Текст книги "Молчание сфинкса"

Глава 20
ВНЕШНИЙ ФАКТОР

– Знаешь, а я бы тоже, наверное, все-таки не отказался от шанса найти легендарное сокровище, – объявил Сергей Мещерский Кате на следующий день уже на пути в Лесное. – Даже если бы этот шанс был один из тысячи, все равно бы, наверное, попробовал. Вчера я был, пожалуй, не прав. Даже если у человека есть все, что он хочет, он не устоит против такого шанса испытать судьбу. Все дело в азарте и во врожденной…

– Алчности? – подсказала Катя.

– Но Салтыков вовсе не алчен по натуре! – Мещерский покачал головой. – Нет, нет, я не об этом хотел сказать, а о его врожденной тяге к рискованным предприятиям. В его затею с возрождением усадьбы никто не верил, даже его отец считал это чистым сумасбродством. А он в это поверил, рискнул, взялся и почти уже воплотил свою мечту в жизнь. Может быть, так же обстоят дела и с поисками этого клада… А это что у нас такое? Посмотри-ка, Катюша, у нас на хвосте, кажется, кто-то завис, – Мещерский мельком глянул в боковое зеркало машины. – Я уж с самого поворота с шоссе на это чудо в перьях любуюсь.

Катя оглянулась: позади них на приличном расстоянии шел пыльный «Форд», помятый, видавший виды. Эту машину Катя уже однажды видела в Лесном.

– Иван Лыков на сельских ралли с препятствиями, – прокомментировал Мещерский, высунул руку в окно и показал догоняющему их Лыкову рожки «виктории».

Преследуемые по пятам таким «эскортом», они и зарулили на территорию усадьбы. Аллеи парка, старые липы с желтой мертвой листвой, пруды, лужи, пирамида бетонных блоков, сложенных на берегу, кучи гравия – все это промелькнуло перед Катей в мгновение ока и словно растаяло в осеннем сыром воздухе. И остался только дом – деревянные леса, слепые окна, темные потеки дождя на свежепобеленных коринфских колоннах.

На этот раз Салтыков встречал их не один. На шум машины он появился из боковой аллеи вместе с Анной. Они шли под руку, дружно, сплоченно, живо о чем-то между собой беседуя. Салтыков приветственно помахал Мещерскому. Подойдя, вежливо и непринужденно поздоровался с Катей. Тут же извинился, подхватил Мещерского под руку и повлек в дом – «на пару слов». По его взволнованному лицу Катя поняла, что речь у них с Мещерским пойдет сейчас не только об общих семейных новостях и реставрации усадьбы. Судя по всему, Салтыков воспринял этот неожиданный визит Мещерского как жест родственной поддержки в трудную минуту. И был за это ему признателен. Катю он оставил на попечении Анны.

– Быстро доехали? – спросила она, провожая Салтыкова взглядом. – Дорога сюда в будни намного свободнее, чем в выходные, правда?

Катя не успела ответить на этот чисто риторический вопрос. Во двор на бешеной скорости въехал помятый «Форд». Иван вышел, сильно хлопнув дверью. «Бедная дверь, – подумала Катя. – Так ей долго не продержаться». Лыков медленно направился к ним. Был он все в той же потертой кожаной куртке. И серьга его, что в прошлый раз так позабавила Катю, была на своем месте – в ухе. Но вот вид Ивана в этот раз был совсем не геройский. Пирата явно списали на берег. Или и того хуже – вот-вот должны были вздернуть на рее.

– Идемте чай пить с медом, – Анна сказала это Кате так, словно никакого пирата с серьгой и не было на свете.

– Привет, – Лыков подошел к ним вплотную.

– Здравствуйте, Иван, – Катя почувствовала себя чисто инстинктивно маленьким громоотводом. – А вы, оказывается, прямо за нами ехали. Я вашу машину сразу узнала. А мы с Сережей к Роману Валерьяновичу. Сережа настоял: поедем да поедем. У Романа Валерьяновича несчастье. Жуткое событие. Мне Сережа рассказал про убийство Натальи Павловны. Ведь всего каких-то три дня назад она тут была, жива-здорова, и вот нате вам. Как это ужасно, правда?

– Правда, – ответил ей Лыков, сверля глазами молчавшую сестру. – Аня, я… в общем, я здесь.

– Новость какая. Я вижу, не слепая. – Анна пожала плечами. – И дальше что?

– Ничего. Я просто приехал к тебе, – Иван через силу улыбнулся. – Вот. И вообще – я сволочь. И дурак.

Катя, разыгрывая святую простоту, с любопытством уставилась на него. Из рассказа Мещерского о встрече с Лыковым в баре она сделала собственные выводы. И сейчас смысл происходящего был ей ясен: Лыков явился в Лесное мириться с сестрой после ссоры. Однако Кате неясна была причина этой ссоры. Странен был и тон Лыкова. Не братский какой-то тон. В последней фразе, например, было все, что угодно, только не раскаяние.

– Иди-ка ты, Ваня, умойся, – устало сказала Анна. – На кого ты только похож? Катя, ну что же вы, идемте в дом, чаевничать.

За чаем – та же комната-столовая, как и в прошлый раз, тот же старинный овальный стол из карельской березы с тугой крахмальной скатертью, те же вазы с фруктами, только вот камин потушен, серый день сочится в окна, и один стул за столом навсегда уже останется незанятым – за чаем они оказались не одни. Приплелась, зябко кутаясь в шерстяную кофту, Долорес Дмитриевна, пришел ее сын Валя с плеером на груди, пришел Алексей Изумрудов. Он был только что из душа, пахло от него хвойным экстрактом и мятным лосьоном для тела. Из соседней со столовой гостиной чуть погодя появилась и Марина Ткач. Высокая и тонкая, как хлыст, замерла в дверях в изящной позе – как на портрете в обрамлении рамы: кашемировая темно-вишневая шаль Кензо свесилась до полу с плеча, глаза, затененные ресницами, сторожат всех, замечают все и одновременно уплывают куда-то вдаль в раздумье. Рядом с Катей был свободный стул, Марина Аркадьевна бесшумно пересекла столовую и уселась рядом.

– Простите, а вы кто по профессии? – спросила она Катю уже во время общей беседы, вяло перепархивавшей с одной темы на другую.

– Я юрист, – хоть в этом-то Катя решила пока их не обманывать.

– Да? Неужели? А вы какими вопросами занимаетесь?

– Да как вам сказать, Марина Аркадьевна, разными. И гражданскими делами, и уголовными… делами, – Катя улыбнулась ей ясной открытой улыбкой.

– Тут кое-кому как раз время к юристу обратиться, – усмехнулся сидевший напротив Валя Журавлев.

Катя подумала: «Надо же, а у паренька голос прорезался. В прошлый раз они с Изумрудовым за столом помалкивали, как пай-мальчики». В дверях столовой возникла мощная, овеянная трагикомической аурой фигура Ивана Лыкова. Приказу старшей сестры он послушно внял – умылся, скорее всего подставив голову, судя по мокрым взъерошенным волосам, прямо под кран в ванной. И куртку рокерскую, жесткую, пропахшую бензином, бросил где-то в холле.

– Ваня, рада вас видеть, садитесь вот сюда, – громко приветствовала его Марина Аркадьевна, приглашая быть соседом. – Я из окна видела, как вы подъехали. Валентин, передай чашку. Поживее. Ваня, вам как обычно – очень крепкий? Ваш фирменный чифирь?

– Мой чифирь, – неласково буркнул Лыков.

Он пил свой чай с таким видом, словно его этим душистым, ароматным английским чаем пытали. И все бросал взгляды на сестру – Катя силилась разгадать их смысл и не могла. Ее постоянно отвлекал Валя Журавлев – на него вдруг нашел разговорный стих, и к тому же он постоянно шуршал обертками от конфет, которые ел в неумеренном количестве. К середине чаепития в столовой появились и Салтыков с Мещерским.

– Не падай духом, все наладится, вот увидишь, – донесся до Кати заключительный аккорд их приватной родственной беседы. Бодрым голосом завзятого оптимиста это сказал Мещерский.

Салтыков грузно опустился на свое место за столом – место хозяина и главы. Долорес Дмитриевна заботливо налила ему горячего чая. Положила меда и виш-невого джема в хрустальную розетку. Но сладости Салтыкова не обрадовали. Лицо его было печальным.

– Я всегда был страстный противник всех этих замков и решеток, противник охраны, – сказал он тихо, – но обстоятельства вынуждают меня. После таких страшных событий я должен думать о нашей общей безопасности. Денис Григорьевич был совершенно прав, а я с ним спорил, – он обвел столовую взглядом и не увидел за столом Малявина. – А я с ним спорил. Зря… Плетью, как говорится, обуха не перешибешь. Это точно. Но я несколько по-иному все это себе представлял. Все это, – он плавно повел рукой вбок. – В Париже все, что происходит здесь, на Родине, видится совсем по-другому. Сережа, дорогой мой, ты понимаешь, о чем я?

– Я все понимаю. А ты не принимай все так близко к сердцу. Все образуется, – откликнулся Мещерский.

– Я решил по совету Сережи, – Салтыков тепло посмотрел в сторону Мещерского, – и по совету Дениса Григорьевича принять меры к… Нет, нет, никаких решеток на окнах не будет. И железных дверей тоже не будет. Сережа только что рассказал мне, что даже в Москве сейчас жители ставят у себя в квартирах железные двери… Это дикость, варварская дикость. Такого на Руси-матушке никогда не было! При Тушинском воре и тогда не бывало… И в Лесном этого не будет. Но я приму меры, не беспокойтесь. Я решил – я обращусь к услугам частного охранного агентства.

– Охрану наймете, Роман Валерьянович? – бойко спросил Валя Журавлев.

– Да, охрану. Двух, а может, и трех детективов с машиной. Завтра же позвоню в какое-нибудь толковое агентство.

– Вот Екатерина вам в этом, возможно, сумеет помочь, – сказала Марина Аркадьевна. – Мы тут все очень далеки от таких вопросов, а она, оказывается, юрист по профессии.

– Вы адвокат? – оживился Салтыков, оборачиваясь к Кате. – О, наши русские адвокаты. Я уже имел с ними дело, вам палец в рот не клади – откусите. Вы работаете в юридической фирме?

– Да, у нас довольно серьезная фирма, – подтвердила Катя, – со стажем. Я действительно могу помочь вам, Роман Валерьянович, я знаю несколько приличных охранных агентств. Обращаться на авось не стоит. Можно нарваться на жуликов и проходимцев.

– Это я уже понял. – Салтыков вздохнул. – Буду вам очень признателен.

– Вот мой телефон. Я постараюсь завтра же навести справки о стоимости их услуг, – Катя была сама любезность.

Мещерский смотрел на нее удивленно, однако не вмешивался. Объяснить свою ложь сейчас Катя ему не могла. Не могла сказать, что это реальный шанс внедрить в Лесное под видом частной охраны не одного, а сразу нескольких негласных информаторов. Колосов мог бы воспользоваться этим шансом.

– Ха! Кто так убивает, того никакая охрана не остановит, – хмыкнул Иван. – Я бы, Рома, дорогой, на твоем месте поступил бы не так.

– А как бы ты поступил? – вместо Салтыкова спросил Мещерский.

– А вот так, – Лыков полез в карман брюк и… брякнул на стол пистолет.

Звякнули чашки. Потом в столовой стало тихо-тихо. Валя Журавлев вытянул шею, напрягся, созерцая оружие. Катя тоже невольно подалась вперед. Это был вроде как «макаров»…

– Вот как бы я поступил. Кто сунется – тому пуля в лоб, – Лыков накрыл пистолет рукой. – А там суди меня бог и все ваши сто двадцать прокуроров. – Он поднял пистолет над столом.

Дуло уставилось прямо в грудь Салтыкова. Грохнул опрокинутый стул – это маленький Мещерский вскочил на ноги, точно подброшенный пружиной. Кто знает, что ему почудилось в словах своего дальнего родственника…

Лыков плавно нажал на курок и… из черной дырочки дула вырвался язычок синего пламени. Грозный с виду «макаров» оказался газовой зажигалкой. Обманкой. Салтыков поднес к губам чашку чая. Катя заметила, что рука его дрожит.

– Боже мой… Как вы нас напугали, разве можно так шутить? – выдавила Долорес Дмитриевна.

Красный от смущения Мещерский нагнулся поднимать стул с пола.

– Ты что, все еще пьян? – резко спросила брата Анна. – Не соображаешь, что делаешь?

И – Катя ясно прочла это по их лицам – неизвестно что произошло бы здесь, в этой комнате, за этим домашним чаем дальше. Обернулось бы все это грандиозным скандалом или же при всеобщей неловкости было бы спущено на тормозах. Узнать этого она так и не успела, потому что в дело внезапно вмешался внешний фактор.

Перед флигелем, взвизгнув натруженными тормозами, лихо затормозил милицейских «газик».

– Ой, а к нам снова менты! – звонко, тревожно объявил всей честной компании Валя Журавлев.

Помня обещание Колосова «проутюжить» Лесное, Катя приготовилась к худшему. Так бывает в самолете, когда объявляют: «Мы в зоне турбулентности. Пристегните ремни, пригнитесь».

Но в первые мгновения ничего такого не произошло. Салтыков поднялся из-за стола и как хозяин дома лично встретил Колосова и сопровождавших его (явно для солидности) двух оперативников в холле. В холл любопытной гурьбой вслед за ним высыпали и все домочадцы.

– Милости просим, пожалуйста, – Катя видела, что Салтыков, еще не совсем оправившийся от выходки Лыкова, за любезностью пытается скрыть тревогу. – Чем могу служить? Что-то случилось?

Катя мысленно сравнила его и Никиту. Как говорится – вода и камень, стихи и проза, лед и пламень – полнейшая противоположность во всем. Однако оба держат себя так, словно должны друг другу показать: а ты тут, брат, не очень, тут я распоряжаюсь. Колосов обвел мрачным взглядом сгрудившуюся в холле команду Лесного. На мгновение задержал этот свой роковой взор на Кате. Она быстро отвернулась – не рассмеяться бы.

– Вы скажите, не томите нас, молодой человек. Что-то опять произошло, да? – испуганно спросила Долорес Дмитриевна.

Колосов вперил взгляд в стоявшего рядом с ее сыном Валей Алексея Изумрудова. Улыбнулся (Катя поклясться была готова – улыбка была хищной, как у людоеда).

– И вы тут, – произнес он. – Очень хорошо. А мы как раз за вами, гражданин Изумрудов Алексей Андреевич. Прошу следовать за нами.

– Да что же все-таки случилось? – громко спросила Долорес Дмитриевна.

– Я думаю, гражданин Изумрудов догадывается, – зловеще ответил Колосов.

Леша метнул на Салтыкова испуганный умоляющий взгляд. Катя четко прочла в этом взгляде: СОС! Тону!

– Объясните нам, в чем дело, прошу вас, – сказал Салтыков.

– Простите великодушно, Роман Валерьянович, без комментариев. Гражданин Изумрудов должен сейчас поехать с нами.

– Куда? – тихо спросил Салтыков.

– Пока в отделение милиции. Дальнейшее зависит от правдивости и честности его показаний. Прокуратура, суд, тюрьма – мест много.

– Роман, я ничего не делал! – воскликнул Изумрудов.

Салтыков шагнул вперед, заслонил собой парня. Катя видела: Анна, все время державшаяся рядом с Салтыковым, пыталась его остановить, но он мягко отвел ее руку.

– Извольте объясниться, – отчеканил он со своим неподражаемым старопетербургским акцентом. – В чем вы обвиняете мальчика?

– Мальчика мы ни в чем не обвиняем. Пока что, – зловеще парировал Колосов. – У мальчика пока что мы хотим только выяснить обстоятельства убийства настоятеля местной церкви небезызвестного всем вам отца Дмитрия.

– Отца благочинного? – испуганно воскликнула Долорес Дмитриевна.

– Я ничего не делал, – Изумрудов схватился за Салтыкова, как утопающий за соломинку. – Ромочка, честное слово… Ромочка, верь мне, я никого не убивал!

Когда он выкрикнул это свое «Ромочка» – так жалобно и так ужасно по-женски, в холле что-то сразу изменилось. Катя ощутила это как перепад давления. Мещерский, видимо, тоже это почувствовал. Перевел изумленный взгляд с Изумрудова на Салтыкова.

– Вы не посмеете увезти его отсюда, – сказал Салтыков.

– Не посмеем? Мы, между прочим, уважаемый, при исполнении служебных обязанностей, – ледяным тоном отбрил его Колосов, давая понять: с политесом, с вежливостью покончено. – А противодействие – дело опасное, тем более для иностранца.

Но Салтыков ничуть не испугался. Положил на плечо Изумрудова руку, словно брал его под свою защиту.

– Да вам-то что до этого, Роман Валерьянович? – удивился Колосов. – С вами мы уже беседовали. Пока у нас к вам никаких новых вопросов нет.

– Вы не увезете его отсюда! – голос Салтыкова зазвенел. – Вы не посмеете. Это… это форменный большевизм – вот что это такое! Насилие! Вы не заберете его у меня!

– Роман! – это вырвалось у Анны.

– Ах, оставьте меня, Аня, оставьте! Вы не посмеете увезти моего мальчика!

– Ну-ка, пацан, руки, – скомандовал Колосов. Оперативники подхватили Изумрудова, и уже через секунду на его запястьях защелкнулись наручники. Колосов сам выбирал – новенькие, блестященькие!

– Нет, ни за что, я не дам, не позволю! Не смейте! – Салтыков попытался оттолкнуть от Изумрудова одного из оперативников. – Не трогайте его!

– Роман, тихо, тихо, ты что? Успокойся, – Мещерский протиснулся к нему, стараясь привести его в чувство. – Так нельзя. И вообще, тут не Франция… И там тоже так нельзя вести дела с полицией… Мы сейчас же позвоним твоему адвокату.

– К черту адвоката! – Салтыков гневно обернулся к Мещерскому. – Я не дам увезти моего дорогого мальчика, моего бесценного, единственного друга, мое сокровище! Он ни в чем не виноват. Кто угодно, только не Алексис! Я ручаюсь за него словом чести. Я внесу за него залог! Все, что угодно, только не увозите его, не забирайте его у меня!

Оперативники по знаку Колосова потащили упирающегося Лешу на улицу к машине. Салтыков, буквально волоча повиснувшего на нем маленького Мещерского, ринулся за ними, изрыгая проклятия на русском и французском. Следом бросилась Анна. Катя видела, как она тоже пыталась удержать Салтыкова. Но он уже без всяких церемоний оттолкнул ее.

Когда Изумрудова запихнули в «газик», Салтыков буквально прилип к его забрызганным грязью, зарешеченным дверям, снова что-то неистово выкрикивая по-французски. «Газик» тронулся, и он побежал за ним. Катя глазам своим не верила. Салтыков бежал, спотыкаясь о рытвины. В изнеможении остановился на середине парковой аллеи. Затем повернул назад и бросился к стоявшей во дворе машине Мещерского. Мещерский стремглав кинулся к нему. Катя смотрела на них – они спорили, убеждали друг друга, жестикулировали. Все было как в немом кино. Сели в машину – Мещерский за руль, Салтыков – рядом.

– Ха! – хмыкнул кто-то у нее за спиной. Она обернулась: это был Иван.

– Ха-ха, – повторил он, словно ворон каркнул. – Ха!

И вдруг его словно прорвало. Он согнулся пополам и разразился таким смехом…

– Прекрати! – крикнула Анна. Но он продолжал смеяться, смеяться, смеяться, не в силах остановиться.

Взревел мотор: машина Мещерского, взметая фонтан грязи из лужи, стартовала со двора, увозя с собой и Мещерского и Салтыкова – в отделение милиции в погоню за «газиком»-разлучником.

– Да что же это тут такое делается-то, а? – потрясенно прошептала Долорес Дмитриевна. – Какой-то вселенский содом просто, а не дом! Валя, Валечка, сыночек, ты где?

Долорес Дмитриевна, как всякая мать, пыталась оградить от этой новой, столь неожиданно грянувшей катастрофы свое самое дорогое – сына.

Катя увидела Валю Журавлева позже, когда уже вернулась в дом. Он сидел в гостиной, на валике дивана, боком, болтал ногой в кроссовке. Рядом, откинувшись на мягкую спинку дивана, сидела Марина Ткач. Правой рукой она закрывала глаза, словно оберегая их от электрического света и чужих нескромных взоров. В левой ее руке тлела сигарета.

– Да не переживайте вы из-за него так, – донесся до Кати голос Вали Журавлева – рассудительный и одновременно мягкий, дружеский. – Плюньте. Он с Лехой живет. У него ориентация другая. А вы, Марина, не расстраивайтесь. Вам ли, – как у Гайдая, помните? – вам ли быть в печали? Вы такая красивая… Я вот все смотрю на вас – вы прямо модель. Красивее всех тут у нас. И Аньки, и этой милашки, что с Мещерским приехала. Им всем до вас далеко. Вы у нас одна такая. Настоящая красавица.

Глава 21
ДИСПУТ

Такой реакции от Салтыкова не ожидал и Никита Колосов. Честно признаться, к такому повороту событий он был совершенно не готов. Вообще любовные мелодрамы были не по части уголовного розыска.

Алексея Изумрудова привезли в отделение милиции в Воздвиженское. И спустя четверть часа туда же примчался и Салтыков – взмыленный как лошадь и неистовый как торнадо. Сопровождал его Мещерский, мужественно игравший свою коварную роль до конца. Никита оставил им обоим на растерзание Кулешова. Он все же начальник ГОМ, ему и ложиться, как говорится, грудью на амбразуру. Пока в кулешовском кабинете гремела гроза и сверкали молнии, сам он тихонечко вывел через запасной выход скованного наручниками и совсем упавшего духом Изумрудова, посадил его в свою «девятку» и форменным образом увез – куда глаза глядят.

– Куда вы меня, куда? – раскудахтался испуганный Изумрудов, но Никита, продолжая играть свою коварную роль, на эти его жалкие вопросы не отвечал. Мрачно усмехался и знай жал на газ во всю железку.

Он доставил парня на то самое место, где было найдено тело священника. Обстановка здесь была самая подходящая: осенние дни коротки, смеркается рано. А тут еще тучки небесные… вечные странники, подвалили. Угрюмо было на пустынной сельской дороге. Угрюмо и неуютно.

– Узнаешь место, Алексей, как там тебя по батюшке – Андреич, что ли? – спросил Никита Изумрудова, закуривая.

В кармане у него лежала справка из информационного центра МВД, в которой черным по белому значилось, что Изумрудов Алексей Андреевич, уроженец г. Выборга, ранее не судим и к уголовной ответственности не привлекался. Жалкие эти сведения не грели душу. На Лешу Изумрудова, за освобождение которого потомственный аристократ граф Роман Валерьянович Салтыков бился с милицейскими бюрократами-утюгами как лев, никакого дельного, полезного компромата всеми принятыми оперативно-розыскными мерами добыто не было. Впрочем, как и на всех остальных фигурантов. И это Никиту страшно огорчало.

– Ну что воды в рот набрал? Место, я спрашиваю, узнаешь?

– Н-нет.

– Как это нет?

– Это… это, кажется, дорога на автобусную остановку и в Тутыши, – выдавил Изумрудов.

– Верно. И когда же ты был тут в последний раз? – Никита грозно нахмурился.

– Н-не знаю. Летом. Я на машине тут ехал. Потом еще на велике…

– На каком еще велике? Вы ж тогда с отцом Дмитрием пешком здесь шли.

– Да, правильно. Мы пешком, мы… – Изумрудов осекся, поднял растерянный взор свой на Колосова и…

– Выходи, – коротко скомандовал Никита.

– Зачем?

– Выходи, я сказал! – Никита вытолкнул парня из машины. Рывком выбрался сам. Эх, коли играть роль утюга, тогда уж в полную силу, смачно. Жаль, зрители не видят: кто в Лесном остался раны зализывать, а кто и в отделении милиции рубаху от Джордже Армани на себе рвет.

– Давай, показывай на месте, как ты его прикончил, – он сгреб Изумрудова за грудки. – Ну? Быстро показывай, как ты убил здесь священника!

– Я его не убивал! – завопил Изумрудов. И от этого заячьего вопля нежная изысканная красота его (на которую, исходя из уже известных обстоятельств, обратил внимание и Колосов) сразу как-то поблекла, полиняла. Изумрудов стал похож на плаксивую женщину с мальчишеской фигурой и мужской модной стрижкой.

– Нет смысла запираться. У нас есть свидетель, который тебя видел вместе с отцом Дмитрием в день убийства. Давай, давай, пацан, не зли меня. Колись, рассказывай, как дело было. Увидишь, сразу легче станет. И слезы высохнут. Давай на месте демонстрируй детально: что, где, как. А потом и к убийству вашей реставраторши Филологовой плавненько перейдем.

– Да вы что? – Изумрудов попятился, выставляя вперед скованные наручниками руки. Он словно защищался от надвигающегося на него Колосова.

– Будет легче, пацан. Вот увидишь. Ну?

– Но я никого не трогал!

– Будет хорошо, – интимным голосом демона-искусителя обещал Никита. – Кайфанем на пару, а?

– Я не убивал, это какая-то ужасная ошибка. Ваш свидетель ошибается. Он наговаривает на меня, врет!

«Ох, где-то я уже это слышал, – подумал Никита. – Не иначе как от этого… Журавленка в Лесном».

– Кто бы вам что ни говорил – не верьте. Он просто не мог меня здесь видеть, – Изумрудова несло в оправдательном экстазе. – Я ведь не идиот, я отлично помню тот день. Мы вечером с Валькой Журавлевым в дом отдыха ходили, в Интернет-кафе. Нас там сто человек видело. Спросите! А мы видели ваши милицейские машины с мигалками на дороге. Но я был тогда с Валькой, он подтвердит!

– Отца Дмитрия убили гораздо раньше.

– Раньше? – лицо Изумрудова застыло. – Но ведь это было вечером? Вечером, правда? А я приходил к нему…

– Ага, наконец-то. Хоть одно слово правды появилось, – Никита прищурился. – То, что это именно ты приходил к отцу Дмитрию в тот день, я и так знаю. Давай выкладывай – зачем.

Изумрудов вытер скованными руками пот со лба. От переживаний он взмок. «Мне бы сразу тогда в Лесном его первым выдернуть, а не канителиться с Журавленком и его поносом, – подумал Никита. – Сколько времени зря упущено!»

– Я приходил в церковь. Это было днем, где-то около часа дня, – Изумрудов силился быть точным. – И я приходил вовсе не к отцу Дмитрию.

– А к кому же, интересно?

– Мне надо было просто поговорить со священником. Спросить… А отца Дмитрия я и не знал.

– Врешь.

– Нет, правда, я видел его всего дважды до этого. Он приезжал в Лесное освящать дом и павильон, – Изумрудов стиснул пальцы. – Его Роман приглашал, Роман Валерьянович, сам. А я там с ним даже и не разговаривал, стеснялся. А в тот день я решил зайти в церковь, узнать про одну вещь. Мне не нужен был конкретно этот отец Дмитрий, уверяю вас. Мне нужен был просто любой священник…

– Любой? Но встретился тебе там отец Дмитрий?

– Да. Он как раз церковь запирал, он куда-то торопился. Я не хотел его задерживать. Но он спросил: «Вы ко мне, молодой человек? У вас ко мне какое-то дело?» Может быть, он узнал меня – он ведь видел меня накануне в Лесном. Решил, наверное, что меня Роман послал…

– Валерьянович. Романом Валерьяновичем шефа твоего зовут. Ты слишком уж фамильярничаешь, Леша. Да и он что-то уж слишком горячо о тебе печется…

Изумрудов отвернулся.

– Ну дальше. Что же ты замолк? Значит, в тот день, в четверг, ты пришел в Воздвиженскую церковь примерно в час дня и встретил там отца Дмитрия, так? И что было потом?

– Я сказал: у меня к вам один вопрос, очень важный. А отец Дмитрий ответил: «Ну раз важный – делать нечего. Наверное, окреститься желаете, молодой человек?» Но я сказал: «Я крещеный, мне просто надо поговорить с вами. Кое-что узнать». А он сказал: «Извините, в город еду, на автобус спешу. Но если это срочно, пойдемте, побеседуем по дороге». И мы пошли вместе на остановку к шоссе.

– И что было дальше?

– Мы дошли, почти сразу же и автобус приехал. Отец Дмитрий сел в него, а я остался.

– Вы шли здесь, этим путем?

– Да, – Изумрудов потупился. – Это же самая короткая дорога до остановки.

– И какой же вопрос у тебя был к отцу Дмитрию?

Изумрудов молчал.

– Диспут ты, что ль, со святым отцом устроить собирался? О чем? На какую тему?

– Я… мы шли, и я все никак не мог собраться с мыслями, с духом собраться… Не мог решиться. Он все спрашивал меня – чем я занимаюсь, где меня крестили, кто мои родители… Он казался таким простым, доступным, интеллигентным. Но я все равно никак не решался.

– Чего ты не решался?

– Не решался заговорить об этом, – с трудом выдавил Изумрудов.

– Да о чем?

Но Изумрудов снова умолк. «Так, – подумал Никита. – Кажется, и тут все дело в нашем кладе. Новая версия сказки про заклятое дьявольское сокровище». Изумрудов упрямо, смущенно молчал. И Никита решил зайти с другой стороны.

– Ты вот что мне скажи, Алексей Андреич, чего это шеф твой Салтыков так к Лесному душой прикипел? Такое строительство развел, сырость болотную вон по-ударному осушает. Ям каких-то по всему парку нарыл, а?

– Это же реконструкция полная, – промямлил Изумрудов.

– Реконструкция, говоришь? А ты-то сам чем там занимаешься?

– Я помогаю. Если что надо привезти, достать – меня посылают.

– Ты что же там, рыбка золотая на посылках? – усмехнулся Никита. – У тебя и тачка есть? «Москвич»?

– Ага, железо, хлам. Я ее за четыреста баксов у одного парня в Питере купил.

– А твой Салтыков жалованье тебе платит?

Изумрудов не ответил. На его скулах выступили пятна румянца.

– Неужели не платит? Ой, – Никита покачал головой, – да брось ты. А что же тогда тебя там у него держит? Молчишь… Вообще-то, честно говоря, догадаться совсем нетрудно, – он вздохнул. – Друг бесценный, единственный… Но, по-моему, не только этим одним вы там в Лесном с ним занимаетесь. Молва идет среди местных – вроде клад ищете, а?

– Какой клад? – тихо спросил Леша Изумрудов.

Никита смотрел на него сквозь дым своей сигареты. Таким взглядом с экрана несравненный Лино Вентура в роли комиссара полиции гипнотизировал зрительный зал.

– Ты вот что, пацан, ты давай лучше всю правду, – сказал он. – Выгоднее это для тебя будет и спокойнее – от души совет даю. А то если убийство священника на тебя повесят по какому-нибудь сатанистскому мотиву – солоно тебе придется, мальчик светлый, в тюряге.

Изумрудов внимал, широко раскрыв глаза, словно не верил.

– Я священника не убивал, – прошептал он. – Никогда бы такого не сделал. Ни за что.

– Зачем же ты к нему ходил? – резко спросил Никита. – Что тебе было от него надо? Что ты хотел узнать?

– Я… хотел спросить его про венчание, – прошелестел Изумрудов.

– Чего? Про какое венчание?

– Про венчание. Бестужевский клад тут совсем ни при чем. Про него не у священников надо спрашивать. А я хотел узнать… – Леша Изумрудов умоляюще взглянул на Колосова. И во взгляде этом ясно читалось: ну что ты мучаешь меня? Отпусти!

– Что ты хотел узнать? – Никита чувствовал, что еще минута – и его терпение – адское терпение – лопнет. Стояли они столбами на обочине дороги. Мимо прогрохотал «ЗИЛ», груженный дровами – в Тутышах и Воздвиженском запасались топливом на зиму. На осине, росшей у перекрестка, каркал ворон – хрипел, как Иуда-удавленник, действуя на нервы.

– Я слышал, по одной радиостанции передавали. Один священник в глубинке обвенчал двух геев, – Изумрудов запнулся. – За деньги. За двадцать тысяч рублей, что ли, всего… Ну вот я и хотел выяснить, нельзя ли и нас тоже… обвенчать за деньги, тайно. Швед… шведская семья.

От неожиданности Никита даже растерялся.

– И ты с этим шел к отцу Дмитрию? – после паузы спросил он.

– Да, я хотел спросить.

– Тебе Салтыков велел?

– Нет, но он часто говорил о шведской семье. Восхищался. И насчет Амстердама тоже говорил. Но там это очень дорого. И потом, там это связано с широкой оглаской. А он ведь потомственный аристократ, о нем светская хроника писала. И у него семья, ребенок. Скандал мог сильно в будущем повредить ребенку, несмотря на то что они с женой почти уже совсем развелись… А здесь, он считал, никто и знать ничего не будет. Он потому и приехал сюда из Франции. Он мне сам признался: он устал быть там тем, кем он не может, не хочет быть. Он устал притворяться. А здесь свобода, воля… Он всегда говорил мне – здесь, в Лесном, покой и воля. Можно расслабиться, можно быть самим собой. Можно даже любить… Я знаю – он часто об этом думает, вот я и хотел сделать ему сюрприз. Я решил найти здесь в деревне священника. Спросить, не согласится ли он за деньги обвенчать двух геев…