Текст книги "Молчание сфинкса"

– Спросил?

Изумрудов печально покачал головой.

– Нет, я не решился. Этот старик – отец Дмитрий… Мы шли с ним к автобусу. Он такой был… В общем, я не знал, как подступиться к нему, как начать, как денег предложить за такое венчание. Он был старой закалки, это сразу было видно… А того, ну про которого я говорил, того священника – это тоже передавали – из церкви выгнали… И я так и не сказал ничего, просто молол чушь разную. Вспомнил про Филологову Наталью Павловну, про то, как она о ремонте церкви с ним в Лесном говорила, ну и плел что-то на эту тему. Врал, в общем. Потом автобус пришел, и он уехал. А я остался. И больше я его не видел.

– А разве вечером в шесть ты не вернулся к остановке, не ждал отца Дмитрия? – спросил Никита.

– Нет, что вы? Зачем мне было его ждать?!

– Хотя бы за тем, что дело, с которым ты якобы к нему шел днем, так и осталось нерешенным.

– Нет, я уверяю вас, я не ходил туда больше – ни в церковь, ни на остановку. Я в Лесном был. С тачкой возился своей, тормозные колодки менял. Потом круг решил дать, сцепление проверить. Отца Дмитрия я больше не видел!

– Кто был в Лесном из ваших в тот вечер?

– Да все были… Романа не было, а так все вроде… Но я точно не знаю, я с машиной возился – говорю же. Журавлева подбросить ее в магазин в Воздвиженское просила, но я с ремонтом не закончил, и она пешком ушла одна – вот это я точно помню.

– Во сколько она ушла из Лесного?

– Где-то в половине пятого. А я проехался, сцепление проверил, вернулся. В душ пошел, потом перекусил. Потом вечером уже мы с Валькой Журавлевым в дом отдыха мотанули, в Интернет-кафе. Там хоть оттянуться можно по-человечески, а то дома…

– Что дома? – спросил Никита. – Несладко у вас там в Лесном?

– Живем, – Изумрудов вздохнул. – Роман как может старается. Сколько денег тратит, только…

– Что?

– Если бы не он, в гробу бы я все это видел, – Изумрудов покачал головой. – Часа бы в этом чертовом доме не пробыл бы.

– Отчего ж это? В старинной графской усадьбе, будущем музее?

– Место – дерьмо. Там ведь что раньше было, знаете? Там психушка была всесоюзного значения, – Изумрудов поморщился. – И я точно знаю, там эти психи ненормальные врача прикончили. Говорят, на куски его живого порвали, как гиены. И в такой дыре сволочной жить? Ночью глянешь в окно – тьма кромешная. Ни света, ни людей. Прямо Мордер какой-то!

– Значит, ты категорически отрицаешь свою причастность к убийству священника?

– Да я клянусь вам! Здоровьем своим клянусь.

– И Филологову, значит, ты тоже не трогал?

– Я ее не убивал, зачем мне?!

– Зачем… Знаешь, пацан, вот это я бы и хотел знать – зачем, – Никита смотрел на Изумрудова мрачно-вопросительно. – Ты по прежней своей жизни вообще-то чем занимался?

– Я в рок-группе играл, – сказал Изумрудов. – Питерской одной, не крутой. Я петь хотел. Свою музыку сочинять, играть. Не вышло у меня…

– Ну погоди, дай срок. Салтыков поможет раскрутиться, – Никита усмехнулся. – У него денег много. Может, и еще прибавится, когда вы в Лесном этот самый бестужевский клад отыщете.

Изумрудов смотрел на свои скованные наручниками руки.

– Я в клады заговоренные не верю, – ответил он устало. – Это все сказки для малолеток и для дефективных придурков.

Глава 22
СТРАСТИ-МОРДАСТИ

Анна Лыкова и ее брат уехали из Лесного сразу, как только Салтыков и Мещерский вернулись из Воздвиженского. И помешать этому отъезду, столь похожему на бегство, Катя не могла, даже не пыталась, о чем впоследствии горько сожалела. Но тогда все ее мысли были совсем, совсем о другом.

Быстро стемнело. Накрапывал дождь. Старый помятый «Форд», вырвавшись с территории усадьбы, у Тутышей начал сбавлять скорость, замедляя свой ход.

– Ты что, Иван? – спросила до этого молчавшая Анна, отрываясь от созерцания «дворников» на лобовом стекле. «Дворники» работали ритмично и нудно, стирая со стекла капли, которые тут же появлялись вновь.

– Не видно ни зги, дорога плохая, – ответил Иван.

– Пожалуйста, увези меня отсюда скорей.

– Я и увожу, – он повернул голову, посмотрел на бледный профиль сестры. – Мы едем домой. Помнишь сказку про Снежную королеву?

– Нет.

– Про братика Кая, про сестричку Герду?

– Нет, – она отвернулась.

– Точно не помнишь?

– Я уже ничего не помню. Не хочу, не желаю помнить, слышишь? И вообще замолчи. Брось эти глупости.

– Глупости, – он слабо улыбнулся. – Ладно, сестричка Герда. Как скажешь. А все же не зря я приехал, правда? А то кто бы тебя домой сегодня вез после всей этой здешней комедии? Или ты там бы осталась?

– Нет, я бы не осталась, – Анна повернулась к брату. – Что ты пристал ко мне? Что ты издеваешься? Не видишь, я и так уже… – Она крепилась изо всех сил, но ничего из этого не вышло. Слезы, комом стоявшие в горле, оказались сильнее – хлынули ручьем. – Смеешься, издеваешься… Если бы ты знал, что я чувствую сейчас, если бы ты только мог представить, как мне плохо…

Он одной рукой привлек ее к себе – нежно, бережно, другой – резко крутанул руль в сторону, съезжая на обочину.

– Я все знаю и понять могу. Тихо, тихо, не плачь, – он обнял ее. Мотор «Форда» заглох. – Я все понимаю, Аня, потому что я – это ты.

– Нет, ты не можешь, – она рыдала, уже более не сдерживаясь. – Вы все, все одинаковы. Мужики… Лжецы… Чудовища, животные… Как он мог, ведь я его любила?! Я так его любила. Мне от него и не надо было ничего. Я была готова все сама ему отдать. Умереть за него была готова, это ты понимаешь? Господи, ну разве ты это понимаешь?!

– Я понимаю, – он не отпускал ее. – Умереть за… Так только ты можешь сказать и я. Мы с тобой. Больше никто.

– Оставь меня, ты такой же, как он. Бессердечный эгоист. Ты же видел – он не любит меня, лжет мне, смеется надо мной в глаза. Почему ты мне ничего не сказал, не объяснил? Почему ты, мой брат, допустил, чтобы я была такой дурой, такой слепой идиоткой? Не трогай меня, пусти, – она попыталась вырваться из его рук – тщетно. – Ты такой же, как он. Ты тоже думаешь только о себе!

– О тебе, – Иван за подбородок повернул ее заплаканное лицо к себе. – Только о тебе я думаю, слышишь? Днем и ночью, каждую минуту, все эти годы. О тебе одной. Ни о ком другом. Я люблю тебя. – Он сдавил ее в объятиях так сильно, что она вскрикнула. Впился губами в ее губы.

Тьма. Радуга. Вспышки. Огни НЛО. Свадебный салют. Погребальный костер. Угли. Пепел. Зола…

– Пусти меня! – она оттолкнула его изо всех сил. Он отпрянул, но тут же ринулся на нее снова – в тесном темном пространстве салона она была сейчас так близко, так угрожающе близко.

– Не смей, оста… – но он смял ее, заломил ее хрупкую фигуру назад, пытаясь вернуть своим губам вкус ее губ.

Она наотмашь ударила его по щеке. Ударила еще раз, еще. Но он уже не помнил себя. Все, что так долго скрывалось, сдерживалось, снилось ночами, теперь было здесь, среди темноты и дождя. А вот воли никакой уже не осталось. И чувства самосохранения тоже. И даже боли он не чувствовал от этих злых, беспомощных ее пощечин.

– Все, что угодно, Анечка, милая, – он летел словно в пропасть с горы. – Только скажи – все для тебя одной. Я все сделаю. Он тебя оскорбил, обидел – я его убью. Башку оторву. Здесь не хочешь жить – я тебя увезу. В Париж, в Италию, на Цейлон, далеко-далеко… Тебе нравится Лесное – ведь оно нравится тебе, я знаю, я и его верну нам, Лыковым, добуду любой ценой. Ты не можешь жить в нищете, я разбогатею – найду сокровища, выполню все эти условия, ограблю, убью, дьяволу душу продам… Ну зачем, зачем тебе Салтыков Ромка или кто-то другой, когда я здесь, всегда рядом с тобой? Вспомни, как мы жили, как нам было вместе хорошо. Я ж не могу без тебя, дня не могу прожить, понимаешь? Я так тебя люблю. И ты ведь меня еще не знаешь, совсем не знаешь. Ты и не догадываешься, каким я могу быть… Никто, слышишь ты, никто никогда не будет тебя любить, никто не будет хотеть тебя так, как я…

– Отпусти! Не смей, Иван, не смей! Ты с ума сошел! Я прошу тебя… не трогай меня… Не смей! Сумасшедший!

Она из последних сил рванулась, ударила его по лицу – уже не ладонью, а кулаком. Нет, и этой боли он не ощутил. К боли он был уже бесчувственный, каменный. Разжать на короткое мгновение объятия-тиски заставила его не боль, а выражение ее лица – страх и отвращение. И еще что-то такое, от чего он сразу замолчал, осознав: все, конец. Заветной мечте его полюбовно сбыться не суждено. Никогда.

Всхлипывая и дрожа, Анна выбралась из машины. Бросилась в темноту. Ноги ее скользили по мокрой глине. За спиной вспыхнул свет. Она оглянулась – старый «Форд» зажег фары. На фоне желтого пятна света выделялась темная фигура. Такая знакомая фигура…

Анна, не разбирая пути, побежала прочь – как можно дальше от этих слепящих бесстыдных огней, от него.

Ей казалось, она молила бога – он одумается, не допустит этой новой страшной катастрофы, перечеркивающей все, всю их прошлую жизнь. Позволит ей уйти. Остынет, придет в себя. Но она ошиблась: не прошло и минуты, как он догнал ее, схватил, рывком развернул к себе. В это мгновение она не узнала его. Перед ней был совершенно другой человек. Не ее брат, которого она знала с детства.

– К нему побежала? К нему, да? Назад? Спасаться? Я, значит, животное, скот, а он… он кто? – он в бешенстве тряхнул ее. – От меня к нему бежишь? Не убежишь, Анька!

Она снова каким-то чудом вырвалась, хотя он едва не сломал ей руку. Спотыкаясь, задыхаясь, рыдая, помчалась прочь, ничего не видя перед собой, не узнавая местности.

– Всю жизнь мне искалечила! – яростный вопль его резанул ей уши. – Всю кровь из меня выпила, всю радость! Все равно туда не вернешься, слышишь? Убью!

Глава 23
В ХОДЕ ЗЕМЛЯНЫХ РАБОТ

Дальнейшие события в Лесном – а их было немало – Катя воспринимала сквозь призму личных переживаний. Она понимала: Никита Колосов ждет от нее вдумчивого анализа происходящего, достоверных объяснений и четкой мотивации поступков фигурантов, но…

Но скажите, пожалуйста, какой анализ, какая мотивация чужих поступков, когда вы с собственной-то жизнью разобраться толком не можете! Когда вы возвращаетесь домой с работы (а что было в Лесном, как не труднейшая, почти ювелирная оперативная работа?!) и обнаруживаете у себя в прихожей на зеркале слоган от собственного горячо любимого мужа, гневно начертанный вашей любимой губной помадой, смысл которого – в трех словах: НЕ ПРИДУ ДОЛГО!!!

«Драгоценный В.А.», явившись с очередного круглосуточного дежурства и не найдя вопреки всем прошлым обещаниям Кати дома, взъярился до крайности и громко хлопнул дверью. Когда муж не ночует дома – тут уж не до разгадки криминальных тайн. Катя проплакала весь вечер от обиды (незаслуженной и оттого вдвойне горькой) и от жалости к самой себе. Однако разыскивать «драгоценного» по знакомым-приятелям не стала – много чести!

В результате всех этих слез и переживаний чужие беды и всплески эмоций показались Кате утром (хмурым и безотрадным) детской игрой. Сергей Мещерский позвонил ей на работу в пресс-центр ровно в 9.00. Вчера вечером они, естественно, возвращались в Москву из Лесного вместе, но тогда Мещерский был слишком взбудоражен событиями, развернувшимися на его глазах после задержания Изумрудова, и хладнокровно оценивать и анализировать случившееся просто не мог. Лишь беспомощно восклицал всю дорогу:

– Ну, Ромка Салтыков, ну, мужик дает… Нет, кто бы мог подумать, чтобы он и этот смазливый тип… Ты, Катюша, не представляешь, какой скандал закатил он в отделении милиции. Я думал, его тоже посадят за дебош – честное слово. Он всегда ведь был такой сдержанный, такой деликатный, а тут словно взбесился, совершенно потерял над собой контроль. Что он там молол – ты не представляешь – в адрес милиции и полицейских вообще! Хорошо еще, что в горячке он все это по-французски орал, а то бы нам там каюк – оскорбление мундира. Зачем-то де Голля приплел и большевиков. Ну, насчет большевиков его гнев понятен, но за что де Голля так ненавидеть? Разве он был ярый противник нетрадиционной ориентации?

На этот раз тон у Мещерского был уже иной – назидательный и деловитый. И это вселило в Катю некоторые надежды.

– Вадик ночевал у меня, не волнуйся, – услышала она от друга детства. – Я, Катюша, как только мы расстались, сразу же поехал домой. А он меня у подъезда в машине, оказывается, ждал. М-да… В таком виде, что тебе его лучше было не лицезреть. Вообще пить надо меньше при таком темпераменте, – Мещерский хмыкнул. Подумал секунду и добавил: – Или больше. Короче, мы с ним поговорили как мужчина с мужчиной. Он мне жаловался как другу, что ты, Катя… что ты совсем не уделяешь ему в последнее время внимания. И надо сказать, я тут полностью с ним солидарен – ты действительно совсем позаброси…

– Ничего себе! Да где мы с тобой вчера были, Сережа? Мы что – гуляли, прохлаждались?

– Мы не прохлаждались, – Мещерский вздохнул. – Но все равно. Ты должна понять: Вадик мой единственный друг, и, когда ему плохо, когда сердце его разрывается от горя и ревности, я не буду молчать и оставаться в стороне тоже не буду. Ты должна найти золотую середину, Катя. Ты должна уступать, ты же женщина… А Вадик тебя так любит, смертельно ревнует… Даже ко мне, черт… Надо войти и в его положение, надо быть милосердной!

– Спасибо за совет, Сережечка. Учту на будущее – насчет милосердия в том числе. Но прости, мне некогда. Я занята.

– Подожди, – Мещерский обидчиво засопел. – Сразу и некогда… А я, между прочим, тоже не обязан выслушивать по ночам… Я не каменный. И не стеклянный. Мне буфером тоже быть надоело – между вами, между Салтыковым и… Кстати, насчет Салтыкова. Он мне только что звонил. Якобы по поводу твоего вчерашнего предложения насчет охранной фирмы. Он просил тебя разыскать – мол, во вчерашней суматохе твою визитку потерял. Но чувствуется, все это лишь предлог. А вообще-то он умоляет меня опять приехать в Лесное.

– Опять? Сегодня?

– Прямо сейчас. Этого парня Лешу до сих пор не отпустили. Салтыков вроде бы хочет снова ехать в милицию и подключать адвоката к этому делу. Но как-то чудно он об этом говорит – не впрямую. Не так, как вчера. Видно, огласки боится, отношения свои с этим типом Изумрудовым афишировать не хочет перед посторонними. Мы, свои, как видно, уже не в счет. Он просит, чтобы я приехал, я ведь свой, хоть и очень дальний родственник.

– Что ж, поезжай туда, – сказала Катя. – А я постараюсь навести справки об охранном агентстве. Только ты мне по этому поводу позвони из Лесного не сразу, как приедешь, а часика этак примерно в три.

– Почему?

– Потому что этот вопрос Колосов сам будет решать. А на решение и на подготовку нужно время.

Мещерский помолчал, потом тяжело вздохнул.

– Понятно, – сказал он. – Как же все это ужасно. Чувствуешь себя каким-то иезуитом…

– Два человека убиты, – Катя повысила голос, – тут уже не до сантиментов. А в Лесном что-то творится – ты сам это чувствуешь. Чувствуешь ведь?

– Да.

– Если Салтыков и непричастен к убийствам, а я в это верю, мы должны, обязаны помочь выпутаться из этой беды ему и всем остальным, невиновным.

– Знаешь, что меня вчера больше всего поразило? – спросил Мещерский.

– Догадываюсь. То, что они ни разу не коснулись той темы, которая нас сейчас больше всего интересует, – бестужевского клада.

– Никто ни разу не упомянул, – Мещерский помолчал. – Конечно, кое-кому не до этого было, но… Страсти там кипели вовсю. Страсти-мордасти. А вот про клад ни слова, ни полслова. Знаешь, у меня даже ощущение появилось, что… что наши версии в чем-то, в самом главном неверны – жажда кладоискательства там, в Лесном, вовсе не является идеей фикс для всех и для каждого. Даже несмотря на покупку супердорогого металлоискателя. Тут, мне кажется, Никита крупно ошибается.

– Я как раз собиралась над этим хорошенько подумать, – заметила Катя, – да вот Вадькина выходка меня совсем из колеи выбила. Ты ему скажи, Сережа, передай – я его ненавижу, знать не хочу, пусть убирается ко всем чертям! Он страшный эгоист. Вы вообще, мужчины, все одинаковы, думаете только о себе, а на нас вам плевать с двадцать пятого этажа… А он сильно вчера переживал, а? Нет, не надо, не говори ему ничего. А то он еще что-нибудь отколет похлеще. Он мне, знаешь что один раз заявил: «Разнесу всю вашу ментовку по камешку!» Представляешь? Ну как жить с таким человеком? Он же ничего не хочет понять… Нет, нет, ничего ему такого не говори, слышишь? И на свой счет ничего не принимай, ладно? Это я от расстройства сама не соображаю, что болтаю.

– Ладно, – Мещерский грустно усмехнулся, – ты ему сама это не скажи, смотри, когда отношения выяснять станете. Вы, женщины, постоянно это нам твердите, когда побольнее уязвить хотите. А это все бред, заигранная пластинка. Ничего, все наладится, не бери в голову. Я вот что у тебя еще спросить хотел – чуть не забыл: ты вчера ничего такого насчет Вани Лыкова не заметила, когда они с сестрой уезжали на машине?

– Нет, я и внимания на них не обратила – вы же в этот момент как раз с Салтыковым вернулись. А что такое?

– Да так. Что-то Ванька мне вчера того… очень даже не понравился. Рожа у него была какая-то смурная, глаза как у вампира сверкали.

– Я заметила лишь то, что поведение Салтыкова для сестры Ивана Анны стало ба-альшим потрясением, – ответила Катя. – Она еле сдерживалась вчера, чтобы не разрыдаться у всех на глазах. Кажется, здесь Никита не ошибся – она в твоего Салтыкова до смерти влюблена.

– Бедняжка. Ей сейчас можно только посочувствовать. Нет, мне и правда надо ехать в Лесное. При таком раскладе как бы чего там опять не случилось, как бы Ванька Лыков чего-нибудь не натворил. Он ведь отчаянный, а за сестру любого в порошок сотрет. И вообще, мне кажется, он к Ане…

– Что?

– Не знаю, тревожно мне что-то на сердце, когда я о них думаю. Когда наш с ним разговор на «поплавке» вспомню. У меня еще тогда смутные подозрения возникли, что он… Одним словом, мне действительно сегодня лучше побыть в Лесном.

– Значит, договорились, насчет охранного агентства позвонишь мне не раньше трех. Если Салтыков будет настаивать – придумай что-нибудь. Ну, все, Сережечка, пока.

Катя вернулась к своей работе. «Вестник Подмосковья» срочно в номер требовал репортаж о фактах насилия в семье, а в результате всех этих разъездов она о сроке сдачи материала совсем позабыла. И вот надо было наверстывать упущенное семимильными шагами. Час тек за часом, Катя машинально набирала текст на компьютере, нанизывая факты к фактам, подробности к подробностям, выводы к выводам. Статья писалась словно сама собой, а мысли Кати витали далеко. Но никакого предчувствия не было. Этот день на дурные предчувствия был скуп. Если бы Катя только знала, с чем именно столкнется Мещерский в Лесном, она уж точно ни за что на свете не отпустила бы его туда одного.

А в Лесном тоже вовсю кипели работы – земляные, строительные, глобальные. Сергей Мещерский был просто поражен их размахом. В парке вереницей стояли грузовики с песком и гравием, фуры с алюминиевыми трубами, бетонными кольцами, какой-то сложной арматурой. Вокруг грузовиков сновали как муравьи рабочие – их словно стало еще больше.

Мещерский, ожидавший встретить в Лесном после вчерашних бурных событий уныние и апатию, был потрясен всем этим деловым размахом. Но более всего изумил его сам Салтыков. Куда делось, куда исчезло то мятущееся, гневное, казалось бы, раненное в самое сердце насильственной разлукой с любимым существо, которое он, Мещерский, вчера еле-еле удерживал от самых отчаянных и необдуманных поступков? Салтыков снова был самим собой – смотрел спокойно и благожелательно, улыбался приветливо и чуть рассеянно. О бушевавшей в его душе буре сегодня уже ничто вроде бы и не напоминало. Он был элегантен и гладко выбрит. От него слегка отдавало перегаром, но запах был старательно заглушен мятным эликсиром для полоскания рта.

Когда Мещерский въехал во двор усадьбы, Салтыков, дававший указания рабочим, начавшим разгрузку машины с арматурой, обрадованно окликнул его:

– Сережа, наконец-то, я тебя с утра уже жду!

– Я думал, мы с тобой сразу в милицию поедем, – сказал Мещерский, обмениваясь с ним крепким рукопожатием. – А у тебя тут такой прилив трудового энтузиазма.

– А, ты про это, – Салтыков небрежно махнул рукой. – Я заказывал оборудование для водонапорной башни и для системы канализации. Сегодня как раз все и доставили. Конечно, сейчас совсем неподходящий момент, но отменять доставку уже было поздно. Они начнут устанавливать бетонные кольца для коллектора сточных вод. У нас с Денисом Григорьевичем Малявиным разработан целый план.

– Но я думал… Ты же вызвал меня, чтобы мы вместе ехали выручать этого твоего… паренька, – Мещерский замялся.

– Видишь ли, Сережа, – Салтыков обнял его за плечи. – Вчера я был просто не в себе, я погорячился. Меня до крайности возмутила та нетерпимость и та бесцеремонность, с которой… О, наши с тобой предки, Сережа, никогда бы не позволили так с собой обращаться в стенах своего родового имения. Но мы, конечно, люди совсем иной эпохи. А здесь у нас, на нашей многострадальной Родине, видно, так уж принято теперь… Нет, Сережа, что хочешь говори, а большевизм, патологический, утробный большевизм на бытовом уровне все еще не изжит. Да-с… И это меня очень огорчает. Ты, конечно, сейчас спросишь – звонил ли я адвокату. Нет, я никуда пока еще не звонил. А вот мне звонили.

– Из милиции?

– Нет, представь себе, из политсовета движения «Евразийское наследие».

– Монархисты?

– Мне предложили войти в политсовет. Переговоры-то об этом давно шли. А на днях у них должен состояться учредительный съезд. Я сказал, что должен обдумать это предложение. И тут возникает серьезная дилемма, – Салтыков закусил нижнюю губу. – Они кое в чем страшные консерваторы, ортодоксы. У них самые тесные связи с церковью, а она некоторые вещи считает в числе смертных грехов – ну, ты не маленький, догадываешься. Но кто не грешен в этом мире, господи? Я, наверное, самый большой грешник из всех, я все сознаю. Но если только до них дойдут слухи о том, что я замешан в какую-то историю с…

Мещерский ждал, что он скажет «с убийствами», а может, даже и «с поисками клада», но Салтыков закончил с нервной усмешкой:

– С неким юным и прекрасным созданием…. Ну, ты меня понимаешь? Вчера я вел себя очень неосмотрительно. Я был в ярости. И… и большое тебе спасибо, что ты не позволил мне наделать еще больших глупостей. Ты и Анечка удерживали меня, а я… Словом, я приношу тебе свои извинения за свое вчерашнее поведение. Готов повиниться и перед Аней. Они вчера с Иваном так неожиданно покинули меня – я даже не успел сказать Аннушке, что я… – Салтыков вздохнул. – Она мой друг – искренний и преданный. И я знаю, она желает мне только добра. Такие женщины, Сережа, сейчас большая редкость. Они наше фамильное достояние. Кстати, ты не знаешь, где она может быть?

– Кто, Аня?

– Да. Я звоню ей с утра. Дома никто не отвечает, а в ее антикварном магазине мне сказали, что она на работу не пришла.

– А ты звонил ей на мобильный?

– Он отключен, судя по всему. Жаль. Я бы хотел принести милой Анечке свою повинную голову – как говорится, которую меч не сечет, – Салтыков улыбнулся.

– А как же этот парень, этот Леша Изумрудов?

– Я тут поразмыслил, ночь выдалась бессонная, знаешь ли… Ну что мальчику может грозить? – Салтыков пожал плечами. – За ним же нет никакой вины. Все должно выясниться само собой.

– Значит, мы не поедем в отделение милиции выручать его?

– Пока нет. Ты видишь – сейчас я не могу, я занят. Малявин звонил утром, он задерживается. У него какие-то личные обстоятельства непредвиденные. Я не могу все здесь бросить на самотек. И потом, мне так и хочется поработать, я все же инженер в прошлом, и неплохой, надо думать.

– А насчет охранного агентства ты хотел…

– Ах да, помню, конечно, – Салтыков устало улыбнулся. – Но после, хорошо? А пока пойдем, я покажу тебе, чем мы тут занимаемся.

– Роман Валерьянович, опять вода под фундаментом! Вчера откачивали, а сегодня опять скопилась. Начали качать, а там даже и не вода, а грязь, жижа одна идет пополам с гнилым илом. Эту дрянь в пруд сбрасывать, как мы раньше делали, – себе дороже, – к Салтыкову подошел бригадир рабочих. – Пойдите сами гляньте.

– Сережа, пойдем посмотрим, в чем там проблема, – Салтыков сразу оживился – неприятная тема с объяснениями была исчерпана. Он повлек за собой хмурого Мещерского по аллее в направлении Царского пруда. – А что, если в овраг сделать сброс, где свалка? – повернулся он к шагающему за ними по пятам бригадиру. – Все равно там все засыпать будем полностью, новый грунт возить.

На берегу пруда земляные работы (в чем конкретно они заключались в тот, первый момент, Мещерский так толком и не понял) шли на участке, где в оные времена располагался павильон «Версаль». От его фундамента остались всего несколько плит, да и те почти полностью были скрыты наносным илом, мусором и грязью. Оглядевшись, Мещерский заметил, что берег Царского пруда был низкий и сильно заболоченный. Чтобы привести его в норму, надо было бы вогнать сюда не одну тонну песка. Но пока здесь, напротив, отчего-то только выбирали грунт – вернее, жидкую липкую глину. Какой-либо логики и целесообразности Мещерский во всем этом не видел.

Салтыков размашистым решительным шагом направился к рабочим, жестами показывая, куда отводить толстую пластиковую трубу, по которой мощный электрический насос гнал глину в отвал. Работяги закивали, подцепили скоренько к трубе трактор и поволокли ее прочь от пруда в сторону небольшой рощи, росшей по склону неглубокого оврага, где еще во времена психиатрической больницы была свалка.

Спустя четверть часа насос снова заработал. Двое работяг спустились в овраг: под напором жидкой грязи труба так и ходила из стороны в сторону, грозя в любой момент лопнуть, не выдержать. Ее надо было укрепить специальными стальными скобами.

– Роман, а не проще ли не мучиться так, не вычерпывать это болото, – заметил Мещерский, когда Салтыков вернулся, – и восстановить этот самый «Версаль» где-нибудь левее или правее, где посуше? Вон, кажется, место подходящее, на пригорке.

– Нет, тогда сразу нарушится вся планировка, весь усадебный ландшафт, – Салтыков улыбнулся, покачал головой. – Я не хочу вносить в план Лесного какие-то изменения. Я, Сереженька, не строю, как это сейчас называется… новодел. Я хочу до малейшей детали восстановить здесь все так, как это было два века назад.

– Но ведь и в восемнадцатом, и в девятнадцатом веке здесь постоянно что-то перестраивали, меняли, копали. Вносили изменения и в облик дома, и…

– Надо же, – Салтыков, явно не слушая, рассеянно улыбаясь, названивал кому-то по мобильному, – Анечкин телефон до сих пор не отвечает. Да что ты будешь делать? Где же она? Может быть, в метро едет? Там связи нет. Знаешь, Сереженька, а я до сих пор еще ни разу не спустился в Московское метро. А так хочу его увидеть – особенно все эти старые станции в сталинском стиле. Кстати о стилях… Ты видел дом, в котором живет Аня? Он наверняка тоже эпохи этого вашего «съезда победителей», которых потом всех расстреляли. С виду – настоящая трущоба. Как это ужасно, что потомки такого славного гордого рода вынуждены жить в такой дыре. Я думал об этом сегодня ночью с болью в сердце. И, знаешь, кое-что придумал. Только вот сначала хочу с тобой посоветоваться… Что, если мне оказать им по-родственному помощь в этом вопросе?

– В каком вопросе? – не понял Мещерский.

– Ну, я имею в виду покупку новой квартиры в хорошем благоустроенном районе, – Салтыков прищурился. – Я, естественно, возьму на себя оплату всех расходов. Думаю, Анечка будет довольна.

– Об этом надо с Иваном разговаривать. Они вместе живут, в одной квартире, – Мещерский помолчал. – Но с ним говорить на эту тему я бы тебе не советовал.

– Почему? – Салтыков искренне удивился.

– Иван вряд ли примет от тебя такой щедрый подарок. И сестре не позволит. Ты меня извини, Роман, но я бы на твоем месте вообще бы при нем об этом даже не заикался.

Салтыков вскинул светлые брови, вздохнул, развел руками.

– Да, ты, наверное, прав. Я не подумал. Но поверь, я от чистого сердца, из самых лучших побуждений. У меня есть деньги, и я хотел… Я очень хотел помочь близким мне людям, родственникам, друзьям.

Послышался какой-то шум – рабочие столпились у ревущего насоса, громко, возбужденно переговаривались, тыча руками куда-то вниз, себе под ноги.

– Роман Валерьянович! Идите сюда скорее! Вроде бы есть что-то. На кирпичную кладку смахивает, – крикнул во всю мочь своих прокуренных легких бригадир.

Салтыков быстро направился к ним, Мещерский подошел тоже. Насос теперь работал в траншее, вырытой, по словам бригадира, для того, чтобы тоже отвести лишнюю воду. И вот на дне этой траншеи или ямы среди вязкой коричневой грязи действительно что-то виднелось. Работяги подтянули шланг, струей чистой воды из пруда смыли слой глины, и в открывшейся промоине Мещерский ясно разглядел выщербленные кирпичи. Мгновение – и жидкая грязь снова затянула кладку.

– Черт! – Салтыков спрыгнул в траншею – его ноги в ботинках тонкой кожи сразу же утонули по щиколотку, но он и внимания на это не обратил. За ним спрыгнули бригадир и двое рабочих. Один опустился на колени, руками ощупал через грязь кирпичи, попросил у товарищей лом и начал осторожно простукивать по ним. Звук был гулкий, полый.

– Ну? Что? – нетерпеливо спросил Салтыков. – Пустота? Там пустота, да?

– Да вроде, не пойму. Вроде звук на пустоты указывает. Кладка купольная, вроде это свод потолочный. Но не разобрать так. Грязь душит, – сказал бригадир, сам вооружаясь молотком и простукивая грунт у себя под ногами. – Роман Валерьяныч, откачать бы еще надо!

– Давайте, давайте, ребята, – Салтыков выбрался из ямы, вытер руки. – Только очень осторожно. Я вам уже говорил – под этим фундаментом, возможно, располагается подземный погреб, а может быть, это и остатки старого подземного хода. Включайте насос!

Насос взревел, как раненый слон. Мещерский на секунду совершенно оглох. Но задавать дилетантские вопросы насчет того, почему Салтыков стремится вести раскопки именно здесь, а не где-то еще, после таких объяснений посчитал делом лишним. Он смотрел, как жидкая грязь, смахивающая на густой шоколад, засасывалась внутрь трубы и по трубе же сплавлялась в овраг – в отвал. Труба была похожа на гигантского земляного червя.

– Сейчас очистим все здесь, насколько это возможно, и проверим как следует, – прокричал Салтыков ему в самое ухо. Мещерский едва не спросил: «Металлоискателем?», но вовремя сдержался.

– Чегой-то они там, Роман Валерьяныч? – крикнул вдруг бригадир, стоявший по другую сторону насоса. Он указал в сторону оврага. Двое рабочих, бывших там «на отвале», карабкались по склону вверх, махали руками, кричали, но в грохоте ничего нельзя было понять.