Текст книги "Молчание сфинкса"

– Подождите. Наверное, там у них что-то засорилось, – Салтыков тоже махнул рукой. – Выключите насос!

От мгновенно воцарившейся над прудом тишины впечатление было странное, если не сказать зловещее – словно кто-то где-то разом повернул ручку и вырубил звук. Совсем. Даже вороны на старых парковых липах не каркали. Мещерского поразили испуганные лица рабочих, их судорожные встревоженные жесты:

– Сюда! Скорее!

– Что там еще случилось? – Салтыков, недовольно морщась и явно досадуя на непредвиденную задержку, быстро зашагал им навстречу. – Ну, что еще за переполох такой?

– Скоба слетела, трубу в сторону повело, вбок, а тут такой напор. Меня с ног сбило, Петровича вон окатило с ног до головы всего…. А меня сбило, упал я, – надрывался один из работяг. – Начал подниматься, руками-то под собой пощупал, а подо мной что-то… Братва!

– Я ничего не понимаю. Вы успокойтесь, пожалуйста, любезный.

– Гляньте, гляньте сами, что там, внизу! Милицию надо вызывать. Ментов!

Эта фраза ударила Мещерского как током. Он вслед за Салтыковым подбежал к краю оврага: неглубокая промоина, заполненная мусором и гнилой листвой. Тут же внушительные кучи отвальной глины.

– Боже… боже мой, – Салтыков резким жестом схватился за горло, попятился.

Из отвальной кучи – Мещерский увидел это собственными глазами – торчали женские ноги в измазанных коричневой глиной полусапожках на высокой тонкой шпильке.

Глава 24
УБИЙСТВО ПОД НОМЕРОМ ТРИ

Когда приехала милиция, всем в приказном порядке велели оставаться в доме и не выходить, как говорится, до особых распоряжений. Салтыков, ни на кого не глядя, прошел в кабинет-офис и заперся там. Долорес Дмитриевна уединилась в своей комнате – сидела в кресле у окна, тщетно пытаясь быть в курсе событий.

Валя Журавлев тоже сидел у окна – в холле на широком низком подоконнике, прислоняясь к холодному, усеянному каплями влаги стеклу.

– Что, Валентин, плохи дела? – спросил его Мещерский машинально.

– Вы не знаете – надолго это все там? – тихо откликнулся Журавлев. – Мне сегодня после обеда в Москву, в институт надо съездить, расписание узнать.

– Вряд ли это у тебя сегодня получится, – Мещерский не отрывал взгляд от окна: за деревьями были видны милицейские машины. Много машин.

Никиту Колосова он не видел, но знал: он там. И не ошибся. Через два с половиной часа томительных ожиданий пришел патрульный милиционер и вызвал Мещерского – якобы как первого очевидца на допрос.

Мещерский шел по аллее. Мокрая листва пружинила под ногами как ковер. А в сердце покалывало тупой иглой, и голова наливалась словно свинцом. Память же воскрешала одну и ту же картину: всеобщая тетушка Евгения Александровна, тряся, как черепаха, седенькой, аккуратно подстриженной старческой головкой, твердит ему: «Найти хорошую жену сейчас ой как трудно, мой дружочек. Особенно человеку интеллигентному, молодому. Выбирать надо с умом. Вот Анечка Лыкова… Такая умница! Оглянуться не успели, как выросла. Уж институт успела закончить. Два языка знает и собой очень, очень недурна…»

Вспоминалось прежде все это весьма легкомысленно, почти анекдотично, сейчас же – с такой болью, с такими укорами совести. Вспоминалось и бледное и такое несчастное лицо Анны Лыковой, когда она садилась в машину своего брата. Мещерскому казалось, нет, он был сейчас совершенно уверен, что видел тогда ее живой в последний раз.

Никита Колосов встретил его в передвижной криминалистической лаборатории в окружении экспертов и патологоанатома. Был Никита грязен, как шахтер-проходчик, и зол как черт.

– Я что-то не понимаю, коллеги, наука криминалистика у нас существует или нет? – Это было первое, что услышал от него Мещерский. Вопрос был задан тоном ультиматума.

– Все следы уничтожены, мы и так сделали все, что в наших силах. Там грязи сверху навалено – вы же сами видели сколько, – эксперты оправдывались, если не сказать огрызались.

– Кто распорядился сбрасывать глину в овраг? – Никита резко обернулся к Мещерскому, который никак не мог устроиться в тесном салоне передвижной кримлаборатории – ноги упирались внизу в какой-то ящик.

– Здравствуй, Никита.

– Здравствуй. Ну так кто приказал это сделать?

– Салтыков.

– Все улики этой жижей смыты! Мы труп-то еле-еле вытащили из этого дерьма!

– Я не уверен, что Салтыков сделал это нарочно. Все вышло как-то спонтанно, Никита. Там у них прорвалась вода, потом какие-то пустоты обнаружились рядом с фундаментом павильона. Что-то вроде подземелья. Бригадир сказал, что там глина и что ее нельзя сбрасывать в пруд. И тогда Салтыков велел – в овраг, сбрасывайте туда, где раньше была свалка, – Мещерский посмотрел на всех этих хмурых, усталых, раздраженных людей, на Колосова. – А перед этим, когда мы с ним были в парке, он при мне несколько раз звонил Анне Лыковой, но ее телефон не отвечал… А потом рабочие подняли крик в овраге. Мы подбежали и увидели… Никита, где она? Где ее тело?

Колосов кивнул на машину «Скорой», стоявшую бок о бок с передвижной кримлабораторией.

– Из шланга пришлось глину смывать, слой за слоем руками снимать, – он продемонстрировал Мещерскому свои чумазые руки. – Снова, как и в тех случаях, – черепно-мозговая травма. На этот раз били не сзади, а сбоку, справа. В результате перелом височной кости и мгновенная смерть.

– Бедная Аня, – Мещерский закрыл дрожащими руками лицо. – Какая страшная смерть… Я чувствовал, я говорил, я сердцем ощущал – с ней и с Иваном что-то не так!

– Ну-ка, пойдем, – Никита осторожно взял его за локоть. – Вместе взглянем.

Когда задняя дверь в «Скорой» открылась, Мещерский невольно подался назад. Первое, что он увидел, – носилки, покрытые рыжей клеенкой, а на них распластанное женское тело, в одежде, заскорузлой от высохшей глины. Он увидел те самые остроносые полусапожки на высокой шпильке. На ногах мертвой они производили какое-то нелепое и вместе с тем отталкивающее впечатление.

– С чего ты решил, что это Анна Лыкова? – спросил Никита. – Посмотри хорошенько.

Мещерский буквально впился взглядом в мертвое лицо, обезображенное кровоподтеками, и…

– Ой, мамочка, это же не Аня!! Это… да это жена Малявина – Марина Аркадьевна!

– Марина Ткач, – уточнил Никита. – Судя по состоянию трупа на момент осмотра, смерть наступила около половины девятого – девяти…

– Вечера?! Но она же вчера вечером была в это время…

– Утра, утра, Сережа. Сегодняшнего утра. И мы бы обязательно нашли следы в этом чертовом овраге, если бы не этот ваш чертов сброс грунта!

Потом, уже вдвоем, они опять сидели в передвижной кримлаборатории. Колосов дал Мещерскому прочитать протокол осмотра места происшествия. Мещерский, вздыхая, читал, шурша страницами, исписанными чьим-то торопливым неровным почерком. Порой читать гораздо легче, чем видеть собственными глазами.

– Не казни себя, Никита, ты ни в чем не виноват, – сказал он, возвращая протокол. – Но все-таки, почему именно Марина Ткач? Я ведь думал, это… А где же тогда Аня? Где Лыков? А где Малявин? Вы ему сообщили?

– Его розыском занимается Кулешов. Дома в Воздвиженском его нет. Там только их домработница. Здесь закончу, съезжу допрошу ее.

– А как же наши, как же эти? – Мещерский кивнул в сторону дома.

– С этими разговор особый. Но позже.

– Как она попала в овраг? – спросил Мещерский, – Что она вообще делала в парке у пруда так рано?

– Что делала, будем выяснять. А в овраг она попала очень просто – ее туда сбросили уже мертвую. Само убийство произошло у пруда в конце аллеи. Там мы зафиксировали четкий след волочения тела – до кустов, что по краю оврага растут. И вот именно там мы кое-что нашли.

– Следы убийцы?

Никита повернулся – внутри тесной, напичканной электроникой кримлаборатории он двигался очень осторожно, – достал картонную коробку, в которую упаковывали в ходе осмотра и выемки вещдоки, открыл.

Внутри Мещерский увидел измазанную грязью замшевую дамскую сумочку. Он тут же вспомнил, что видел ее у Марины Аркадьевны. Она небрежно-изящным жестом швыряла ее на подоконник или на кресло. А по мере надобности извлекала из нее то сотовый телефон, то пачку сигарет, то зажигалку. В коробке вместе с сумкой сохранялись для следователя и все найденные традиционные женские аксессуары – каждый в отдельном прозрачном пластиковом пакете.

– Сумку опять не взяли, как и в случае с Филологовой. Ключи, кошелек, пудреница и прочая бабья дребедень на месте, – сказал Никита. – А вот мобильника нет. А ведь он у нее был, да?

– Да, был, последняя модель с цветным дисплеем. А это что? Это тоже было у нее в сумке?

– Да, в сумке, на дне, – Никита бережно извлек из коробки пластиковый пакет. В нем лежала небольшая потрепанная тетрадь в половину листа. Не блокнот, а именно тетрадь, переплетенная в твердую обложку, обтянутую старым полинялым атласом цвета сирени.

– Что это такое? – шепнул удивленно Мещерский.

– Я только мельком проглядел. Это что-то вроде дневника, – ответил Никита.

– Можно я посмотрю?

Колосов, натянув на руку резиновую перчатку, достал из пакета тетрадь. Раскрыл. Мещерский увидел титульную страницу. Бумага была пожелтевшей от времени, сырой на ощупь. Страницу украшала замысловатая виньетка в стиле Бердслея: два павлина и окружающий их вычурный растительный орнамент. Наискось титульной страницы шла надпись, исполненная выцветшими от времени фиолетовыми чернилами – крупным, округлым аккуратным почерком: «Милой Милочке от Сони и Ляли в день ангела с пожеланиями счастья». Никита перевернул страницу.

– Обрати внимание на дату, – сказал он.

Сверху над текстом, написанным уже совершенно иным – мелким, бисерным почерком и другими чернилами, стояла дата: «6 мая 1913 г.».

– Что это за тетрадь? Чья она? – спросил Мещерский.

– Чья, не знаю, а найдена в сумке убитой. Кстати, в ней была закладка, – Никита снова перевернул страницы, и Мещерский увидел между ними пустую мятую пачку из-под сигарет «Мальборо». – Видишь? Точно такая же пачка, только початая, у нее в сумке. Эта Ткач, видно, дымила как паровоз.

– Да, курила она много, я заметил, – ответил Мещерский, глядя на закладку и на мелкий бисерный текст под ней. – Гляди, а тут пометки на полях… Фломастером?

Но тут их прервали – приехал начальник Воздвиженского отделения милиции Кулешов, страшно озабоченный всем происходящим. Он приехал не один, привез с собой свидетеля. И свидетелем этим, к немалому изумлению Колосова, оказался… бывший директор школы, а ныне церковный староста Алексей Тимофеевич Захаров.

– Может быть, мне в дом вернуться, к ним? – шепнул Мещерский Колосову. – Пока ты его допрашиваешь. А то наши… ну, эти подумают, что… У них могут возникнуть подозрения.

– Из флигеля не видно, что здесь делается. Мы специально машины так поставили. А Захаров тебя в лицо не знает, он только Катю со мной видел. Не волнуйся. Я хочу, чтобы ты поприсутствовал. А этой банде в доме скажешь, что допрашивали тебя долго, одним словом, жилы тянули, – Никита хмыкнул. – После вчерашней возни с Изумрудовым они поверят. А мы послушаем этого старика. Вот уж не ожидал, что он с нами снова захочет встретиться.

– Подожди, а с Изумрудовым-то что? Где он?

– В камере кукует вместе с одним местным, с Мячиковым. Вчера у нас с ним интересная беседа была, – Колосов вкратце изложил Мещерскому показания Изумрудова. – Я его сегодня отпустить хотел. Оснований-то его дольше держать нет, да тут вот вызов сюда.

– Ты его собирался выпустить? Значит, ты ему поверил?

– Нет, Сережа, тут одно из другого не вытекает.

– Но раз он у вас, значит, он… он не причастен к убийству Ткач.

– Не причастен. Или кто-то очень хочет уверить нас в этой его непричастности к тем двум другим убийствам, – Никита мрачно глядел в сторону флигеля. – По крайней мере одного такого доброхота я прямо сейчас могу тебе назвать. Это в продолжение той занятной темы о венчании…

– Но Салтыков…

– Давай сначала послушаем Захарова. Хорошо? А потом будем обсуждать. Кстати, а сам-то ты как тут сегодня оказался? Вы же вчера вечером с Катей уехали отсюда?

– Салтыков мне утром позвонил и вызвал меня сюда, – Мещерский провел по лицу рукой. – И если честно, я до сих пор не понимаю, зачем я ему тут понадобился.

Кулешов подвел Захарова. Мещерский увидел перед собой маленького благообразного старичка в болоньевой куртке и кепке. Вид у него был потрясенный.

– Убили, неужели опять убили? – восклицал он горестно, с трудом влезая в тесный салон передвижной кримлаборатории, ставшей на это время оперативным штабом. – Николай сказал мне, – он обернулся на подсаживавшего его Кулешова, – это Малявина Дениса жена гражданская. Бедный Денис Григорьевич… Вот горе-то-несчастье… Он ведь любил-то ее как! Тыщи ей под ноги швырял, было время. Дело-то свое из-за нее загубил на корню – все шубы ей покупал норковые да кольца золотые. Ну а она-то сама красавица была – тут уж ничего не скажешь, прямо Венера Милосская. Вот горе-то… А помните, молодой человек, что я вам тогда говорил? – обернулся он к Колосову. – Так просто все это не кончится. Не кончится – помяните мое слово.

Никита как раз этих слов Захарова не помнил – хоть убей. Прошлая их беседа оставила у него странный осадок. Старичок Захаров вроде был и словоохотлив, и правдив, и вместе с тем – и вот как раз это Никита помнил очень отчетливо – создавалось впечатление, что он что-то, быть может, очень важное умышленно недоговаривает. Никита помнил и доктора Волкова – тот тоже давал свои показания, что называется, поэтапно. Возможно, все это простое совпадение. Но сейчас, после третьего по счету убийства, Никита в простые совпадения уже не верил.

– Вы что-то видели, Алексей Тимофеевич? – спросил он.

– Видеть-то я видел, да вот только не знаю, что я видел, – Захаров снял кепку. – Вы-то, милиция, по дворам пошли людей спрашивать. Что ж, верно, а что еще в таком случае делать? Спрашивали вон соседей моих – может, кто что подозрительное утром сегодня заметил. А я-то утром и не видел ничего, и не слышал, потому как с внуком занимался. Супруга-то моя сегодня чуть свет в город отправилась. Талон у нее в поликлинику к глазному. Катаракта ее мучает, вот операцию хотят делать. Ну, она-то уехала, а я с внуком остался. Пока выкупал его, пока кашу овсяную сварил. Ест он у нас плохо, прямо с барабанным боем. Особенно кашу. Что-нибудь вкусное – это сразу подметет, а кашу нет. Хитрец – четвертый годок ему пошел. Педагогика советует в таком возрасте быть с детьми особенно…

– Что вы все-таки видели? – перебил его Никита. У него снова возникло ощущение: Захаров заговаривает им зубы, намеренно уклоняясь от… От чего?

– Вчера дело было. Вечером. Поздно, – Захаров насупил седые брови. – Дождик моросил. Ну а у нас электричество погасло. Сейчас то и дело гаснет. Как раз на вечерних новостях телевизор выключился. Ну, я и вышел на улицу поглядеть – на нашей это улице линия выключилась или во всем поселке света нет. Дом-то мой, вы видели, где стоит. Место высокое. Дорога в обе стороны хорошо просматривается. Ну, значит, и увидел я, как машина проехала на большой скорости. Фары у ней горели ярко. Я к соседям Парамоновым зайти хотел – насчет света потолковать. Они вроде движок собирались себе купить автономный. Ну, повернулся идти, гляжу, а та машина, что проехала, медленно так по дороге ползет. И потом вовсе остановилась. Фары у нее мигнули и погасли. Ну, тут уж ее почти не видно стало. Я подумал – сломалась, наверное, посреди дороги. И пошел к Парамоновым.

– И это все, Алексей Тимофеевич?

– Погодите, не все. Я этому и значения большого не придал. Мало ли. По нашим дорогам ездить, да чтоб целой машина была? И машин-то таких на свете нет. Вон Малявин Денис, хоть и иномарка у него, а сколько раз вот так загорал? Сходил я, значит, к Парамоновым. А они без света уж спать ложатся. Тут не до разговоров. Тогда решил я к дороге спуститься – там у нас трансформаторная будка. Думаю, пойду проверю – если там в будке внутри гудит, значит, свет скоро дадут. Примета верная, апробированная. Иду. Темно. Вдруг слышу – шаги. Бежит мне кто-то навстречу. Ближе, ближе – гляжу, вроде женщина в светлом таком плаще коротком. Поравнялась она со мной и… Знаете, молодые люди, лошадь иногда так в сторону шарахается, себя не помня, когда волка увидит. Не по себе мне стало, честно скажу, когда лицо этой девицы я увидел. Белая вся, глаза ненормальные, дикие. На груди вот тут плащ нараспашку, кофточка разорвана. Лифчик, извините, наружу. Волосы мокрые, плащ тоже мокрый, в грязи весь. Так это видение ночное меня поразило – я прямо языка лишился. Стою на дороге столбом. А она что есть мочи прочь от меня – только плащ парусом раздувается. Пропала она из виду в темноте, и тут только я в себя пришел и вспомнил: ведь девица-то эта мне знакомая. Видел я ее несколько раз. В Лесное она часто приезжает из Москвы, и брат у нее есть. Он часто в сельмаг наш за пивом на машине заскакивает. Берет всегда помногу. Чуть ли не ящик. Вера-то, продавщица, не нарадуется – золотой, говорит, клиент. Молодой такой парень, здоровый, рослый, на спортсмена похож. А эта девица – сестра его – тоже молодая, худенькая…

– Никита, это ведь Аня Лыкова! – воскликнул Мещерский, забывшись. – А когда вы ее видели, во сколько?

– Да говорю же, вчера вечером. Поздно. Часу в одиннадцатом это уж было.

– Лыковы вчера из Лесного уехали около десяти вечера, – шепнул Мещерский Колосову.

– А Марину Ткач убили сегодня примерно в половине девятого утра. То есть спустя почти двенадцать часов. Меня сегодняшнее утро гораздо больше интересует, – ответил Никита.

– Но я не понимаю… Они же с Иваном вчера уехали вместе, на моих глазах. Что произошло там, на дороге? Чего Аня так испугалась? От кого она бежала? Где сейчас? Где Иван?

– Убили Марину Ткач, – тихо повторил Никита. – Я понимаю, Сережа, твою тревогу о своих родственниках. Дай срок – отыщем, выясним. А пока… Алексей Тимофеевич, простите, отвлеклись, и что было потом?

– Да ничего не было. Домой я вернулся. Спать лег. Сегодня утром вот с внуком возился.

– Но, может быть, до этого ночью вы вставали – в туалет там, воды попить, в окно смотрели?

– Вставал, конечно. Дело-то к старости идет, простата пошаливает. – Захаров вздохнул. – И в окно смотрел. Как не посмотреть. Только ведь тьма кругом, – тьма египетская, как в первый день сотворения мира. А электричество нам в Тутыши только в шестом часу дали. Холодильник на кухне заревел, заработал. Тут супруга моя встала – ей до города еще доехать надо. Слава богу, она про убийство еще не знает ничего, а то бы и к врачу не поехала, бог с ними, с глазами, когда такой ужас рядом творится. На улицу носа не высунешь. А вы, значит, молодые люди, это убийство раскрыть собираетесь?

– Собираемся, – ответил Никита.

– А те как же, извините? Отца Дмитрия смерть и Филологовой Натальи Павловны?

– И над ними мы работаем. В комплексе.

– В комплексе? Ишь ты… Ну, вам виднее. – Захаров скорбно покачал головой. – В комплексе, значит.

– Может, у вас какие-то соображения есть, личные? Вы ведь старожил тут, – спросил Никита, внимательно наблюдая за выражением лица старика. – Человек мудрый, наблюдательный.

– Да какие там еще соображения. Бесовские дела у нас тут творятся. Мерзость вавилонская! – Захаров снова покачал головой. – Отец Дмитрий сто раз прав был, когда это говорил – бесовство и мерзость.

– А когда он это говорил? По поводу чего? – спросил Никита.

Захаров с досадой махнул рукой.

– Да вы ж молодые, вы ж не верите ни во что, сами все знаете. А что тогда спрашивать, зачем? Отец Дмитрий правильно говорил: есть вещи, которые не рассудком постигаются, а верой. И потом он еще говорил – вера, она горами движет, а уж людьми-то…

– Вера во что? – спросил Мещерский.

Захаров не ответил.

– Ну, спасибо и на этом, – Никита не стал далее развивать эту смутную тему. – Сейчас вас домой отвезут.

– Не барин, пешком дойду, – Захаров натянул кепку. – Мне еще в сельмаг за хлебом надо, – он вздохнул и как-то пристально и печально взглянул на внутренность салона кримлаборатории. – Эх, машина… Компьютеры одни сплошные, экраны. Молодые вы. Все только на компьютер надеетесь. Он у вас и бог теперь и все такое. А вот вырубят свет, как у нас тут, – где они будут? И вы где будете вместе с ними? Сказал бы я, да вот только, извините, стаж мой педагогический сорокалетний этого не позволяет.

Глава 25
СОЖИТЕЛИ

– Надо обязательно отыскать Лыковых, – Мещерский дал волю своей тревоге, едва Захаров покинул их. – Надо что-то делать, Никита!

– Сначала расскажи мне все подробно, что было тут после того, как мы увезли Изумрудова.

– Разве Катя тебе не рассказала? Она не звонила?

– Звонила. Но я был уже на пути сюда. На дороге такие вещи не обсуждают.

Мещерский в деталях расписал, что видел.

– Остальное тебе Катя доскажет. Она все время тут была, с ними, я же уезжал вместе с Салтыковым. Когда мы вернулись, Лыковы тут же уехали.

– А Марина Ткач? – спросил Никита. – С кем она уехала – одна? А Малявин был тут вчера?

– Вчера я его не видел. Возможно, он был где-то с рабочими – парк очень большой. Но в дом он точно не приходил. А Марина уехала одна. Почти в одно время с нами. За ней приехало частное такси, она его вызвала по телефону. Нет, подожди… Она при мне Журавлева попросила его вызвать из Бронниц. Мальчишка позвонил.

– Тут до Воздвиженского, где они с Малявиным живут, от силы два километра. И ради этого вызывать из Бронниц такси? Ты не путаешь?

– Нет, я не путаю. Журавлев Валя машину вызвал. Приехала допотопная такая «шестерка» с шашечками. Белая. Водителя я не запомнил – темно было уже, дождь накрапывал.

– Значит, Лыковы уехали раньше ее?

– Раньше. Разница минут двадцать пять – тридцать.

– Ты вот рассказывал – Марина была подавлена арестом Изумрудова, так?

Мещерский вздохнул.

– Поговори об этом лучше с Катей, Никита. Она все эти тонкости понимает женские. Она была все время с ними, я же уезжал. Лично мне показалось, Марина Ткач была расстроена вовсе не арестом Изумрудова, а реакцией на этот арест Салтыкова.

– Ты думаешь, между ними раньше что-то было? Он с ней спал?

– Ой, не знаю, она ведь была очень красива. И в Лесное наведывалась чуть ли не каждый день. Я бы подумал, что Салтыков и она – любовники, если бы не этот Изумрудов. Неужели они всерьез обсуждали с Романом тему венчания? Это уже ни в какие ворота…

– Но ведь и женщин Салтыков не чурался. Он женат… Может, он бисексуал?

– Никита, мне надо подумать, с мыслями собраться. Я все еще в себя никак не приду от…

– Ты думал – убита Анна Лыкова. Почему?

– Сердце у меня было не на месте. Я видел, как они с Иваном уезжали. Я не знаю, все это тоже странно и противоестественно, но мне кажется… Еще там, в баре на «поплавке», показалось – у Ивана к сестре совершенно особое отношение. Он ее смертельно ревнует к Салтыкову – я в этом сейчас просто уверен.

– Сережа, но убили-то не Анну Лыкову, а Марину Ткач, – повторил Никита. – Ладно, тебе надо действительно успокоиться, мозги проветрить. Возвращайся в дом, но будь там недолго. Сошлись на то, что тебе приказано ехать в прокуратуру к следователю, я дам тебе повестку. Вечером, если придешь в норму, все спокойно обсудим.

– А ты куда, Никита?

– В Воздвиженское. На очереди домработница Малявина и он сам.

– А если вы не найдете его? Если он скроется, если это он убил?

– Знаешь, Сережа, – Колосов открыл дверь кримлаборатории, выпрыгнул наружу, прошелся, разминая затекшие ноги. – К этому делу не стоит подходить с обычными мерками. Скроется, кинется в бега… Я думаю, кем бы ни был наш убийца, он не скроется, по крайней мере, до тех пор, пока… В общем, объяснить я этого пока не могу. Магнит тут есть, судя по всему, очень для него притягательный. Но дело не одним этим особенное. Ты заметил – чем больше мы в него углубляемся, чем больше копаем, тем меньше знаем… Точнее, знаем-то больше, информацию накапливаем на фигурантов, только… Информация-то вся это как-то мимо идет. Мимо цели…

– Если, конечно, допускать, что эта цель – одна для всех, – заметил Мещерский. – А ты уверен, что она одна? Я лично нет.

Время было каждому заняться своим делом. Никита смотрел, как Мещерский медленно шел назад к жилому флигелю: маленькая фигурка на фоне черных от сырости древесных стволов и рваной желто-багровой листвы.

Он мысленно представил, как будет выглядеть Лесное через несколько месяцев, зимой. Эти же узловатые черные стволы лип и сугробы, сугробы… Ему захотелось, чтобы зима наступила как можно скорее. И выпавший снег, белый, чистый, прикрыл бы все здесь – и эту раскисшую грязь под ногами, и эти вонючие лужи, и эти кучи земли, и эту кровь, эти трупы…

В Воздвиженское они приехали с Кулешовым, оставив в Лесном усиленный наряд милиции. Дом Малявина, где все последнее время проживала потерпевшая Марина Ткач, стоял на окраине поселка. Место было живописное – холмы, дальняя панорама прудов Лесного. И сам дом был хороший – кирпичный, двухэтажный, просторный. Однако построенный без особых дизайнерских изысков – как метко выразился Кулешов, «по-кулацки».

Их встретила домработница Малявина – Клавдия Филипповна. Кулешов хорошо ее знал. По его словам, в недалеком прошлом она работала на заводе Малявина бухгалтером. Когда он разорился, ей пришлось переквалифицироваться в домработницы – ей было уже за пятьдесят, иной работы не найти. Клавдия Филипповна была женщиной дородной, спокойной. Но сейчас от спокойствия ее не осталось и следа – глаза были заплаканы, на щеках рдели пунцовые пятна.

Никита начал расспрашивать ее о Марине Ткач. Слух об убийстве уже вовсю гулял по Воздвиженскому – домработница все уже знала и была сильно напугана.

– Ох, да как же это, да что же это такое? Как же так? Что ж это такое делается-то? – твердила она, но Колосов довольно резко оборвал эти ее причитания, попросив отвечать только на вопросы.

Из сбивчивых показаний домработницы они узнали следующее: Малявин дома не ночевал, а где был – того Клавдия Филипповна не ведала. Марина Аркадьевна вечером вернулась из гостей на такси – поздно. Утром, еще до завтрака, а просыпалась она обычно рано, в семь, и подолгу занималась гимнастикой в комнате на втором этаже, оборудованной под спортивный зал, ей кто-то позвонил по телефону. Она сказала домработнице, что ей надо ненадолго уйти и что она не будет завтракать, собралась быстро и ушла. Было это где-то около восьми часов, и с тех пор домработница ее не видела.

– Что же, она не сказала, куда так рано идет? – спросил Никита.

– Нет, она и раньше мне ничего не говорила. Да и не мое это дело, – Клавдия Филипповна вздохнула. – Человек она в быту была тяжелый, капризный. Со мной не то чтобы плохо обращалась, а свысока так, что ли… «Уберите, принесите, подайте». И все.

– Ей позвонили по ее мобильному телефону?

– Да, у нас такого-то городского нет, не проведен.

– А вы не видели, она взяла телефон с собой?

– Наверное. Она без телефона шагу из дома не делала. Она сумку взяла, зонт. Оделась. Что-что, а уж одеваться она любила.

– Она торопилась? – спросил Никита.

– Да уж раз завтракать не стала, конечно, торопилась. Я сок выжала морковный, как обычно, оладьи напекла. Омлет зажарила. Так все и пропало.

– А вы не знаете, как она обычно добиралась до Лесного, когда ездила туда одна, без Малявина?

– А чего тут добираться? На дорогу вышел – любую машину в ту сторону поймал. И все. Она всегда так ездила. Иногда такси вызывала – пыль в глаза пустить, но больше на попутных. Денис-то Григорьевич сердился, выговаривал ей: ловишь частника, а шоферня еще тот народ. Но она ноль внимания на его слова. Она его, бедного, честно сказать, вообще в грош не ставила.

– А как они жили с Малявиным?

– Да сначала, первое время, когда у него дело свое еще было, – хорошо. Но я толком-то не знаю – я тогда еще в доме не работала. А слухи на заводе про них разные ходили. Привез он ее сюда из Москвы. Она, сразу видно, – штучка столичная. Вертела им как хотела. Ну а на моих глазах жизнь уж у них полосатая была.

– Как это полосатая?

– Да как в любой семье. То ничего-ничего, а то скандал с битьем посуды. Крик. Денис любил ее, потому и прощал ей многое, ну а ревновать ревновал.

– К кому?

– Этого я не знаю. Это вы у него самого спрашивайте.

– Ну, а когда они в последний раз скандалили?

– Когда… Да не далее как позавчера. – Клавдия Филипповна вздохнула. – О деньгах каких-то вроде у них речь шла. Она требовала, вынь да положь. А он не давал, скупился. Ну и кричали друг на друга по-всякому. Раньше-то она на него в основном наседала. А в этот раз он ей спуску не дал. Потом он на стройку уехал. И с тех пор домой носа не кажет.

– Постойте, значит, Малявина не было дома ночью и…

– И тот цельный день тоже, – сказала домработница. – Но и Марина-то не больно дома сидела. Все по гостям, по гостям… Я и обеда-то уже второй день не готовлю. Никто не заказывает. Некому.

– А раньше такое бывало, чтобы Малявин из дома уезжал?

– Было как-то летом. Тоже поссорились они. Потом вроде помирились. Откуда семье-то быть нормальной? Живут не расписаны. Детей нет. На постели-то одной не больно выедешь. Это поначалу она в сладость, в удовольствие, а через год-другой приедается.

– А скажите, Клавдия Филипповна… – но тут Никита вынужден был прервать свой допрос. С поста милиции по рации сообщили: на въезде в Воздвиженское замечена машина Малявина. Он явно не собирался никуда скрываться – мчался на всех парах домой, распугивая на деревенской улице кур и собак.

Дома он оказался через несколько минут. Вошел как хозяин и… увидел сотрудников милиции.

– Что происходит? – Малявин круто обернулся к домработнице. – В чем дело? Где Марина Аркадьевна?

– Царица небесная, защити и помилуй нас, – Клавдия Филипповна горестно заморгала, но Никита не дал ей ответить:

– Пожалуйста, побудьте в соседней комнате.

– Так в чем же дело? – спросил, повысив голос, Малявин, когда домработница вышла. – Являюсь к себе домой, а тут нате вам – гости дорогие. Я еще не забыл ту нашу встречу на дороге.

– И я эту встречу помню, Денис Григорьевич, – сказал Никита. – Мы у вас в доме в связи со служебной необходимостью. У нас к вам снова вопросы. И должен предупредить вас, что теперь ваши ответы во многом повлияют на ваше дальнейшее процессуальное положение.

– Чего? – Малявин вздернул тяжелый свой подбородок. – На какое еще положение?

– Процессуальное, – веско повторил Никита. – Останетесь ли вы для нас по-прежнему свидетелем или же перейдете в совсем иной разряд.

– Да какой еще разряд? Что это за разговор такой у нас? Вообще, что вам нужно в моем доме? Марина! Марина, ты где, наверху? Ты видишь – у нас полно милиции!

– Марины Аркадьевны здесь нет. Не кричите, она не отзовется.

– Вы что, задержали ее?! На каком основании?