – он нанял настоящих профессионалов.

Самой главной задачей «Стража» было вести наблюдение за всем происходящим на территории усадьбы.

– Да, погода отличная, – продолжал Мещерский. – Вадик, когда сегодня утром на работу собирался, даже сказал… – он покосился на Катю: какова реакция? – Хорошая, сказал, Серега, погода. Мировая. В выходные можно будет за город махнуть.

– Мы уже с тобой за городом, – Катя взглянула в окно машины: поля, леса. – А еще что он сказал?

– Ничего. Он все больше молчит. Переживает. Знаешь, как он по тебе скучает?

– Неужели? – Катя делала вид, что все ее внимание теперь поглощает свежий номер газеты «Новости». – Ну и пускай переживает. Ему полезно.

– Катюша, я снова не хотел бы вмешиваться в ваши с ним отношения, но…

– Сережечка, ты веришь в купон счастья? – спросила Катя.

– Что? В какой купон? – Мещерский вздохнул: нет, видно, не удастся замолвить словечко о друге детства Кравченко. В конце концов, это их семейное дело – ссориться, мириться. Он прибавил скорость. Они уже подъезжали к Воздвиженскому. Эта дорога стала им обоим почти родной и одновременно успела уже осточертеть.

– Смотри, тут объявление в газете – «Купон счастья госпожи Андромеды», – громко прочла Катя. – «Не упустите шанс выполнить бесплатно и безвозмездно семь ваших самых заветных желаний. Перечень прилагается. Госпожа Андромеда делает вам этот подарок. Заполните купон с указанием ваших анкетных данных и адреса, укажите номера желаний и отошлите потомственной ясновидящей госпоже Андромеде. Вы увидите, что в самом ближайшем времени ваши желания исполнятся. Спешите!»

– Что за чушь такая? – поморщился Мещерский.

– Объявление. Тут и желания указаны: например, «хочу выиграть сто тысяч рублей», «хочу немедленно разбогатеть», «хочу выйти замуж за бизнесмена», – Катя шуршала газетой. – А вот и сам «купон счастья». Надо его вырезать и заполнить – всего-навсего.

– Бред какой-то. А кто дает такие объявления? Зачем? – Мещерский снова поморщился. Он хотел говорить с Катей о Кравченко и, конечно же, о деле, которое ждало их в Лесном, о важном серьезном деле, о Салтыкове, Лыковых, которые были допрошены Колосовым и, слава богу, отпущены, о своих подозрениях и сомнениях. А тут какая-то чепуха – «купон счастья»…

– А ты бы смог поверить в то, что желания твои, если их отослать с этим купоном счастья, исполнятся? – спросила Катя.

– Я? Ты что, смеешься?

– Нет, я не смеюсь. Я думаю: а кто-нибудь в такие вещи верит?

– Ну знаешь. Дураков хватает.

– А умных? – Катя вздохнула. – Если кто-то дает такие объявления, значит, он на что-то рассчитывает, надеется, иначе какой смысл? За одну рекламу сколько заплачено. Вот интересно, какой процент поверивших и написавших?

Мещерский хмыкнул: эх, Катя, Катенька! В сущности, что говорить? Ты, как ни крути, женщина – слабый, изменчивый пол. Отсюда и такие своеобразные защитные реакции.

– Ты прочел дневник? Весь? – спросила Катя после некоторого молчания. Они ехали не спеша. Шоссе серой лентой ложилось под колеса. Асфальт успел высохнуть. Лес по обеим сторонам дороги был расцвечен яркими красками осени.

– Я его просмотрел, пролистал, Никита мне дал с ним ознакомиться, – Мещерский пошарил в «бардачке», вытащил темные очки – солнце слепило глаза. – Трогательная исповедь юной гимназистки. Кстати, эта Милочка Салтыкова много там напридумывала. Например, эта история про князя Викентия Лыкова…

– И Нину Мещерскую, про которую Иван Лыков говорил?

– Она моя прапратетушка по отцовской линии. Между прочим, в нашей семье все рассказывалось совершенно по-другому. Про бестужевский клад, про заклятье, про условия и убийства никто ровным счетом ничего не слыхал. Говорили, что Нина просто бросила князя Викентия Лыкова ради Константина Салтыкова, старшего брата этой самой Милочки. Викентий Лыков не перенес измены и пустил себе пулю в лоб. То же самое и Ваня нам в тот раз рассказывал со свойственным ему колоритом.

– Милочка пишет в дневнике, что и она тоже так думала, а вот их управляющий…

– Катя, хочешь знать мое мнение? – спросил Мещерский. – Этой девочке в тринадцатом году было всего шестнадцать лет. Она записывала в дневник то, что может быть важно и занимательно именно в этом возрасте. В пору тинейджерства, скажем так. В эти годы не рассуждают, не сомневаются, а принимают многое за чистую монету. Верят, вполне искренне верят, а затем разочаровываются в этой своей слепой вере. Так было и будет. Ты вспомни себя – какая ты сама была в девятом классе?

– Сережа, мне кажется, я этого уже не помню, – Катя усмехнулась.

– Зато я помню. И тебя помню, и себя, дурака, и Вадьку. Как он на мопеде-то с обрыва сиганул! На даче-то! А у тебя была такая шерстяная ниточка на запястье с узелками – ты еще верила, что она что-то там приносит… не помню что… И еще у тебя был дневник с наклейками разными.

– Песенник. Тогда мы это называли – песенник. Все девчонки. Тексты Пугачевой туда записывали, потом Цоя, «Кино», «Алису», еще кого-то. А еще, помнишь, была такая игра – не купон счастья, а что-то вроде анкеты «Найди друга». Тогда мы поголовно эти анкеты заполняли и рассылали. Я и правда верила, что таким способом можно друзей найти, хоть в другом полушарии. Вера – это любопытная материя, Сережа.

– Особенно в таком возрасте, – улыбнулся Мещерский.

А в Лесном их ожидал сюрприз. На ступенях главного входа на фоне белых коринфских колонн играли музыканты – виолончель, альт, скрипка и флейта. Молодые совсем ребята, студенты консерватории.

Мещерский от растерянности и смущения едва не врезался в бочку с дождевой водой: как же это понимать? Позавчера только труп в овраге, страх, горе и слезы, а сегодня – пожалуйста вам – классический квартет исполняет Моцарта и Шнитке.

– Немного музыки и солнца, – громко возвестил Роман Валерьянович Салтыков, слушавший квартет на вольном воздухе. – Это специально для вас, мои дорогие, – он поздоровался с Мещерским, поцеловал руку Кате. – Спасибо, большое спасибо, Екатерина Сергеевна, голубчик, все устроилось как нельзя лучше. Сегодня рано утром прибыли на машине двое таких молодцов в бронежилетах. Очень, очень внушительный вид. И собака с ними, овчарка. Будут теперь охранять парк и окрестности. Я разместил их в павильоне «Зима».

– Разве охрана будет не с вами во флигеле? – спросила Катя.

– Нет, в доме их не будет.

– Но почему? – удивленно спросил Мещерский. – После таких событий мне кажется, что именно дом в ночное время нуждается в…

– В моем доме их не будет, – повторил Салтыков. – Они нас стеснят. Вполне достаточно того, что они займутся патрулированием парка.

– Он тоже с тобой согласен? – тихо спросил Мещерский, кивая: в конце аллеи появился Малявин. Он был в черном строгом костюме. Шел медленно, понуро, нехотя.

– С Денисом Григорьевичем мы это еще не обсуждали. Я не хочу докучать ему такими мелочами. Ему сейчас хуже, чем кому-либо. Такая утрата, – Салтыков покачал головой. – Он был болен эти дни. А тут у нас сразу все работы встали.

– Да? А я-то думал, что вы уже обследовали то подземелье под фундаментом павильона, – Мещерский невесело усмехнулся.

– Я пока приостановил все, – сказал Салтыков. – Не до этого сейчас. Потом возобновим, обследуем. Тебе нравится, как они играют? – он повернулся к музыкантам. – Какие виртуозы!

– Где ты их откопал?

– О, это в консерватории – заглянул случайно с приятелем из французского посольства. Он меня и познакомил. Молодежный квартет, победитель конкурса в Праге, – Салтыков разглядывал молодых музыкантов, как кукол – восхищенно и придирчиво. – Как всякие начинающие гении, они бедны, неустроенны… Я пригласил их сюда. Возможно, мы даже снимем с ними клип здесь, в декорациях усадьбы… Ты осуждаешь меня?

– Что ты, нет, – Мещерский потупился.

– Здесь было очень плохо все эти дни. Очень тяжело, понимаешь? Какое-то смертное оцепенение во всем, отчаяние, страх, недоверие и апатия… Прежде я так любил это место, а сейчас начал ловить себя на мысли, что… В общем, я не мог дальше этого выносить. А тут первое за эти дни радостное известие – освободили Алексиса, Лешеньку… Ну я и решил устроить маленький праздник. Эти мальчики – они очень музыкальны, очень талантливы… А в Лесном всегда звучала музыка. Здесь когда-то играл сам Гольденвейзер. А у прежних владельцев Лесного, князей Лыковых, говорят, даже был свой собственный роговой оркестр.

– Из крепостных? – спросила Катя.

– Да, конечно же, из крепостных… Сереженька, я тебя спросить хотел, а что Аня, она…

– Она снова работает в антикварном магазине. Это все, что я знаю, – сказал Мещерский. – Может быть, ты все-таки сам позвонишь ей?

– Непременно. Я и тогда хотел. Тогда… Как же все это… ужасно! Ведь было так хорошо, и вот, – Салтыков махнул рукой. – Вы устали с дороги. Екатерина, Катенька, прошу вас, чувствуйте себя как дома. Сегодня мы не станем больше говорить ни о смертях, ни об убийствах – сегодня будет только музыка. Друзья! – окликнул он уставших музыкантов! – Пожалуйста, продолжайте!

Осеннее солнце дробится в стеклах, играет огнями. Гроздья рябины, желто-багряный узор листвы. Один ясный погожий денек на недели дождей…

Подошел Малявин. Мещерский забормотал слова соболезнования. Малявин поздоровался с ними за руку, показал на музыкантов:

– Складно играют, как по нотам. Оригинально вы это придумали, Роман Валерьянович.

Катя разглядывала его украдкой: помятое лицо, потухший взгляд. Что было в этой его фразе? Одобрение или упрек, равнодушие или неприязнь?

Один, только один ясный погожий денек на сотни лет дождей…

А в гостиной ждал их еще один сюрприз – Леша Изумрудов собственной персоной. Дни, проведенные в предварительном заключении, не прошли для него даром. Увы, юный красавец выглядел сейчас неважно. Сидел на диване вместе со своим приятелем Валей Журавлевым, смотрел по телевизору фильм – ужастик по роману Стивена Кинга.

– Привет, – поздоровалась Катя. – Слава богу, вас отпустили. Все тут так переживали из-за вас, Леша.

Он посмотрел на нее, вздохнул, подвинулся, давая место.

– Изумруд, ты лучше расскажи, с кем ты в камере парился, – хмыкнул Валя.

– Да ну, вспоминать неохота, – красивые черты Леши Изумрудова исказила брезгливая гримаса.

– Ну интересно же, расскажи. Вам интересно, правда? – наклонился Валя Журавлев к Кате.

Она почувствовала исходивший от него запах пива – едва уловимый. Видно, молодое поколение этого дома спасалось от тягостной атмосферы своими средствами: ребята явно уже успели раздавить по банке «Туборга».

– Леша, расскажите, – поддержала Катя. – Если, конечно, вам это не тяжело.

Валя Журавлев убавил звук телевизора.

– Мне сейчас кажется, что все это было не со мной. Представляете, я сидел с настоящим психом, – Изумрудов скривил губы. Были они у него, как заметила Катя, пухлые и чувственные. – Я даже решил сначала, что он раньше в этой нашей больнице лечился, в дурдоме. Тварь редкая. Целыми днями рассказывал мне, как он перед здешними тетками голым, без трусов по улице бегал. Раздевался и пугал до полусмерти.

– Извращенец, – согласился Валя Журавлев. – А за что он сидел?

– Мне показалось, его за убийства арестовали.

– За убийства? – Валя покачал головой. – Ни фига себе. Во дают. А тебя тогда за что же? Где логика-то? Где у ментов мозги? Нету мозгов. Меня знаете как в прошлый раз допрашивали? – живо обернулся он к Кате. Было видно, что он рад любому новому собеседнику, чтобы поделиться, посплетничать.

– Как? – спросила Катя с искренним любопытством.

– Да круто, вот как, – Журавлев усмехнулся. – У меня живот пополам скрутило в тот день. Отравился я какой-то дрянью. С унитазом в обнимку все утро провел. Думаете, менты мне посочувствовали? Ни фига! Приехали двое – вот такие шкафы. Под потолок. Вытащили меня из туалета, давай вопросы мне бросать – что да как. А я чувствую – не могу, кончаюсь. Больше всего боялся – повезут они меня к себе, в отделение, как говорили, а я и уделаюсь весь по дороге. Ну тогда вообще – бери веревку и вешайся.

– Но все обошлось? – спросила Катя.

– Обошлось, но нервы мне как струны надорвали, – Журавлев потянулся к газете, которую Катя вытащила из сумки и словно невзначай положила на самое видное место. – А это что у вас? «Новости»? А я думал, с программой передач…

– Это для вашего Романа Валерьяновича, – пояснила Катя. – Там статья большая о том самом ЧОПе, что вас охранять будет.

– Меня в камере день и ночь сторожили, – голосом бывалого человек изрек Изумрудов. – То в «глазок» глянут, то кормушкой брякнут. А я все равно каждую ночь не спал. Боялся, что псих этот, Мячиков, сокамерник мой… Ну он же извращенец, мало ли что такому в голову придет, правда? И кого когда еще охрана спасла?

– А он что, Леха, к тебе действительно приставал? Домогался? – спросил Журавлев.

– Пошел ты. Я б ему так домогнулся – устал бы кувыркаться, – Изумрудов стиснул кулак. – Но все равно неприятно. Такая тварь заразная… Нет, что вы там ни говорите, а в тюрьме ничего хорошего нет, – он хотел подняться, но Катя удержала его:

– Леша, побудьте с нами, не уходите. Я вот сижу здесь и вспоминаю, как тогда, в тот вечер, покойная Марина Аркадьевна тут так же, как мы, сидела. Вот жизнь какая, а? Валя, вы, кажется, тоже тогда тут с ней были?

– Был, – Журавлев кивнул. – Она такая грустная стала… Знаешь, Леха, когда патрон тебя выручать помчался, она так что-то расстроилась, так расстроилась… Прямо сама не своя была. Я ей говорю: вам ли переживать из-за… В общем, забила бы на вас с патроном, и все. И кранты.

– Она была на редкость красивая женщина, – заметила Катя.

– Да, – Журавлев снова кивнул. – Я таких никогда раньше не видел.

Катя хотела пошутить: мол, какие твои годы – еще увидишь, встретишь, но ее внимание отвлек Изумрудов. Он взял газету, лениво пролистал ее и остановился на том самом объявлении о «купоне счастья».

– Журавль, смотри, – сказал он через мгновение. – Надо же… А давай напишем, а?

– Кому? – Валя Журавлев с любопытством уткнулся в газету. Прочел, поморщился, усмехнулся. – Этой ясновидящей Андромеде?

– А что? Обещает: исполню семь желаний. Бесплатно.

– А у меня семь не наберется. Одно есть. Ну, может, два, – Валя Журавлев отбросил газету. – Пишут же такую ересь.

– А вдруг? – Изумрудов расправил газету. – Скучно ведь. А так что мы теряем?

– Ничего мы не теряем. Но ведь обман все это, пошлый обман… Это ведь на почту надо тащиться, купон отправлять. И потом конверт искать, ножницы – вырезать, – Журавлев лениво потянулся.

– Сейчас я найду ножницы, – Леша легко сбросил свое гибкое, тренированное тело с дивана. – Хоть как-то оттянемся, а то такая скука… Эти еще играют, пиликают, – он подошел к окну, посмотрел на играющий квартет. – Козлы… Тоже мне Паганини выискались…

– А по-моему, мальчики очень одаренные, симпатичные, – заметила Катя.

– Вот и я тебе сказал – симпатяги, – усмехнулся Валя Журавлев. – Патрон умеет выбирать.

– Козлы… Ладно, сейчас ножницы принесу. Только, чур, я первый заполняю, желания мои.

– Да пожалуйста, – усмехнулся Валя.

Через пять минут они уже снова листали газету, вырезали купон, пересмеивались, толкали друг друга. Это было что-то вроде новой игры, и они отдавались ей азартно, совершенно по-детски. И так заразительно, что и Катя не выдержала, присоединилась. Начали вслух читать список желаний, обсуждали каждое:

– Не пишите вот это «хочу выиграть на бегах» – это ведь надо на ипподром ехать, – говорила Катя. – Иначе не исполнится.

– Точно, к черту ипподром… Леха, пиши лучше вот это: «Хочу выйти замуж за бизнесмена», – Валю душил смех.

– Пошел ты. Журавль, я тебе сказал…

– Что за шум? Ребята, чем вы тут занимаетесь? Во что-то играете?

Катя, Валя, Леша оторвались от «купона счастья» – в дверях гостиной стояла Долорес Дмитриевна и… Михаил Платонович Волков. Катя от неожиданности растерялась – кого-кого, а доктора Волкова увидеть здесь, в Лесном, в доме, она не ожидала. И не была готова к такой встрече. К такой несвоевременной и досадной встрече, грозящей проколом, провалом!

– Добрый день, молодые люди, – поздоровался Волков и… остановил свой взор на Кате. Он узнал ее – в его темных глазах сверкнула недобрая лукавая искорка.

– Вот познакомьтесь, это мой сын Валентин, – сказала Долорес Дмитриевна. – Это вот Алексей, да вы их знаете, видели уже. А это Екатерина…

– Сергеевна, – Катя ждала немедленного и неминуемого разоблачения. Краха всех оперативных надежд.

– Очень, очень приятно. Рад познакомиться, – темные огоньки в глазах Волкова так и мерцали. – Вы тоже музейный работник, надо думать? Реставратор?

– Я юрист, – ответила Катя. – А вы…

– Я приехал выразить самые искренние соболезнования Денису Григорьевичу Малявину. Узнал, что он здесь. Такой непоправимый удар, да… Я только сегодня из Москвы, – Волков обернулся к Долорес Дмитриевне. – И надо же, за несколько дней столько перемен… В поселке все только и говорят об этом новом убийстве.

– Вы не представляете, что мы пережили и переживаем, – Долорес Дмитриевна вздохнула. – Мы так давно с вами не виделись, Михаил Платонович. Моя Наташа о вас говорила. Бедная, бедная моя Наташа…