Читать книгу "Детектив&Рождество"

– Да, – сухо ответила Тоня. – Аня в Москве. У нее квартира в нашем же районе. Но мы не виделись уже год.

– А почему вы не встречаетесь? Если не секрет, конечно.

– У меня нет секретов. Ты же знаешь, что я практически не выхожу из дома во время пандемии. А дочка… Она бы, конечно, ездила ко мне, как раньше: ей постоянно не хватает то денег, то продуктов, то еще чего-то. Но я не могу сейчас этого позволить. Многие считают Аню добрым человеком, но не по отношению ко мне. Она прекрасно знает, насколько я восприимчива к любой инфекции, какая грозная обстановка сейчас, к каким страшным последствиям все это может привести такого ранимого человека, как я. Но она даже ради матери не может оставить на время свое странное занятие. Что-то вроде полета бабочки на огонь. Но она сильная и здоровая, у нее много шансов уцелеть. Но их нет у меня. Короче, Аня сделала свой выбор.

– Я поняла в общих чертах, Тоня. Не будем уточнять детали. Не люблю лезть в дела чужой семьи, в них все по-своему правы и в такой же степени виноваты. Не беру ничью сторону. Мне пора.

– Нет, подожди, – веско произнесла Тоня. – Ты сама задала вопрос. И теперь я хотела бы услышать твое мнение. Моя дочь Анна сразу после мединститута, в который поступила, конечно, с моей помощью, отвергла несколько замечательных предложений и пошла работать в детский хоспис для калек. Там все болезни, какие есть на свете. Дети в чудовищном состоянии: их нужно мыть, кормить, постоянно колоть лекарствами, выносить горшки, менять пеленки… Ну, ты представляешь себе этот ад. При чем тут профессия врача-терапевта? Это работа няньки, уборщицы, последней санитарки. И денег мало, и их она тоже тратит на тех же детей. Дни рождения. Праздники. Как тебе такое?

– Как мне? – изумилась я. – Уважаю, ценю, боюсь, я сама на такие подвиги не способна.

– Ладно, поняла. Ты тоже, как все, мыслишь стереотипами и не понимаешь моей мысли. Я не спорю с самим фактом выбора Ани. Какой смысл. Но сейчас перед ней другой выбор – барахтаться в этом чумном бараке или подумать о том, чтобы не подвергать риску жизнь родной матери. Мать все же у человека одна, а несчастных жертв на земле бесчисленное количество. Ты, конечно, знаешь, что даже нормальные дети сейчас разносчики вируса. А эти…

Я встала, изобразила самую доброжелательную улыбку из тех, которые отрепетировала давно для неловких ситуаций:

– Прости, Тоня, но мое время на самом деле давно закончилось, сейчас побегу метаться на разрыв. А тема твоя очень сложная, конечно. И я точно не тот человек, который может найти во всем этом выход. Спасибо за кофе, особенно за коньяк. Улетаю.

Я мчалась в надвигающуюся ночь на своем велосипеде и шептала ветру: «Черт, черт, черт».

Чертов эгоизм, чертов снобизм, чертово полубезумное преувеличение ценности собственной жизни, от которой нет никому никакого проку. Я не хочу никого судить. И я не хочу вспоминать, как не сумела удержать в своих руках родное дитя. Калеку, по определению Тони и других таких же каменных баб. После смерти моего сыночка я даже мужа не могла больше видеть: мне казалось, у него не рвется сердце, как у нас с мамой. Я, конечно, не способна на такие подвиги, как Аня. Не смогла бы умирать с каждым неродным ребенком. Но я могу никогда больше не переступать проклятый порог за решетками. За ним мне сегодня причинили такую острую боль безысходности и отчаяния, и у меня нет выхлопа в виде прямого эфира, когда человек транслирует многим свои собственные страдания. Удалить ее номер, отправить в черный список. Не ездить по этому адресу, если попадется такой заказ. Теперь все можно решить технически. Других решений липовая мученица и не стоит.

В тот вечер меня в полной мере, кажется, поняла только одноглазая овчарка Альма на передержке. Она даже не посмотрела на мои руки с лакомствами. Подняла свою умнейшую морду, посмотрела мудрым карим глазом и ткнулась упоительно прохладным носом в мое ухо. Я не знаю, что именно она мне прошептала, но это точно подействовало. На обратном пути меня уже не трясло от сильных, раздирающих душу в клочья эмоций. Мне как будто открылся смысл существования совершенно разных существ, которых при столкновении просто нужно расставить по своим местам. И приближаться к ним лишь по свету собственного призыва, толчку сердца или запаху пожара.

Дома я с удовольствием отправила в черный список контакт «Тоня». Приняла горячую ванну, постояла под холодным душем. Наелась до отвала маминых оладий с медом. То есть сделала все, чтобы провалиться в глубокий сон с единственным ощущением долгожданного покоя в норе. Пять часов такого сна для меня необходимость и возможность полного восстановления.

И вроде бы получилось, но когда я вдруг проснулась, как будто меня окликнули, оказалось, что прошло всего полчаса. И, конечно, меня никто не звал. В маминой комнате не горел свет под дверью. Но я все же тихонько туда заглянула, послушала ее ровное дыхание и вернулась к себе. Я должна была что-то сделать. Включила ноутбук, совершенно не понимая зачем. А пальцы вдруг начали набирать в поиске. Анна Евсеева, детский хоспис… Оказывается, он называется «Лучик». Информация по нему была обильной, горящей, драматичной, трагичной, душераздирающей. Страницы Ани в соцсетях, статьи в газетах, срочные сообщения в хрониках новостей.

К утру я была не здесь, не такая, в мире, которого нет для большинства людей на земле. А мне он вдруг показался единственно важным, главной наукой, требующей открытий. И дело не в значимости дела спасения маленьких жизней, прозрачных и беспомощных, как первые подснежники под сапогами. Дело в том, что детскому хоспису объявлена война. Да, взрослые и здоровые бугаи переворачивают там документы, вызывают на допросы работников, врываются в стерильные комнаты очень больных детей. Кто-то написал донос на «Лучик». Там же сильные болеутоляющие препараты. А для огромного количества людей возможность завести дело об обороте «наркотиков» – это их доход, прикрытие и надежная защита настоящего бандитского наркобизнеса, который опутал самые солидные сферы – чиновников, депутатов, правоохранителей. Мне всегда это было понятно, как очень многим. Знаю несколько чудовищных случаев, когда тяжело больных людей отправляли на зону, лишив препаратов, снимающих их боль. И они там умирали в страшных муках. Просто там мне ничего не изменить, и вроде бы ничего нет.

А тут дочь соседки, дети-инвалиды, отчаянные попытки сделать их существование похожим на безмятежное детство… Хоть немного похожим. И чтобы они ничего не знали о всегда подкрадывающейся смерти. Немного, сколько получится, отодвигать муки ее приближения.

Короче, день суда назначен. В поиске я нашла список газетных публикаций на эту тему. Увидела имя одного автора – Елена Горячева. Эта журналистка помогала одной моей знакомой, у которой похитил сына его биологический отец. Ребенок чуть не погиб, но у них получилось спасти его. Я дождалась десяти утра и позвонила этой знакомой. Попросила телефон Горячевой. Через час ехала к Лене на своем велосипеде. Она жила недалеко.

Горячева напоила меня чаем, показала ворох бумаг для обороны хосписа и нападения на его врагов. Я потрясенно рассматривала снимки и видео неведомого мира постоянно побеждаемых страданий, опасностей и безмятежных детских радостей. Как будто вокруг не зима, не грозные ветры, не пандемия и не человеческая жестокость, а солнце и пальмы страны Лимпопо.

– А почему это вас так заинтересовало, Арина? – спросила Лена. – Есть какие-то соображения, идеи?

– Я понятия не имела об этой проблеме. И она, наверное, вообще не моя, потому что идей нет. Я просто вчера совершенно случайно узнала, что в «Лучике» работает дочь моей соседки. Стало интересно, почитала, нашла вашу статью, узнала о суде. И теперь мне просто нужно побыть рядом со всем этим, не получится отстраниться.

– Что кажется вам самым главным, опасным, странным, каким угодно, но самым? – уточнила Лена.

– Не собственно факт готовящейся расправы. Он почти национальная традиция – выбирать беззащитных жертв, легкую добычу для тех, кому платят по количеству заведенных дел. Самым невероятным мне кажется донос. Вы не в курсе, кто его написал?

– Мне сегодня должны привезти его копию. Пришлось воспользоваться своими связями. Вряд ли вам что-то скажут фамилии, наверное, это конкурирующие медицинские организации. Но я могу вам прислать на имейл.

– Да, спасибо. Я физик, мне по любому поводу нужны точные данные и условия. А потом… Вдруг идея. Мозг давно не работал по-настоящему.

Электронную почту я проверила уже к вечеру, на ходу. Просто убедилась, что письмо от Лены пришло. Смотреть не было возможности. Дверь своей квартиры открывала ледяными, скованными руками: в Москву пришел мороз.

– Мама, – попросила я, – налей мне ванну, просто кипяток, пожалуйста. Иначе не оттаю.

Стала выбираться из холодных тряпок, и тут раздался звонок в дверь. Я накинула халат, открыла, от неожиданности потеряла дар речи. На площадке стояла Тоня. Замаскированная и закутанная до полного сходства с огородным пугалом, она требовательно смотрела на меня светлыми, оледеневшими глазами поверх запотевших темных очков.

– Можно войти? – спросила она тоном приказа. – У вас очень грязная площадка и слишком много квартир в коридоре. Это безобразие, нарушение всех правил эпидемиологической безопасности.

– Да, наверное, – согласилась я. Не просто не перестроили дома, но еще и уборщицу уволили из-за кризиса. Приходится мириться. – Заходите, конечно, Тоня. Но, боюсь, у нас дома тоже не очень стерильно. Я только что вошла. А маме одной трудно убирать.

– Ничего. Нормально. Мы можем где-то поговорить? Маме вашей лучше побыть отдельно. Все же группа риска, а она, говорят, ходит по магазинам.

Я завела Тоню в свою комнату, вышла и перехватила маму, которая по своему вечному радушию уже выходила из кухни с подносом угощений для гостьи.

– Не нужно, мама. Не тот случай. Это просто геморройная тетка, которая видит в людях только заразу. Мне кажется, у нее ко мне то ли просьба, то ли претензия. Я ей заказ привозила, она недалеко живет. Ты иди, я очень быстро ее выпровожу и приду к ужину.

Тоня сняла верхний слой своей одежды-изоляции, присела на краешек стула и уставилась на меня твердым, навязчивым, немигающим взглядом.

– В чем дело, Арина? Вам невозможно дозвониться, и я понимаю, что вы внесли мой телефон в черный список. После того, как я вам так доверилась… Как никому за последний год. – Тоня вдруг всхлипнула. – Простите, но это так больно: в очередной раз ошибиться, оказаться преданной и растоптанной. Опять одна, со всеми своими горестями.

Тут произошло то, что можно, видимо, считать знаком крайнего отчаяния и безграничного доверия. Тоня сдернула свою черную, плотную маску, стащила с головы вязаный шлем и распутала шарф. Смотри, мол, как открыта я не только любой инфекции, но даже ножу в сердце! Это меня так впечатлило, что я начала виновато мямлить:

– Ну, да, Тоня. У меня есть свои тараканы и проблемы с постоянным дефицитом времени. Я закрываю полностью контакт, когда общие дела и темы закончены. Мне кажется, что я так освобождаю время для оперативных дел.

– Освобождаете время от человеческого общения? От страданий ближнего?

– Примерно так, если грубо. На самом деле я сама выбираю себе ближних.

– Поняла. Прошу прощения за вторжение. Я сейчас уйду в эту ненастную ночь. Только один вопрос, требующий честного ответа. Дело в моей истории с дочерью? Вы осудили меня за нечуткость и эгоизм? Вы отодвинули меня в стан недругов или вообще врагов человечества, в данном случае маленьких беззащитных калек? Я ведь всего лишь мать, которая не преподносит дочери свою жизнь в самом прямом, физическом смысле на раскрытых ладонях. Я ничего от нее не требую, но и не готова умирать прямо сейчас ради ее благотворительного то ли хобби, то ли шоу с калеками.

– Вопрос получился не один, Тоня. Но я постараюсь ответить как можно короче и яснее. И это будет, конечно, честно, потому что нет для меня ничего бессмысленнее, чем ложь. Да, дело в этом. Вы правильно поняли. Я как-то смотрела ваш прямой эфир и поняла главное, как мне кажется. Вы очень опытный мастер передергивания. Во всех случаях. Но в данном – это особо извращенный цинизм. От вас никто не требует жизни в открытых ладонях. Ни дочь, ни больные дети, понятия не имеющие о вашем существовании, ни остальное человечество. Вы запретили ей ездить к вам, чтобы она не принесла заразу, и сами же обвинили дочь в предательстве. В принципе в этой ситуации ничего чрезвычайного сейчас. Очень многие родственники не встречаются, чтобы не передать случайно инфекцию близкому человеку. Люди ведь работают, ездят в транспорте. И все возможно устроить дистанционно. Продукты по интернету, связь по телефону и имейлу. У нас с мамой есть всего один родственник, он вообще живет в Австралии. Но эффект общения, родственной поддержки и взаимной заботы полный. Мы постоянно говорим по скайпу и телефону, переписываемся. Это все контакт в реальном времени. Когда маме срочно понадобилась операция, дядя перевел нам всю сумму через двадцать минут.

У тебя же, Тоня, совсем другое. Требуется, чтобы дочь отказалась от своих приоритетов, от дела жизни, возможно. Только это и будет для тебя подтверждением ее преданности. И какого черта вообще-то… Ты, кажется, думаешь, что родила когда-то не человека, а прибор по обслуживанию твоей персоны. Извини за резкость, но ты хотела честности. Она выглядит именно так. Не вижу ни одной причины ее корректировать и маскировать. Ты сама за этим пришла. А сейчас мне нужно мыться, есть и спать. И я не собираюсь ни от чего отказываться ради тебя. К великому счастью, ты мне не мать, не сестра, не двоюродная тетя.

Тоня выслушала все с непроницаемым видом. Дождалась паузы и прижала к вискам ладони со страдальческим вздохом:

– Боже, какая жестокость. Какая агрессия и ненависть. А ведь я ничего плохого тебе не сделала. Наоборот, впустила чужого человека в свой дом и в собственную душу. Но бог тебе судья.

Меня всю трясло, когда я закрыла за ней дверь. У меня ненависть и агрессия? Я всего лишь случайный свидетель. И я не ошиблась: это Тоня возненавидела свою дочь и ее несчастных подопечных. Этот ее страдальчески-брезгливый оскал на слове «калеки», этот злобный блеск беспощадных глаз. У нее неплохое воображение. Уверена, что она со злобой и неудовлетворенной агрессией призывает беды на то, что кажется ей враждебной идеей и вредной деятельностью. Наказание для непокорной дочери. «Бог судья». Для всех, кроме нее, избранной.

Письмо Лены я открыла поздно ночью. Отчеты большого количества проверяющих жалобу на хоспис. Несколько рапортов в разное время от сотрудников управления по обороту наркотиков. Какие-то туманные впечатления очевидцев на бланке благотворительного фонда «Благость». В приписке Лены сказано, что этот фонд с первого дня появления хосписа требовал, чтобы пожертвования на него проходили именно через «Благость». Якобы для открытости, прозрачности и контроля. На самом деле именно фонд – что-то вроде спрута: искусно усложненное образование, в котором есть возможность легального объяснения любых сумм. Лучший способ отмывания денег для коррупции. В совет директоров включены действующие чиновники самых необходимых структур.

Еще шесть подписантов-«экспертов»… Два врача с докторскими степенями, которые очень часто являются инициаторами или участниками коррупционных расправ. Это известно даже такому чайнику, как я, который просто просматривает сводки новостей. Еще чиновник Минздрава, какой-то «психолог», дежурный инспектор полиции, представитель группы поддержки фонда «Благость». Какая прелесть: никогда не слышала о группах поддержки финансовых фондов. И весь этот атомный реактор для поджаривания яичницы по поводу одного лекарства маленькому пациенту с ДЦП в журнале учета «Лучика». В одном месте не хватает подписи руководства хосписа. Это единственный обнаруженный «факт». Дальше бездоказательные утверждения об отсутствии документации на каждую упаковку. А также «недопустимое» расходование пожертвований на развивающие игрушки, ноутбуки, «лишнюю» одежду для пациентов учреждения, «где требуется уход по установленным нормам».

Скажу лишь, что я ни капли не удивилась, прочитав фамилию и инициалы представителя группы поддержки «Благости». А. И. Евсеева, кандидат юридических наук. Надеюсь, ты икала, как бешеная, Тоня, до самого утра, когда я составляла адресованные тебе речи и тут же отказывалась от них и какого-либо контакта с тобой. Ибо без толку. Но это все было о предательстве. О самой гнусной его разновидности – ядовитой стреле в родное дитя.

И на сладкое собственно донос. Писулька на двух страницах, не на казенном бланке, а на обычной бумаге. Мне показалось, что автор очень старался писать безграмотно и коряво, чтобы его не опознали по стилю. В доносе с требованием проверки хосписа всеми службами конкретных фактов вообще практически нет. Есть лишь вздорные бабские сплетни, агрессивные претензии к директору «Лучика» Валерии Амосовой (дочка Тони работает у нее). Логика типа: «У нее связи, она получает лекарства для своих детей, которые не получают другие пациенты». Или: «Она для своих вегетативных калек устраивает праздники, приглашает артистов, выбирает им разную одежду, кому какая нравится. Одного мальчика она отдала в школу для нормальных детей. Каким родителям это понравится!»

Короче, мрачнейший текст – концентрат злобы, дискриминации, утробной жестокости к слабым и дикой зависти к человеку, который крепко держит свое дело спасения страдающих лучиков в беспощадном мире. И подпись – Кларисса Берн. То есть подпись – фейк, практически аноним. Как это приняли, как можно на основании такого устроить весь это шабаш с проверкой… Я отправила Лене письмо с этим вопросом, она тут же ответила: «Мне намекнули в суде, что они знают настоящую фамилию, это достоверный источник, но не открывают ее из соображений безопасности. То есть еще один безумный намек на то, что Амосова может кому-то мстить. Она, кстати, тонет в подобных организованных жалобах, и все стукачи живы».

В день суда мы с Леной договорились встретиться на месте: она обещала меня провести в зал заседаний. Я приехала на автобусе. Шла от остановки довольно долго по широкому переулку, плотно заполненному молчаливыми людьми в масках. Многие держали в руках плакаты с текстом. Некоторые женщины были в черных платках. Я прочитала все тексты. Они были о детях, уже мертвых и еще живых. Яркие, трагические и в самом главном оптимистичные истории. Их написали и держали в руках родители, чьих детей спасли от адских страданий, боли и страха. Дети хосписа проживают свою маленькую жизнь без отчаяния обреченности, без ужаса перед болезнью, которая терзает маленькие тела холодными клинками. Чаще всего эта жизнь – одно детство по размеру. Но это детство – с его радостями, ожиданием сюрпризов, подарков и даже смехом.

Так много я узнала, пока шла к зданию суда. Портреты светлых лиц, имена, возраст – все укладывалось в памяти как информация, очень важная именно для меня.

Двор суда был тоже заполнен людьми. Я с трудом нашла Лену, она говорила с женщиной в черном платке. Я остановилась недалеко. Лена кивнула и жестом пригласила послушать их разговор.

– Понимаете, я все старалась делать для моей девочки. Вместе с ней не спала по много суток. Не ела, когда она не могла есть, – говорила женщина. – Без конца сидела в очередях за справками и специальными рецептами, которые утверждали в разных кабинетах. И сколько бы ни было этих подписей, они не гарантировали, что мы получим лекарство тогда, когда оно нам требуется. А нет его… Это страшная боль, крик ребенка сутками, собственные попытки не сойти с ума. Не спрыгнуть с балкона, не завязать петлю в ванной. Я не могу вспомнить, как мы друг другу улыбались, пока Вероничка была дома. Я только и помню, как она кричит, в панике смотрит на меня, ждет помощь, а по ее личику льются потоком мои слезы. «Лучик» вернул моему ребенку жизнь, настоящую детскую жизнь за год до смерти. Я узнала, что Вероничка любит мягкие игрушки, книжки-раскладушки. Она радовалась солнышку, прогулкам, вкусной еде. Она забыла о боли гораздо быстрее, чем я. Я до сих пор просыпаюсь ночами от ее боли. Вот что такое для нас «Лучик», – заплакала женщина. – И мы все отсюда не уйдем. До справедливости. Они ведь хотят закрыть хоспис.

Мы с Леной попрощались с ней и направились к входу. Там стояла охрана в несколько рядов, как на военном объекте. Лена передала мне бланк поручения редакции как внештатному сотруднику для сбора материала по делу «Лучика». В вестибюле она издалека поздоровалась с высокой брюнеткой. Это была Валерия Амосова, я видела ее фото: короткая стрижка, черные трагические глаза и яркая улыбка. А рядом с ней стояла Аня Евсеева. Ее я сразу узнала: она еще больше похудела, казалась совсем маленькой, почти ребенком. Над маской – очень светлые глаза, такого же цвета, как у Тони, только широко распахнутые, доверчивые, ждущие, перепуганные. Я прочитала в них призыв о помощи, о жалости и невозможность отступить, несмотря на страх. Слабая девочка, совсем забывшая о себе. Она будет спасать тех, кто еще слабее. Да, это не Тоня. Мы подошли к ним, Валерия что-то рассказывала Лене.

Анино личико вдруг просветлело, она смотрела на мужчину, который подошел к ней и обнял.

– Папа, – услышала я. – А я уже места себе не нахожу. У тебя телефон недоступен.

– Да, – ответил он. – Я только недавно заметил, что он разрядился. У меня была встреча с нужным человеком. В общем, они будут требовать закрытия, но есть большая вероятность, что присудят просто штраф. Скажи Валерии, что я постараюсь с ним помочь по максимуму. Аня, ты очень плохо выглядишь. Ты вообще ела сегодня? Давай отойдем к окну, я принес термос с кофе и оладьи, завернул в шарф, они еще теплые.

– Да ты что, па, я не смогу и глотка сделать.

– Сможешь, – уверенно сказал отец. – Со мной сможешь. Как мы делали перед твоими экзаменами. Помнишь? Сначала надо, потом вкусно. Без этого ты сознание потеряешь.

Они отошли к широкому окну в конце коридора. Я видела, как Аня сдвинула на подбородок маску и улыбнулась отцу. Да вот он, наверное, основной мотив озлобленности Тони. Ревность, зависть, досада, может, ненависть. Ее бывший муж и ее дочь по-настоящему близкие люди. Это заметно даже слепому.

Заседание началось. В моей жизни было не так уж много ситуаций, когда я испытывала настолько сильные эмоции. Что это было… У меня есть потребность в четкой формулировке для того, чтобы вникнуть в суть. Это был масштабный, кондово поставленный фарс в сочетании с ослепительными откровениями, быть может, самой закрытой области жизни. Хоспис для детей, пограничная зона, тот самый край пропасти во ржи. Ты там или ловишь маленькие тела, или летишь вместе с ними. Видео, снимки, детские голоса, улыбки, документы о смертельных болезнях. И суровые, четкие формулировки Валерии Амосовой, которая дает ответы на каждый пункт обвинений, спокойно проясняет все сплетни и домыслы. И ее вывод: «Мы обязаны за них бороться. Больше некому. Мы не отступим. И да, все будет по-прежнему: так, как это полезно и нравится нашим пациентам. При любом решении суда. Закроете хоспис, разберем детей по домам на время подготовки следующего суда. Не дадим пополнять жуткие приюты и богадельни для мучений. Один довольно известный врач сказал мне как-то: „Больные должны мучиться, на то они и больные“. И это почти идеология нашей медицины. Это жестокость и дикарство на фоне великих достижений мирового здравоохранения. Наша идея в следующем. Болезнь – это жизнь. Болезнь ребенка может быть частью его беззаботного и счастливого существования. Его детства. Пусть короткого, но разумные взрослые способны защитить его от страданий и боли. Это все, что я хочу сказать об упаковке того препарата, распространенного в мире, из-за которого затеян весь сыр-бор. Никаких нарушений у нас нет».

Решение суда прозвучало в плотном воздухе напряженных эмоций, и я не сразу проникла в суть казенных слов, не имеющих ничего общего с пережитыми переживаниями. Наконец дошло. Хоспис не закрыли! Они его просто немного ограбили. Штраф – триста тысяч в государственную казну. И то правда: государство поиздержалось, оплатив весь этот шабаш: зарплаты действующим лицам, проверки, обыски, гонорар стукачу. Но плотный воздух качнулся от общего вздоха облегчения. Все устало, не общаясь, пошли к выходу.

Домой я отправилась пешком. Даже не стала ждать Лену, которую после заседания окружила целая толпа людей, простоявших столько часов на морозе. В моих глазах больше ничего не поместиться. Уши больше ничего не услышат. Неожиданные и не до конца рассмотренные переживания заполнили грудь, заставив сердце сдавленно трепыхаться в смятении. Речь не об одном событии, не о каком-то количестве трагедий и даже не о безумной войне тупоголовых и жестокосердных против жизни. Речь об этом знании, которое не может не изменить все. Это теперь критерий, это призма, сквозь которую я буду смотреть на свою и чужую жизнь. Валерия Амосова сформулировала мое робкое открытие, к которому я пришла за время нашего с мамой путешествия по ее страшной болезни. Наши слезы, страдания, общая боль – это тоже бесценная жизнь, и мы не откажемся ни от одной минуты. И у каждого есть миссия – спасаться и спасать, выбираться и тащить того, кто без тебя утонет.

Я шла очень медленно, несмотря на то что жутко замерзла. Морозный воздух колол лицо, обжигал глаза. Но я хотела, чтобы мама легла спать до того, как я вернусь. Не знаю, как и что ей рассказать. Не сейчас. Потом, когда все покажется не таким безрадостным.

В квартире было тихо, свет горел в прихожей, под маминой дверью тусклый отблеск ночника. Я выбралась из задубевшей одежды (плата за мою любовь к синтетике, которую не надо гладить). Налила в ванну практически кипяток, плюхнулась в него и испытала что-то вроде ужасного блаженства. Потом долго и задумчиво разглядывала оставленный на столе ужин – котлеты и пирог с капустой. Мое любимое. Я поставила тарелку с едой в холодильник, ночью захочется. А пока требуется что-то другое. Я открыла шкафчик, в котором стояли мамины волшебные бутылочки. Водка для компрессов, коньяк для выпечки, ром для рождественского кекса. Отлила в три разные рюмки понемногу и по очереди выпила. За победу, как говорится.

До утра я у себя в комнате читала бурные обсуждения в интернете, жадно ловила информацию, которой мне не хватало, – об интересах и мотивах конкретных людей в этой позорной битве. Было уже светло в комнате, когда меня вдруг осенила счастливая мысль. Я набрала в поиске «Кларисса Берн». Долго читала всякие совпадения из отрывков книг, разных текстов, в основном отдельно – или Кларисса, или Берн. И наконец – есть! Пустой, явно фейковый аккаунт на «Фейсбуке». Вместо фото автора – маска на манекене. И один друг – Антонина Евсеева. Привет, Тоня.

Глаза мои уже слипались: мамин коктейль наконец подействовал. Я плотнее задвинула шторы и улеглась под одеяло, просто уплыла в теплую спасительную нору. Но перед тем, как окончательно уснуть, взяла телефон с тумбочки и вернула в контакты из черного списка Тоню Евсееву. Сегодня католическое Рождество, у нас его многие отмечают как первый новогодний праздник. Потом Новый год, потом православное Рождество. Так взрослые люди культивируют в себе спасительную потребность в одном долгом празднике. Тоня наверняка все отмечает, это же сплошные поводы жалеть и ублажать себя. Поздравлю и что-то досмотрю до логического конца.

Полдень пробуждения встретил меня горячим и сладким запахом того самого кекса, который хозяйки типа моей мамы замачивают во всем самом крепком и вкусном, не меньше месяца настаивают, кутают, нюхают и ласкают. В гостиной уже стояла наша маленькая синтетическая елочка без игрушек, но с очень качественным снегом, выглядящим как настоящий. Тут моя любовь к синтетике сыграла хорошую роль: не первый год знакомые спрашивают, где я нашла такую прелесть. Я перечисляю разные сайты, коварно пропуская тот самый, где можно найти практически любую мечту лентяя и эстета. Под елочкой в нагловатой позе стоял золотой бык, символ года. Я всегда покупаю что-то золотое к елке. Украшаю настроение. Других украшений мы с мамой не признаем. И дело не только в нашем вечном, так сказать, небогатстве. Я просто переняла мамину трактовку красоты: только естественность… В смысле пытаться улучшить – только портить. Это была очень благородная трактовка по отношению ко мне. Мама всегда была красавицей, такой, в общем, и осталась. Я – совсем нет. Да, тот случай, когда украшения смотрелись бы как на корове седло. А без них, без косметики… Я по привычке умылась сначала очень горячей, потом очень холодной водой, насухо вытерла лицо и посмотрела на себя в зеркале. Услышала голос мамы, который говорит мне одно и то же столько лет:

– У тебя очень чистое, интеллигентное, открытое и хорошее лицо. Это намного лучше, чем просто хорошенькое.

Будем продолжать думать, что это так. Может, и в самом деле.

В кухне стол и все поверхности были заняты готовкой. Мама вдохновенно колдовала, как будто мы ждем толпу гостей. За занавеской на подоконнике стояла красивая коробочка: это наверняка мне подарок. Мне вручили чашку с кофе и тарелочку с двумя горячими пирожками и выпроводили.

С удовольствием проглотив свой завтрак, я набрала телефон Тони.

– Арина? – немного удивленно уточнила она. – Не ждала, но очень рада. Я как раз думала, кого я хотела бы видеть в Рождество. Несмотря на наши недоразумения.

– Ты меня приглашаешь? – спросила я.

– Да, если нет возражений.

– Мы обычно вдвоем с мамой проводим праздники. Но на пару минут я бы заскочила поздравить.

– Буду ждать. Давай тогда часам к девяти. У меня кекс доходит. И для пунша фирменного надо все приготовить. Он будет со свежим арбузом и очень хорошим белым вермутом. Самое сложное – кувшин из арбузной оболочки. Этим и занимаюсь.

– Ты так готовишься к празднику, оставаясь в одиночестве?

– Так и выглядит самый полный праздник, если хочешь знать. Повод отметить свои маленькие удачи и победы, которые видны только тебе.

– Согласна. Да, давай разделим наши крошечные удачи. Захвачу шампанское, чтобы быть в доле. Извини, у меня звонок по второй линии.

Это звонила Лена:

– Арина, поздравляю с Рождеством. И быстро открой почту, я выслала тебе такое… ты не поверишь. Точно рождественское чудо.

Я открыла ее письмо, в нем был какой-то документ. Я, как обычно, долго пробиралась сквозь казенные слова и бюрократические обороты, пока не вникла. Это протест! Генпрокуратура поручает прокуратуре Москвы вынести протест на решение суда по хоспису, поскольку «не обнаружены факты правонарушения».