Текст книги "Молчание сфинкса"

Глава 18
МЕРИЛО ВЕРЫ

То, что у мужчин на все есть собственное мнение и своя логика, Катя знала всегда. Знала она и то, что порой спорить с этой логикой трудно – мужчины считают себя во всем абсолютно правыми. Они «бронзовеют» в своей правоте и непогрешимости, воображая себя истиной в последней инстанции.

Исключением (приятным) из этого правила был, пожалуй, только Сергей Мещерский. Он был чересчур хорошо воспитан, чтобы «бронзоветь» и принимать себя всерьез. Но логикой был болен и он, правда, весьма оригинальной. Логикой Мещерского было… полное отрицание всякой логики во всех проявлениях материального мира. Особенно же в делах человеческих. Мещерский верил в созидающий мир Хаос. А еще он верил в так называемые импульсы – эмоциональные, активно влияющие на реальную действительность. Он считал, что так, как должно быть по логике вещей, не бывает никогда. А поэтому…

Поэтому, наверное, суждения и выводы его часто бывали парадоксальны. И – вот странно, но Катя нередко убеждалась в этом лично – совсем недалеки от истины. И потом, ей всегда нравилось то, что Мещерский, даже если и настаивал на своем понимании вещей, и спорил, делал это всегда так мягко и деликатно, что спорить с ним было просто одно удовольствие.

С Никитой Колосовым все в этом плане было гораздо сложнее. Никита был мужчиной до мозга костей. Как часто Кате хотелось подчинить его, переубедить в чем-то, заставить его взглянуть на тот или иной факт другими глазами – чаще всего ее собственными! Иногда – очень редко – это ей удавалось. В основном же нет. Они спорили, и каждый оставался при своем. А потом проходило время, и они точно по мановению волшебной палочки «менялись», по меткому выражению Колосова, местами и… Опять спорили, не соглашались друг с другом. Доказывали, искали… И тайна, загадка, уголовное дело, убийство шаг за шагом постепенно поддавались пониманию, раскрытию.

Ну а Вадим Кравченко, «драгоценный В.А.», тоже был настоящим мужчиной. И от этих двоих отличался кардинально. У него было и мнение свое собственное, непогрешимое по любому вопросу, и логика своя, железная. Но с ним – и опять же вот странно-то! – Кате совсем не хотелось спорить, не хотелось и настаивать на своем, переубеждать. А если это и случалось (а случалось это очень часто, почти каждый день), она всегда в глубине души очень переживала и горько корила себя за несдержанность, за неуступчивость, за длинный язык. Корила, упрекала, но никогда не давала обожаемому «драгоценному» заметить эти свои переживания. Так подсказывала ей ее собственная логика, женский инстинкт.

Вышло так, что Никита Колосов зашел к ней в пресс-центр уже под конец рабочего дня – со всеми своими новостями. А потом, пока они говорили, позвонил и Мещерский – со своими. Был он ими встревожен и обескуражен до крайности.

– Чего такие дела по телефону обсуждать? – объявил он. – Приезжайте лучше с Никитой ко мне.

– Нет, нет, я не могу, – запротестовала Катя. – Мне сегодня надо домой. У меня дел полно. Вадик сегодня работает. Я убраться должна генерально. И потом, мне надо обед готовить, точнее, ужин… Точнее, завтрак, когда он утром с суток вернется.

– Да ты успеешь, Катюша! Мы на часок всего соберемся. Я тут в Южном порту до сих пор торчу, в баре завис. Миленький такой бар. Приезжайте, все обсудим не спеша. Я Никиту сто лет не видел. И потом, в конце-то концов, ты меня втянула в это дело! Передай трубку Никите, я скажу ему, как доехать.

И конечно, на этот раз вышло все по-ихнему.

– Сережа иногда чересчур увлекается, – заметила Катя в сердцах, когда они мчались в Южный порт. – Он, кажется, выпил лишнего.

Колосов улыбнулся. Лично он, кажется, не имел ничего против того, чтобы после насыщенного оперативными мероприятиями дня в Воздвиженском скоротать вечер в баре с друзьями. Встрече с Мещерским он был чертовски рад.

А потом они сидели в той же самой тесной кабинке на «поплавке», где до этого ночь напролет пил Иван Лыков. Мещерский и Колосов, сильно окрылившиеся после трех бокалов пльзеньского пива, говорили, говорили. А Катя украдкой, как вор, поглядывала на свои наручные часики: сколько же времени? Неужели уже девять вечера?! Дома у нее все брошено на произвол судьбы – пылесос, стиральная машина, рубашки и футболки «драгоценного», «книга о вкусной и здоровой пище», отбивные в морозилке. А она сидит в какой-то подозрительной портовой пивнушке и обсуждает (причем на полном серьезе) животрепещущие темы, одна из которых кладоискательство, а другая – навязчивый бред пациента психиатрической больницы, умершего более двадцати лет назад.

– Не нравится мне это дело, Сергей, – признался Никита Мещерскому, как до этого не раз он признавался и Кате.

– И мне оно тоже что-то перестало нравиться, Никита. И Лыков Ваня мне тоже что-то не понравился сегодня. – Мещерский покачал головой. – Вот здесь он сидел, на этом же самом месте. И был, ты, Никита, не представляешь, просто сам на себя непохожий. Никогда раньше я не думал, что он может всерьез обсуждать такие вещи, про которые мне говорил. И что он способен вот так по-хамски разговаривать с сестрой. Они ведь выросли вместе, всегда были очень близки, дружны. Они рано потеряли родителей. Аня всегда так заботилась о Ваньке! И он всегда, насколько я помню, заботился о ней. Был так ей предан!

– А у него есть девушка? – спросила Катя, отрываясь от собственных невеселых мыслей.

– Понятия не имею. Наверное. Ты ведь его видела – чтобы у такого и не было девушки? Но я не в курсе, а поэтому, – Мещерский развел руками, – никаких сплетен. Я же тебе говорил: мы давно с ним не виделись и встретились случайно. И даже не здесь, в Москве, а на Невском.

– Из таких вот случайностей порой вырастают целые истории, – заметила Катя. – А как он воспринял известие об убийстве Филологовой?

– Да практически никак, – Мещерский нахмурился. – Ну, положим, и я дурака свалял. Начал врать ему. Он мог догадаться. Он сразу начал рассказывать про бестужевский клад и буквально облил ядом беднягу Романа.

– Я еще в Лесном заметила, что Лыков не любит Салтыкова, – сказала Катя. – И по-моему, Сережа, это… Ладно, я тоже не буду пустыми догадками вас грузить. Никита, – она строго обратилась к Колосову, – а вот скажи мне, зачем ты позволил Анне Лыковой присутствовать на допросе Салтыкова, а?

– Мне захотелось понять, почему она мне солгала, представившись его переводчицей.

– И ты это понял?

– Мне показалось, что она… красивая женщина, Сережа, – Колосов обратился к Мещерскому. – Тоже родственница твоя? Завидую. Короче, Катя, – он повернулся к Кате, – мне показалось, что она к Салтыкову неравнодушна. Я, правда, плохой эксперт в таких делах. Это больше по вашей части, по женской, – он вздохнул. – Вы это сразу сечете. В общем, ощущение у меня было такое – любовь у нее к нему.

– Любовь? – Мещерский удивленно захлопал глазами. – У Ани? Тебе так показалось? М-да… Ну тогда я не знаю. В принципе, Романа Салтыкова есть за что полюбить, конечно, но… Но он ведь женат, дети у него… Ужасно, что все они, в Лесном, оказались замешаны в деле об убийствах. И еще этот параноидальный бред с поисками клада… Салтыков богатый человек. Он и так все уже имеет и здесь, и за границей. И потом, он умный человек, вы понимаете? Очень умный, трезвый. Несмотря на всю свою пылкость, весь романтизм, он – человек дела. И чтобы он всерьез мог заняться поисками сокровищ? Я допускаю, что Ваня Лыков по страстности, неуемности своего темперамента мог влипнуть в нечто подобное. Мог! Авантюризм у него в крови. Лыковы все бешеные были, на шести шагах через платок стрелялись. И потом, Ванька сейчас, судя по всему, сильно на мели. Я даже не знаю толком, работает ли он. Аня работает, зарабатывает, а он… Но все равно – все это так дико…

– Лыков постоянно нигде не работает, – заметил Колосов. – Мы справки начали наводить, уж извини.

– Ну вот, – Мещерский поник. – Черт, как же все это неприятно. Насчет Ивана я еще допускаю, чтобы он в черные археологи подался. Но чтобы Салтыков этим занялся – нет, хоть зарежь меня. В это я не верю. Отказываюсь верить.

– Знаешь, Сережа, я прежде тоже как-то от всего этого отмахивался. Катя вот мне рассказывала – легенда, сокровища, пятое-десятое… – Колосов встретился глазами с Катей. – Я даже эту фигню в расчет не брал, но…

– Что? – спросила Катя с любопытством. – Что-то изменилось?

– Металлоискатель на сцене появился. Вот что изменилось. – Колосов крутил на столике пустой пивной стакан. – Металлоискатель… Видели бы вы его. Я специально с нашими спецами из оперативно-технического управления проконсультировался. Это не просто магнитная «пищалка» для профанов. Это новейшее многофункциональное устройство. Стоит, между прочим, на нашем рынке от восьми до десяти тысяч баксов в зависимости от комплектации.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Мещерский.

– Я хочу сказать, что этот металлоискатель и стал для меня своеобразным пунктом поворота. Мерилом веры, если хотите, – Колосов вздохнул. – Если бы все это была игра, любительство или чья-то прихоть, купили бы оборудование подешевле и попроще. Не такое навороченное и профессиональное, понимаете?

– Салтыков может себе позволить дорогие игрушки.

– Авто – да, допускаю, самолет даже – пусть, – Колосов стукнул ладонью по столу, – но ты же сам говоришь – он человек дела, бизнесмен. Такие зря на ветер денег не бросают. И бесполезных вещей не приобретают. Они точно знают, что, зачем и почем.

– Значит, металлоискатель убедил тебя, что бестужевский клад все-таки существует? – спросила Катя.

– Он меня убедил… почти уже убедил, что в Лесном есть люди, которые верят в то, что он существует. И сегодняшние откровения Лыкова – лишнее тому подтверждение.

– Ну а Малявин, у которого ты непосредственно и обнаружил его в багажнике? Он ведь категорически отрицал, что…

– Катя, он кричал и разорялся, что все это чушь и брехня, но… – Колосов помолчал, – орал как-то уж чересчур. Слишком уж открещивался от всего – и от этой дорогой вещицы, и от Салтыкова, своего нанимателя. Разыгрывал передо мной полное неверие и полный собственный нейтралитет. А выходило фальшиво.

– Но как же все это может быть связано с убийствами отца Дмитрия и Филологовой? – спросила Катя. – Как, по-твоему? У тебя какие-то мысли появились?

Колосов молчал.

– А как быть с тем, что наговорил тебе этот психиатр? – растерянно спросил Мещерский. – Это вообще что-то нереальное.

– Почему это нереальное? – Колосов усмехнулся криво. – Убийство-то в Лесном было в ноябре 82-го. Больной Кибалко убил главврача Луговского. Это вполне реальный, достоверный факт.

– Но мотив этого убийства, названный психиатром… Голоса…

– Психически больные, как они сами это часто говорят, слышат некие голоса, заставляющие их делать то или другое, в том числе и убивать, – заметила Катя. – И ты сам это, Сережечка, отлично знаешь. Сколько таких случаев! Вот в Швеции женщину-министра убили. Убийца объяснил все голосами – сделал, как они велели.

– Чушь все это. Притворяются они, – Мещерский брезгливо поморщился. – Все это не доказано, это домыслы. Но не в этом сейчас дело… Ну я не знаю, ребята. Это все так странно. Просто фантасмагория какая-то!

– Значит, тебя заинтересовала степень их веры в легенду? – спросила Катя Колосова после некоторого молчания. – Вот уж не думала, что ты об этом заговоришь… Кто угодно, Никита, но только не ты.

– Почему это? – спросил Колосов.

– Да так, – Катя пожала плечами. – Но нам-то что с Сережей теперь делать в этой ситуации? Ехать в Лесное или не ехать?

– Ехать, – твердо сказал Колосов. – Обязательно. Сережа, ты поможешь?

– Конечно, зачем спрашивать? – Мещерский начал горячиться. – Я и Роману Салтыкову чисто по-человечески хочу помочь. Прояснить все. И Ане. И хочу сказать тебе, Никита, они глубоко порядочные люди, уверяю тебя. Иван тоже парень неплохой. Отчаянный, правда, силу свою иногда не соизмеряет, но… В общем, я готов помочь разобраться в этом деле. Когда нам с Катюшей ехать? У меня в делах сейчас на фирме застой полный, ничего срочного. Так что смело располагай мной.

– Я думаю, вам лучше всего появиться в Лесном, когда туда и мы с Кулешовым нагрянем. В отделение выдернем этого пацана – Изумрудова, которого так кстати вдруг «вспомнил» Волков.

– Ты хочешь его задержать? – спросила Катя тревожно.

– Я хочу его допросить. Узнать, зачем он приходил к отцу Дмитрию в тот день. Сейчас на данном этапе это самое главное. Мы приедем забирать Изумрудова. Поведем себя как утюги, – Колосов усмехнулся. – Немного всколыхнем атмосферу.

– Никита, только я тебя прошу… – испугался Мещерский.

– Легонько, Сережа, легонько, в интересах дела исключительно. В критические моменты как раз ярче всего и высвечиваются характеры и обостряются противоречия. Классический ведь пассаж, – Колосов покосился на Катю. – Мы их слегка проутюжим, а вы понаблюдаете их реакцию. Как они воспримут наше вторжение. Кто испугается, кто запаникует. В прошлый раз, когда мы туда явились, там одного, Журавлева, чуть с горшка не сдуло.

– От таких подробностей меня уволь, – Катя состроила гримаску – фу! – И когда же ты намерен выдергивать Изумрудова?

– Как только узнаю наверняка, что Салтыков в Лесном. Честно говоря, он меня больше остальных интересует.

– Почему? – спросил Мещерский. – Ты его все-таки подозреваешь?

– Я подозреваю всех и никого, Серега. Эхма! – Колосов сокрушенно покачал головой. – Когда такое было-то, а? Дожили, называется, доработались в славном краснознаменном и легендарном областном уголовном розыске – всех и никого! Салтыков после нашей с ним встречи мне очень любопытен и пока непонятен. Ясно лишь то, что он главная направляющая всего, что происходит в Лесном.

– Ты имеешь в виду реставрацию усадьбы?

– И реставрацию, и эти фокусы с осушением парка. И воскрешение старых легенд… Интересный человек этот твой родич, Сережа.

– А остальные там тебе менее интересны? – задумчиво спросила Катя.

– Я не знаю, – Колосов вздохнул. – Суди об этом сама.

Глава 19
ОТСТОЙ

Плохо стало в доме. Ой, плохо. Отстой, полный отстой! Леша Изумрудов ощущал это всем своим существом – и умом, и сердцем, и кожей. О смерти в доме не говорили. Но все ощущали ее присутствие.

Леша Изумрудов, со школьных лет писавший стихи, сравнивал жизнь человеческую с искрой, вспыхнувшей и погасшей. Сравнение было избитым, но он этого не замечал. Наверное, потому, что собственную тлеющую искорку внутри себя он ощущал почти реально. И всячески старался поддержать ее горение. Поддержать любыми доступными способами, вплоть до самых радикальных.

До недавнего времени свою жизнь в Лесном и близкую дружбу с Романом Валерьяновичем Салтыковым он считал редкой удачей. Прежде ему везло не всегда и не во всем. С семнадцати лет он пытался жить так, как подсказывали ему его желания и возможности. Но получалось это не ахти как, потому что желания сильно опережали возможности.

Леша Изумрудов перебрался в Питер из Выборга, где родился, вырос и закончил школу, где учился играть в клубном музыкальном кружке на фортепьяно и гитаре. Перебрался в надежде устроиться в какую-нибудь начинающую молодежную рок-группу, пусть и не раскрученную, но продвинутую. За хорошие музыкальные данные его с ходу взяли сразу в две. Но питерские рокеры были нищие, как церковные крысы. У них не было пока ни спонсоров, ни приличной аппаратуры, ни приглашений в ночные клубы. И случилось так, что на этом отрезке своей молодой жизни Леша Изумрудов от всех городских соблазнов вкусил лишь горечь разочарования. Питался в основном сухими суповыми концентратами и китайской лапшой из пакетиков и, когда все это стало у него поперек горла, решил, что так существовать больше нельзя, и начал искать иные пути, по мере сил приспосабливаясь к окружающему неласковому миру.

Объявление в интернетовском чате с фотографией в полный рост свело его с рекламным агентством «Балтия». Однако предложение, поступившее оттуда, не было связано ни с рекламированием товаров, ни с демонстрацией одежды.

В принципе, до этого момента Леша Изумрудов не рассматривал свою внешность как нечто такое, что поможет ему как-то устроиться и пробиться наверх. Но в «Балтии» сидели дальновидные многоопытные деловые циники. И они сразу сбили с Леши Изумрудова этот постмладенческий флер невинности, объяснив все по буквам: вот так и вот так. Вот так одна ставка в у.е., а вот так – совсем другая.

Но с Салтыковым Леша познакомился не через агентство. Случай свел их или судьба – как знать? Словно в безбрежном океане отыскали они друг друга в Интернете. Салтыков в каждый свой приезд в Россию из Франции обязательно посещал Северную Пальмиру. Программа у него была обширной – Эрмитаж, Мариинский театр, филармония, Царское Село, Петергоф, где его предок некогда был так счастлив объятьями юной Екатерины. И непременно Михайловский замок. Салтыков изыскивал возможности его посещения, даже когда он был закрыт для туристов. В роду Салтыковых среди многочисленных легенд жил и миф о прямом родстве с Павлом Первым.

Михайловский замок в Петербурге, как и Лесное под Москвой, всегда притягивали Салтыкова как магнитом.

В Интернете он с завидной настойчивостью искал для себя «спутника и друга, молодого, интеллигентного, обладающего вкусом и тактом, привлекательного внешне и желательно блондина, чтобы разделить всю сладость путешествия по Северной Пальмире и приятно провести время».

Когда они вот так случайно встретились в Петербурге год назад, Леша Изумрудов и не предполагал, что это начало больших перемен в его маленькой жизни. Понимать он начал, когда они с Салтыковым переехали сначала в Москву, потом в Лесное и когда Салтыков объявил, что принял окончательное решение развестись с женой. Это были памятные дни для них обоих. Майские, июньские, июльские ночи, жаркие, слишком короткие…

Их было так отрадно и так больно вспоминать особенно теперь, когда нормальной жизни в Лесном практически не стало. Леша Изумрудов все чаще обращался мыслями к тому времени, когда здесь, в стенах усадьбы, была психиатрическая больница. Психушка. Все знали, что в этой больнице когда-то было совершено убийство. Леша Изумрудов порой пытался представить себе, как именно это было, где – в центральной ли части дома, в левом ли флигеле, где все еще продолжались реставрационные работы, или же…

Однажды ночью он проснулся от странного ощущения. Ему приснился кошмар, но он никак не мог его вспомнить, хотя и пытался. Напрягал память изо всех сил. Сосредоточивался – казалось, это так важно, просто необходимо. Казалось – вот-вот он уловит то, что ускользало, увидит то, что видел перед тем, как очнулся в кромешной темноте с бешено колотящимся сердцем и испариной на лбу, но…

Сон не позволял вспомнить себя. Уходил. И это Лешу Изумрудова почему-то сильно беспокоило и даже пугало.

А затем несколько раз по ночам случалось так, что он опять и опять просыпался в холодном поту. Лежал, дышал, чутко прислушивался к тишине и темноте. Все чудилось ему – он не один в комнате. Вот скрипнет пол, колыхнется штора, хлопнет незакрытая форточка…

Но все было тихо в доме. И от этой могильной тишины сердце Леши начинало колотиться так, словно он, распростертый на кровати, полусонный и неподвижный, бежал, мчался как марафонец, спасаясь и прячась от кого-то. Кого?

Однажды он не выдержал этой ночной гонки – это было в такую же дождливую и непроглядную осеннюю ночь, – сделал над собой усилие. Буквально сбросив себя с постели, поднялся, вышел в коридор и… наткнулся в темноте на белую фигуру, безмолвно припавшую к соседней двери.

Леша пережил шок, но все разъяснилось мгновенно. Привидение обернулось Долорес Дмитриевной Журавлевой, одетой в белую ночную пижаму и шлепанцы. Она стояла у двери в комнату своего сына Вали.

Наутро Изумрудов рассказал обо всем приятелю. От Вальки у него не было секретов. Они как-то сразу подружились, сблизились. У Вальки был деятельный характер – по крайней мере, так считал Изумрудов. И еще его подкупало в Вальке то, что тот относился к нему абсолютно нормально, по-мужски, как к равному. Выслушав рассказ о ночном происшествии, Валька только хмыкнул и совершенно спокойно пояснил, что «мать сильно переживает, потому что догадывается о вас с патроном».

– Она и за меня поэтому боится, – сказал он насмешливо. – Как бы и меня патрон, когда тут, в Лесном бывает, не охмурил. Вот она и проверяет, где я ночью – у себя ли в кроватке бай-бай.

Несмотря на всю дружбу, это объяснение произвело на Лешу гнетущее впечатление. И он дал себе слово, что и с Журавлевой теперь будет вести себя предельно осторожно.

С женщинами вообще следовало быть начеку. Женщины, по мнению Изумрудова, вились вокруг Романа Валерьяновича как мясные мухи. С ними все было ясно. Они жужжали, гундосили, ныли о своей любви, а хотели денег и только денег. В них не было ничего высокого, благородного, жертвенного. Ничего привлекательного. И музыку современную продвинутую они не переваривали. Леша помнил, как зло отозвалась однажды покойная Наталья Павловна о его любимейшем клипе группы «Ногу свело». Он и Валька фанатели от «Ноги». Особенно от этой их песни – помните? «Люди больше не услышат наши юные смешные голоса…» Валька, например, мог раз по пятьдесят в день прокручивать этот диск, уплывая мыслями куда-то далеко-далеко…

Но то был Валька. А то были женщины. Они как курицы рылись в своем домашнем хозяйстве, в тряпках, в сплетнях, в мужиках, в диетах, модных журналах. Музыки, стихов, новых пьес они не понимали. И вообще в них было что-то такое, что Лешу отталкивало. Возможно, все они были заражены слепой жаждой обладания мужчиной и тем, что ему принадлежало.

А еще отталкивала, пугала Изумрудова женская ненависть. С ней он сталкивался и прежде не раз. Но в Лесном ему пришлось особенно солоно. У каждой обитательницы Лесного, как он считал, ненависть эта проявлялась по-разному. Покойная Филологова, например, внешне относилась к нему невозмутимо, но очень уж им командовала: принеси то, подай это, рабочие ждут, съезди за этим. Она помыкала им как рабом. Долорес Дмитриевна им тоже командовала вовсю и вдобавок еще «оберегала от его дурного влияния» Вальку. Может быть, ничего этого и не было на самом деле, но ему это чудилось, казалось, а значит…

Анна Лыкова – частый и желанный Салтыкову гость в Лесном, его просто не замечала. В упор не видела. А если и видела, то на долю секунды – не больше. «Привет, хорошая погода, где Роман Валерьянович?» – это было обычно все, чем она удостаивала его при встрече. А ведь именно к ней он ревновал Салтыкова сильнее и мучительнее всего.

Еще более частый гость в Лесном, почти ежедневный завсегдатай, Марина Аркадьевна Ткач тоже, как он считал, ненавидела его всеми фибрами души. Прежде тайно, а сейчас, после смерти Филологовой, открыто давала это ему почувствовать.

Леша знал, что и она маячит в Лесном только ради Салтыкова. И терялся в догадках – знает ли об этом Денис Малявин, чьей женой Марина Аркадьевна фактически была. А если знает, почему не положит этому конец? Почему не вмешается и, как мифический Персей, не срубит этой Медузе, этой обольстительной стервозной гидре, ее золотоволосую голову?

Правда, раньше с Мариной Аркадьевной открыто он не сталкивался. Возможно, что-то про них с Салтыковым она, как и всезнайка Долорес Дмитриевна, подозревала. Но возможно, не верила своим догадкам. Ведь женщины – и это Леша считал их непростительным минусом – в отличие от мужчин никогда не осмеливаются взглянуть прямо, без предрассудков в глаза реальности, а забивают себе голову разными фантазиями. А затем случилось так, что она их застукала. Момент был не самый подходящий: наутро после убийства Филологовой Марина Аркадьевна примчалась в Лесное ни свет ни заря – якобы потрясенная происшедшим. Якобы…

Леша не очень любил вспоминать, какое выражение приняло ее холеное лицо, когда она переступила порог офиса-кабинета, явно намереваясь броситься на шею Салтыкову со своими утешениями и соболезнованиями (ведь так поступают в такой трагический момент все они), и увидела их на диване вдвоем. Воспоминания ночи были все еще сильны у обоих. Им так не хотелось разлучаться ради соблюдения приличий – ведь день, этот ужасный послеубийственный день обещал быть тяжелым и жестоким. Поэтому они так старались быть особенно нежными друг с другом. Это было так естественно! Но не для женщины в лице дражайшей Марины Аркадьевны. Леша помнил, как она остолбенела на пороге кабинета, глядя на них. Словно шаровая молния поразила ее навылет. Они тоже молчали, сразу же отпрянув друг от друга. Потом Марина Аркадьевна попятилась, хрипло сказала «простите» и хлопнула дверью.

Изумрудов надеялся, что она тут же уедет, смоется из Лесного. Но она не уехала. Нет, она осталась завтракать! Обращение ее с Салтыковым вроде бы даже и не изменилось. А вот он, Леша, почувствовал за тем завтраком, когда все только и говорили об убийстве Натальи Павловны, а Долорес Дмитриевна безутешно рыдала за чашкой какао, что ему, лично ему с этой минуты объявлена Мариной Аркадьевной беспощадная война на полное истребление.

Люди больше не услышат наши юные смешные голоса. Теперь их слышат только небеса…

Музыка. Приглушенная музыка из колонок. Песня. Леша был рад ей. Без музыки, без «Ночных снайперов», без «Смысловых галлюцинаций», без этого божественного хита «Ноги» в Лесном в этом воцарившемся могильном отстое было бы совершенно невозможно существовать.

Музыка доносилась, конечно же, из комнаты Вальки. Леша хотел побыть у него. Но Валька был не один. Приоткрыв дверь, Леша увидел в комнате и Долорес Дмитриевну. Она сидела на диване рядом с сыном. За дни, прошедшие со смерти Филологовой, она сильно изменилась: осунулась, похудела. Стала какой-то рассеянной, суетливой, часто плакала и пила успокоительное.

– Валя, я тебя прошу, я умоляю… Мама тебя на коленях умоляет, – донесся до Изумрудова ее тревожный шепот.

– Ну, ма! Ну что ты в самом деле? Что я – маленький, что ли? – Валька был чем-то крайне недоволен.

– Валечка, я прошу тебя. Мама просит тебя. Ты видишь, что здесь творится. Убивают людей. Наташа вот погибла… Я прошу тебя – с территории усадьбы ни шагу. Не ходи никуда.

– И даже в магазин, что ли?

– Никуда. Слышишь?

– И в дом отдыха? Но там же Интернет-кафе! Ну, ма, ну ты что, совсем уже? Тут же от скуки подохнешь!

– Что за выражения, Валя? Следи за своей речью, – голос Долорес Дмитриевны звучал жалобно и плаксиво. – Если тебе дорого мое душевное спокойствие, если, наконец, ты меня любишь, ты… будешь на этот раз послушным. Слышишь? Я не разрешаю тебе никуда ходить! Пока не кончится весь этот ужас, пока милиция не поймает это чудовище…

– Да тут в этом вашем Лесном хуже, чем там, в деревне! – выпалил Валька. – Вы ж тут все ненормальные. От собственной тени шарахаетесь!

Леша со вздохом притворил дверь в комнату друга. Мать на Вальку наседает. А насчет теней он, в сущности, прав…

В этот час во всем большом доме было тихо. Работы в парке по-прежнему шли, на берегу пруда. Но как-то вяло. Утром Леша видел Малявина – тот был мрачнее тучи. Орал и ругался матом на рабочих. О чем-то долго совещался с Салтыковым в кабинете. Салтыков в Москву не уехал, остался. И Леша был этому несказанно рад. Более того – даже благодарен, так же как и музыке, которая жила, не умирала благодаря Вальке Журавлеву в этом отстое.

Если посмотреть в окно, можно было увидеть Романа Валерьяновича. В куртке, толстом свитере и твидовой английской панаме он прохаживался по аллее под руку с Анной Лыковой. Она приехала в Лесное одна на такси, без брата.

Если же спуститься вниз в гостиную, можно было бы увидеть и Марину Аркадьевну Ткач. Она сидела под праздно горящей в свете дня настольной лампой – бронзовый сатир, умыкающий нимфу. Курила – перед ней на столике стояла яшмовая пепельница, полная окурков. Что-то читала.

Завидев Изумрудова в дверях гостиной, быстро перевернула это «что-то» обложкой вверх. Леша успел заметить только, что это была вроде как толстая тетрадь. Переплет обтянут поблекшим от времени сиреневым атласом, испещренным пятнами.

– Тебе что здесь надо? – тихо спросила Марина Аркадьевна.

– Ничего, – Леша не знал, как себя теперь с ней держать.

– Поди скажи Салтыкову – только что звонил его родственник Сергей Мещерский, – Марина Аркадьевна кивнула на телефон на диване. – Он собирается приехать сюда. Спрашивал, удобно ли. Ну чего же ты застыл? Иди.