Читать книгу "Детектив&Рождество"

– Но почему вы ничего не рассказали ей?

– У меня нет доказательств. А голословно обвинять кого-либо не в моих правилах.

– Тогда это сделаю я! – И Антонина метнулась вверх по лестнице, но Емельян остановил ее:

– Не стоит, Тонечка.

– Но ее просто необходимо предостеречь! А то ведь он может повторить попытку…

– Лучше уговорите матушку выбрать для хранения бриллианта другое место. Банковская ячейка была бы кстати, но пусть хотя бы отдаст его вам. А вы уж спрячете его там, куда не доберется Иннокентий.

– Возможно, таким образом мы сохраним камень, но как же мама? Она так и будет жить с этим пройдохой?

– Сдается мне, что, как только Иннокентий поймет, что за счет Люси ему не удастся поживиться, он найдет повод с ней расстаться.

– А если нет?

– А если нет, то Люся ему не так безразлична, как я думаю (а что на бриллиант он позарился, так его бес попутал – с каждым случиться может), и в этом случае вам останется только порадоваться за матушку.

– Что ж, вы меня уговорили…

– Вот и хорошо, – по-доброму улыбнулся он. – А теперь пойдемте. Мне еще переодеться надо, а потом к себе ехать. Ко мне сегодня гости придут – Хрыч и Плевок, – я их чахохбили угостить обещал. Рождество ведь, праздник!

* * *

Тоня шла по уже знакомой тропке, ужасно волнуясь и робко радуясь одновременно. Вот и сверкающие трубы показались, и картонный домик с отставленной в сторонку «дверью». В стороне от него потрескивал костерок и весело пулялся искрами. А на пригорке, уперев руки в бока, стоял Емельян. Лицо его было серьезно, фигура, несмотря на малый рост, внушительна. В одной руке он держал уже знакомый бидон, во второй – перетянутый веревкой мешок.

Завидев Тоню, Емельян зычно прокричал:

– Приветствую вас, о, фея! Какие добрые духи заманили вас сюда?

– Я пришла, чтобы… – Тоня запнулась. – А вы куда-то собрались?

– Да, я покидаю этот дивный край. Дальние страны зовут меня, и, как ни хорошо мне тут было, я вынужден уйти…

Тоня зажмурилась. Эта привычка, когда страшно, закрывать глаза осталась у нее с детства. «Боже, какой кошмар! – ужаснулась она мысленно. – Его гонят отсюда! Либо милиция, либо собратья по свободе, иначе говоря, бомжи! Тот же Хрыч! Ведь по его роже видно, что бандит…»

– Емельян! – вскричала Тоня. – Вам не надо никуда уезжать!

– Почему? – несказанно удивился он.

– Потому что я помогу тебе. Предоставлю кров, найду работу, одолжу денег на первое время… – От волнения Тоня не заметила, как перешла на «ты». – Я за этим и пришла сегодня! Чтоб предложить тебе свою помощь!

– Радость моя, – умильно прошептал Емельян и обнял Антонину. Ей в его объятиях стало так хорошо, что даже вонь, от которой слезились глаза, не омрачила радости момента.

– Бедный, бедный Емельян, как ты, наверное, настрадался! Тебя обманом выписали из квартиры, да?

– Нет, Тонечка.

– Твой дом сгорел вместе с документами, да?

– Нет, Тоня. Я просто однажды проснулся и понял, что ненавижу свой дом, свою работу, свою жизнь. Я встал, умылся, собрал сумку и ушел.

– Куда?

– Куда глаза глядят, а глядели они тогда в южном направлении. Деньги у меня были, паспорт тогда еще тоже был (это потом у меня его украли), я купил билет до Сочи, сел в поезд и поехал навстречу новой жизни. И вот она, во всей красе!

В его голосе не было горечи, но Тоня решила, что Емельян просто ее сдерживает.

– Вот я и предлагаю тебе другую жизнь! – воскликнула она. – Ты больше не будешь спать на пенопласте, есть на кирпичах, носить обноски. Удобная кровать, круглый стол под абажуром с кистями, полосатый халат и шерстяные носки… Я сама свяжу их тебе. Я уже начала, но, перед тем как закрыть петли, надо примерить…

Лицо Емельяна сморщилось, как будто он съел лимон.

– Я бежал именно от этого! У меня была заботливая жена, чем-то похожая на тебя. Уютная квартирка, мягкая постель… И халат у меня был, только клетчатый, и носки… И все это я не-на-ви-дел! Как только наш сын вырос и уехал жить в другой город, я посчитал, что больше никому ничего не должен и теперь могу жить так, как хочу… И я живу, Тонюшка, по-настоящему живу!

Он взвалил на плечо мешок, поправил вислоухую шапку и улыбнулся на прощанье.

– И тебе нравится ЭТО? – вскричала Тоня. – Этот картонный домик, кирпич вместо стула и как ты пахнешь?

Он уткнул нос в рукав, глубоко вдохнул.

– По-моему, ничем особым не пахнет, – пожал он плечами. – А теперь позволь откланяться. А все, о чем ты говорила, ерунда. Главное, я свободен. Меня ждут новые места, новые люди, может, даже такие замечательные, как ты. Мир полон чудес, и я должен увидеть хотя бы часть их…

Он спустился с пригорка, позвякивая бидоном, и зашагал туда, где багряное солнце тонуло в небесном океане. Его лицо, на котором играли отблески заката, излучало непонятный свет. Полы его пальто развевались и очень напоминали крылья. Тоня смотрела вслед Емельяну до тех пор, пока его фигура не превратилась в точку. А когда и точка слилась с горизонтом, она шмыгнула носом и заспешила домой, где ее ждали круглый стол, абажур с кистями и пузатый самовар, все те вещи, которые она по примеру итальянцев решила выкинуть, а сразу после этого начать новую жизнь.

Эпилог

Люся с Иннокентием разошлись спустя три дня после Рождества. И Тоне для этого не пришлось прилагать никаких усилий. Дело в том, что Люся в трамвае случайно встретила своего давнего знакомца, того самого футболиста, к которому она чуть не ушла от супруга (фамилия его, кстати сказать, была Овалов), и поняла – вот она, ее судьба.

Сонечка с того рождественского ужина ушла не одна, а со Львом. Он вызвался проводить даму до дома, а спустя два месяца – к алтарю. Соня дала согласие. На свадьбу «молодым» подарили десяток лотерейных билетов, один из которых оказался выигрышным. На полученные деньги новоиспеченные супруги купили большую квартиру и отправили Эдуарда в кругосветное путешествие – ведь счастливый билет был куплен именно им.

Иннокентий нашел себе новую даму сердца, которую почти тут же привел в дом. У женщины имелась дорогостоящая коллекция марок, доставшаяся ей от покойного супруга. Кеша уговорил ее продать наследство. Но так как на вожделенный «Бентли» вырученной суммы не хватило, то ему пришлось поменять квартиру на меньшую. Однако, когда деньги были собраны, а от покупки машины-мечты Иннокентия отделял лишь один день, его пассия сгинула, прихватив с собой все имеющиеся в доме наличные. В общем, вместо «Бентли» Кеша получил дырку от бублика.

Марианна попала-таки в «Останкино». Ее пригласили в передачу Андрея Малахова. Поучаствовав в ней, женщина прониклась духом телевидения и стала гостем многих программ. Правда, участвовать в них в качестве героя ее больше не звали, но в зрительный зал Марианна попадает часто. Именно она громче всех хлопает на передачах «Модный приговор» и «Давай поженимся».

Антонина решилась-таки одна пойти на вечер «Кому за тридцать». Там она познакомилась с интересным мужчиной кавказской национальности. «Вы торгуете на рынке?» – спросила Тоня сразу же, как узнала его имя – Карен. «Нет, с чего вы взяли? Я милиционер!» – ответил он и пригласил Антонину на медленный танец. А после вечера они долго гуляли. Карен не читал ей стихов, зато рассказывал милицейские байки, а перед тем, как проститься, попросил о втором свидании. Тоня дала на него согласие. Впоследствии согласилась и на ночь любви. После нее Карен больше Тоне не звонил. Она поначалу очень расстраивалась, но когда поняла, что беременна, перестала и начала готовиться к скорому материнству.

А вот как сложилась дальнейшая жизнь Емельяна, так и осталось тайной. Его с тех пор никто и не видел.

Татьяна Устинова
Ты не искал бы меня, если б уже не нашел

…И никакие мы не православные!..

Нет, не в том смысле, что, к примеру, самоеды или культ вуду исповедуем, но… не православные.

Нет, конечно, мы все крещеные, и крещены именно в православии. Слава богу, даже в самые махровые советские-пресоветские времена, когда нынешние православные исповедовали культ марксизма-ленинизма и вместо «Господи, спаси и помилуй» истово повторяли «Слава КПСС!», бабушки и прабабушки покрестили нас.

Нас крестили одновременно с сестрой, и я даже помню, как это было, честно!.. Очень смутно, конечно, потому что мне было три года. Но крещение свое помню. Помню, как утром приехала принаряженная бабушка, которая жила неподалеку, и та, которая жила вместе с нами, тоже вышла в парадном шелковом платье, я и платье помню – серое, в очень красивых желтых цветах, и газовой косынке, которая неудержимо притягивала мое внимание. Я никак не могла понять, что это такое – легкое, воздушное, как будто неземное. Ну не может это быть обыкновенной тряпочкой! Кстати, обе мои бабушки никогда не носили беленьких деревенских платочков «в крапушку» под названием «хэбе», только шелковые или кружевные.

Торжественные бабушки и тетушка довольно долго шушукались с мамой и подругой тетей Раей, которая тоже приехала, а я точно знала, что, когда приезжает тетя Рая, – это праздник.

Потом появился папа, довольно взволнованный, и все куда-то заторопились и поехали и приехали в высокий дом, где было полутемно, горели свечи в белый день! И вот там я испугалась немного – странно пахло, и люди были одеты как-то чудно, и какое-то пение раздавалось в отдалении, и я все крутила головой, чтоб узнать, кто это там поет, а бабушка меня одергивала.

Потом вообще началось непонятное. Вышел дяденька в парчовом халате и начал читать по книге, ни слова не разобрать, но тем не менее и бабушки, и мама с подругой за ним повторяли и крестились, а папа сразу ушел. Почему он ушел?.. Я долго об этом раздумывала. Потом нас по очереди с сестрой стали окунать в воду, и я решила заорать, хотя холодно не было, я это отлично помню! И помню, что решила заорать просто для порядка – я все время орала, когда чего-то не понимала или хотела, чтоб на меня обратили внимание, значит, и тут следовало.

Помню еще, как бабушка довольно смущенно втолковывала мне, чтоб я никому-никому не рассказывала, где мы были и что там делали. Детектив, одним словом!

С тех пор прошло много лет, мы с сестрой выросли и покрестили наших детей, и очень полюбили праздники – Рождество, Пасху, Троицу, но именно как праздники, светлые, радостные, волшебные дни, в которые происходит что-то хорошее.

В пасхальную или рождественскую ночь мы с мамой и сестрой непременно накрываем стол, традиционный именно для этого праздника, и усаживаемся смотреть телевизор – трансляцию из храма Христа Спасителя или из Иерусалима, а когда служба заканчивается, поздравляем друг друга и вкусно ужинаем или, вернее, завтракаем, ибо заканчиваются такие службы под утро.

Еще, конечно, мы ходим в храмы, которые нам нравятся, где нам легко и радостно, например, в церковь поблизости от нас, которую построил когда-то Василий Баженов. И там ставим свечки к нашим любимым иконам и разговариваем с ними, с теми, кто на иконах, как с живыми людьми. Радуемся, когда их видим. Рассказываем, как наши дела. Спрашиваем, как у них дела.

И вот все это никакое не православие, конечно.

Это… так. Наши собственные и очень личные отношения с окружающим миром.

Постов не соблюдаем, молитв никаких не знаем, не говеем и на исповеди не бываем.

Мужиков наших в храм вообще не заманишь, и долгие годы меня беспокоило… своеобразное отношение моего мужа к этим вопросам. А потом я, как Кити из романа Толстого, поняла, что знаю любовью всю его душу, и все, что есть в его душе, все хорошо, а то, что такое состояние называется «быть неверующим», меня не беспокоит. Он порядочный, добрый, честный, терпеливый и никогда не унывает. Он в сто раз более православный христианин, чем несколько сотен нетрезвых прихожан, которые набиваются в храм на Рождество или Пасху, сами толком не понимая зачем. Потому что так положено. Или модно.

К любви к Богу набивание в храм, равно как и потасовки в очереди за святой водой на Крещение, никакого отношения, конечно, не имеет.

Еще у нас есть друзья, тоже никакие не православные, вернее, такие же «православные», как мы, но несколько раз в год мы ездим в Дивеево, в гости к Батюшке Серафиму Саровскому.

Это не паломничество. Это… путешествие. Приключение. Радость. Дальняя дорога, леса, поля. Солнце валится за верхушки сосен. Там, уже за Нижним, начинаются холмы и перелески, леса до горизонта – Россия, самая прекрасная страна на свете.

По дороге мы пьем чай из термоса, очень крепкий, до красноты, чистим картошку в мундире, макаем ее в крупную соль и заедаем свежими огурцами, и ждем изо всех сил, когда на фоне вечереющего поля покажутся купола монастыря. Под вечер кажется, что он висит в воздухе, ей-богу. Арзамасские поля без конца и без края залиты туманом, и монастырь возникает как будто между облаками, земными и небесными.

В общем, красота!

Мой друг Игорь Евгеньевич, которого я в прошлом году потащила в Дивеево, хирург-онколог. Доктор наук, профессор и вообще европейская знаменитость. Его жена тоже врач, кандидат наук и большой начальник в фармацевтическом бизнесе. Так что в смысле религиозного экстаза дело гиблое.

Вот, к примеру, по дороге облепиху покупали. Мы то и дело покупаем что-нибудь по дороге в зависимости от того, что продают, – помидоры, лисички, чеснок, картошку, яблоки и так далее. На этот раз облепиху.

Смирная тетка в платке насыпала оранжевую ягоду в отмытые до блеска стеклянные банки и приговаривала, что облепиха лечит все болезни до одной.

Мы делали тетке знаки, которых она, конечно, не понимала, и все продолжала налегать на излечение от всех болезней, а наш доктор-профессор морщился, вздыхал, тосковал, потом засмеялся тоскливым смехом, потом засверкал голубыми глазищами, мы стали подталкивать его к машине, а он некоторым образом вырывался и все пытался объяснить тетке, что болезни следует лечить докторам, а не облепихой.

Насилу отбились.

В Дивеево, завидев парящий между небом и землей монастырь, профессор притих и стал неразговорчив.

Мы наспех поужинали, разошлись по своим комнатам и притаились, чтоб дождаться утра.

В Серафимо-Дивеевском монастыре всегда много народу – и летом и зимой, и в вёдро и в ненастье. Послушницы, служители, паломники и праздношатающиеся вроде нас. Под белой стеной продают свечи, платки, деревянные крестики, бумажные иконки, все как обычно, как везде. Ну и Христа ради, конечно, просят, а как же иначе.

Какая-то бабка подошла к Игорю и попросила, а за ней большая пыльная собака подошла и тоже попросила. Игорь вытащил из заднего кармана джинсов бумажку и сунул бабке, должно быть, довольно много, потому что та стала перепуганно отказываться и совать обратно.

Мы надевали солнечные очки, чтоб не смотреть, и потихоньку двигались через дорогу, и все же по очереди украдкой оглядывались на профессора.

Игорь весь покраснел, до ушей, до голубых глаз, и бабка, заглянув ему в лицо, кажется, что-то поняла, потому что перестала совать ему денежку, а сложила несколько раз и припрятала.

Она шла за нами, очень близко, и разговаривала со своей собакой, и мы слышали, как они разговаривают.

– Вот спасибо так спасибо, – приговаривала бабка, – вот уж спасибо-то! Всего час-то и постояла, а теперича и стоять незачем, домой пойду, в огород, помидоры-то горят! Мы с тобой щас в сельпе говядинки купим, вишь, как повезло-то нам! Кило купим! Сахарку, чайку, а еще, можеть, карамельков! С карамельками чаю попьем. Щец похлебаем свеженьких, а тебе кость! – Это было сказано собаке.

Мы шли все быстрее, чтоб не слышать их, но слышали каждое слово.

– Вот, батюшка, спасибо тебе! Пожалел ты меня сегодня, порадовал. Не зря я тебе вчера плакалась-то, что ножки у меня болят и в ухе гудить чегой-то! А ты и помог! Щас домой, в сельпо только забежим, и завтра уж не пойдем, да мне теперя на несколько ден хватит!.. Спасибо тебе, батюшка, родной ты мой!..

Это она не Игоря благодарила, доктора и профессора. Это она Батюшку Серафима благодарила за то, что прислал профессора с денежкой – вот как хорошо сегодня управил. Не придется до вечера стоять на жаре, да ведь и неизвестно, чего настоишь! А Батюшка так распорядился, что с самого утра все сложилось для нее прекрасно. И теперь хватит и на мясо обоим, и на чай с карамельками. Должно быть, не каждый день они такие пиры закатывают.

Мы пробыли в монастыре до вечера и очень устали. Быть там – тяжелая душевная работа. Под вечер вернулись в гостиницу и сели на плетень, смотреть на купола, уже загоревшиеся вечерним сиянием.

Мы сидели, болтали ногами, а потом Игорь слез с плетня, коротко извинился и сказал, что ему нужно еще раз… туда. В монастырь, к Батюшке.

Мы молча проводили глазами его машину, которая медленно ползла по полю, и ветер крутил за ней пыль.

Нужно так нужно.

Вера такая разная бывает! «Ты не искал бы меня, если б уже не нашел» – кажется, как-то так сказал о поисках Бога блаженный Августин.

Евгения Михайлова
Мученица Тоня

Ни у кого из знакомых Тони не было сомнений в том, что ее страдания не сравнимы с их собственными. Не потому, что ее преследовали самые страшные беды, потрясения и болезни, а потому, что она наиболее чувствительная и ранимая. С начала эпидемии Тоню почти никто не видел на улице, разве что соседи по подъезду, когда она выносила мусор, замаскированная до бровей, в черных плотных перчатках и толстой вязаной шапке-шлеме с неожиданно кокетливым помпоном на макушке. На ногах огромные сапоги-вездеходы. Поверх маски темные очки. Она проходила с пакетом до помойки шагов десять, потом обратно столько же, постоянно задерживаясь и подозрительно озираясь, явно готовая к бегству при опасности любого контакта с человеком, животным или тенями тех и других.

Я увидела ее однажды рано утром, когда проезжала на велосипеде мимо их дома, и подумала, что так может выглядеть ходячий протест против злобного мира в целом и каждой отдельной опасности в частности, включая насекомых, невидимых бактерий и притаившихся диверсантов в каждой капле дождя.

Квартира Тони в старой девятиэтажке была неприступной крепостью, окруженной страшными решетками в несколько рядов. Кроме амбарных замков на решетках, на двери висели провода вполне современной сигнализации и глазки видеокамер. Когда Тоня все же выходила по делам, никто из знакомых и соседей не мог и не хотел к ней подойти ближе чем на два метра. Случайным прохожим, которые не знали, что Тоню нужно обойти десятой дорогой, она грозила издалека палками для «скандинавской ходьбы», с которыми не расставалась. И, как слышали многие, довольно грубо ругалась.

И при всем при этом в районе не было более популярного человека, чем Тоня. И практически не было людей, которые не знали бы в подробностях, что думает Тоня по каждому обсуждаемому поводу, что она чувствует, испытывает каждую минуту.

Тоня обжила интернет как самую безопасную, стерильную среду, платформу для любого контакта и трибуну просвещения неразумных. Она постоянно была в прямом эфире на своих страницах в соцсетях, выкладывала видео и фото своего продуманного и крайне напряженного существования, делилась мыслями по самым разным вопросам и гневно обрушивалась на тех, кого считала врагами собственного покоя и стерильности. И не только строчила обличения и угрозы в домовом чате. Ее письменные требования, жалобы и заявления на разных людей и инстанции были написаны и оформлены грамотно и профессионально. Тоня до своего самозаточения преподавала в юридическом вузе. Я однажды почитала Тонины обращения к властям района. Это было логичное сплетение максималистских требований, красноречивое и подробное описание самых мученических чувств, симптомов тревоги в сочетании с холодными, умелыми доносами на людей с конкретными фамилиями и местами работы.

Интересным экземпляром для наблюдения была эта Тоня. И так случилось, что наши пути пересеклись. Да, можно пересечься даже с тем, кто все человечество рассматривает как источник заразы. И в Тониной крепости образовалась брешь – потребность в живом человеке рядом, а не только в холодной виртуальности.

Кстати, будем знакомы. Я – Арина Петрова, вчерашний физик-теоретик, кандидат наук, не самый последний профессионал. Кажется, совсем недавно у меня был обширный круг коллег и друзей по всему миру, мы встречались на симпозиумах в разных странах. Сейчас я сижу на «дистанционке», смутно ощущая тающую связь с родным НИИ, которая прерывается именно в те дни, которые раньше были освещены получением зарплаты. А мир с его открытиями, нашими докладами и оживленными встречами просто замер. И каждый день приходится знакомиться с печальными и трагическими новостями о приятных и хороших людях. Я, конечно, работаю дома над своей темой. Результат, правда, мало кого волнует. Но дома мама в стадии ремиссии после тяжелого периода нашей борьбы с ее раком. Дома две кошки с одинаково вопросительными взглядами в угол кухни, где стоит холодильник, а затем на мои руки. Я отчаянно люблю животных за их гармоничную внешность, недоступную людям искренность и абсолютную слабость, которая делает их трагическими жертвами в жестоком человеческом мире. И по этой причине у меня в разных местах Москвы и Подмосковья сидят годами на платных передержках спасенные от гибели собаки. Когда была регулярная зарплата, получалось даже оставлять от нее часть нам на квартиру и еду. Иногда мы с мамой даже покупали одежду. Сейчас я засыпаю и просыпаюсь с мыслью: куда бежать и как заработать.

Для передвижений я достала из кладовки старый велосипед, и он, как преданный конь, справился даже с моим новым весом. Я объезжаю на нем аптеки и магазины, места добычи собачьей и кошачьей еды, везу это на передержки. И этот опыт сыграл решающую роль в выборе подработки. Я стала курьером «Яндекса» с квадратным рюкзаком за спиной. Заказы стараюсь брать поближе к дому и своему необходимому маршруту. И однажды вошла в дом, поднялась на пятый этаж, застыла на мгновение перед диковинными решетками с амбарными замками и проводами и поняла, что я перед квартирой той самой знаменитой Тони Евсеевой.

Мы, конечно, не раз встречались во времена ДО. Я близорука и не очень внимательна к деталям внешности других людей, но какой-то приблизительный образ сохранила в памяти. Аккуратная, чуть полноватая фигура, круглое улыбающееся лицо, светлые глаза и всегда свежая стрижка каре на иссиня-черных волосах. Бывают блондинки, которые обожают краситься в черный цвет. Свои прямые эфиры Тоня ведет иногда в маске, иногда без нее. Никогда не могу смотреть это дольше минуты, раздражает навязчиво-назидательный тон, немигающий светлый взгляд и улыбка, которая по-прежнему не сходит с лица, но теперь кажется не приветливой, а недоброй, пренебрежительной и разоблачающей всех, что ли.

Я понадеялась, что меня Тоня не узнает в курьерском прикиде и под маской. Мы близко не общались, могли просто перекинуться парой фраз, даже не называя друг друга по именам, как бывает с соседями, которые иногда пересекаются, но не собираются переходить границы поверхностного знакомства.

Тоня появилась из квартиры в таком экзотическом виде, что я с трудом удержала изумленный возглас. На ней было что-то вроде плащ-палатки с капюшоном, на ногах огромные резиновые сапоги, лицо до светлых глаз закрыто очень плотной красной маской. Руки в черных перчатках. В них она держала большую пластиковую бутыль и ворох каких-то тряпок. Властным жестом она велела мне отодвинуться на край коридора и полила пространство между нами содержимым бутылки. Судя по запаху, это был антисептик. Затем она расстелила квадрат брезента, накрыла его прозрачной пленкой и велела мне выкладывать продукты. Долго все рассматривала, сверяла с накладной, расплатилась картой. Я взмокла и задыхалась во время этой безумной процедуры, мысленно говорила себе: никогда больше не бери заказ в этот дурдом. Подхватила свой рюкзак и хотела бежать впереди собственного визга, как вдруг Тоня произнесла:

– Вы Арина? Я не ошиблась? Вы же физик из восемнадцатого дома, да?

– Да, Антонина. Извините, что не представилась, но мне приходится экономить время, да и вас задерживать на площадке не хотелось.

– Как интересно, – сказала Тоня. – Курьером подрабатываете? Конечно, времена тяжелые. Я слышала, у вас мама болеет. Вы не могли бы дать мне свой номер мобильного? Мне бы хотелось, чтобы вы ко мне приезжали всегда. Такая редкость – интеллигентный человек, которому можно доверять. Такое всегда было редкостью, а в этой изоляции… Я без газового баллончика и шокера из квартиры не выхожу. Да и просто хочется иногда пообщаться с образованным собеседником, посоветоваться, что-то узнать. Мы ведь раньше общались, правда? Так вы не против?

Я была против, я не хотела давать ей свой телефон, но не могла придумать ни одной правдоподобной причины вроде: он у меня сломался или потерялся. Я ведь ей звонила перед приездом.

– Да, конечно, – промямлила я. – У вас ведь должен был сохраниться мой телефон, я звонила по поводу заказа.

– Нет, не сохранился, я сразу удаляю входящие звонки. Давайте запишу сразу с именем. И вы мой сохраните, пожалуйста. Да, Арина, давай на «ты», мы ведь хорошие знакомые и, кажется, ровесницы.

Так я попала в кабалу к мученице Тоне, которой понадобился человек для многостороннего контакта.

Уже к вечеру я забыла об этом живописном эпизоде. Другие заказы, мои дела, покупки, животные… И, наконец, моя дорогая терпеливая мама, которая так отважно сражается за свою жизнь. И не ради самой идеи существования, а для того, чтобы не разрушать наше родство и мой покой, в этом я уверена. И поэтому все, что касается ее самочувствия, я должна проверить, во всем убедиться, несмотря на мамину вечную фразу при встрече: «Ариночка, у меня все хорошо».

Через несколько дней я с недоумением смотрела на экран телефона, соображая, что за Тоня мне звонит. У меня очень ограниченный и строго отобранный круг контактов. Наконец, я вспомнила и с трудом справилась с желанием сбросить звонок. А вдруг что-то важное, как говорится. Тоня Евсеева и по поводу не важного бесцеремонно дергает огромное количество людей. Но я вроде соседка… Я ведь почти добровольно сказала номер телефона.

– Добрый день, Арина, – произнес слабый и тихий голос с очень хорошей дикцией и известными всему интернету убедительными интонациями. – Это Антонина Евсеева. Тоня, если ты меня не забыла. Решилась позвонить. У меня беда, и никого нет. В принципе нет никого, к кому бы я могла обратиться.

– Что случилось?

– Неудачный раствор для обеззараживания стен и полов. Мне его просто впарила одна фирма как открытие. Может, и на самом деле все убивает, но пол остается скользким и липким по нескольку часов. Короче, я на нем и лежу. Боюсь даже посмотреть, что с ногой. Боль страшная.

– А «Скорую» вызвала? Я тут вряд ли помогу. Нужен специалист.

– Нет. Категорически. Они же как раз и разносят заразу.

– Они практически в скафандрах.

– Нет, Арина. Я никого не пускаю. Зараза везде. В том числе на скафандрах. Это они себя защищают. Кстати, ты делала тест на ковид?

– Да, с мамой. Ей нужно проверяться.

– Я так и думала. И в этом дело. Мне кажется, только ты могла бы мне помочь. Но если нет, обойдусь, как всегда. Я привыкла возрождаться из пепла.

Я подумала о том, что Тоня нашла фразу для сегодняшнего прямого эфира. А это значит, что точно не перелом. С переломом люди воют и стонут, особенно если у них низкий порог боли. А Тоня всех убедила, что она вообще состоит только из оголенных нервов. Но как бы там ни было, одинокая соседка обратилась ко мне за помощью. Надо идти.

К моем приходу Тоня справилась со своими запорами на решетках и входной двери. Когда я вошла, она сидела у порога прихожей на своем липко-стерильном полу и требовательно смотрела на меня глазами цвета льда в сумерках. Она была без маски, вялый рот страдальчески морщился, открывая здоровые и вполне хищные зубы.

Тут не нужен был великий специалист, чтобы определить: речь о небольшом растяжении. Моя мама с ее ослабленными мышцами и хрупкими суставами постоянно что-то растягивает. Сама спокойно затягивает больное место эластичным бинтом и продолжает хлопотать по дому и даже выходит в магазин. Так мама же не особо редкая моральная мученица. Она вообще не мученица. Она живет и благодарит судьбу за каждую подаренную минуту.

То, что у обычных людей называется домашней аптечкой, у Тони было складом с большим количеством полок, шкафчиков и сумок-холодильников для некоторых препаратов. Под ее руководством мне удалось найти какие-то настои, примочки, капли, таблетки и бинт (только он и был нужен, я в этом уверена). После перевязки я дотащила Тоню в ее уютную кухню, устроила на диванчике со множеством мягких подушек разного цвета и размера. Сварила ей кофе, разогрела еду. Нетерпеливо посмотрела на часы и сказала, ни разу не присев:

– Так я побежала? У меня еще столько всяких дел.

– Ариночка, – выдохнула расслабленно Тоня, – останься еще на пять минут. Налей себе кофе, попробуй этот салат, он очень полезный. Просто посиди со мной, ты первый человек, которого я пустила в свое одиночество за последний год. В свое тягостное, мучительное одиночество.

Мучительное одиночество – это, конечно, не банальное растяжение. Мы обе поняли, что меня повязали гуманитарными обязательствами. Человек, который может облегчить боль одной страдающей души, но отказывается это сделать, конечно, бревно. И не стоило приходить с такой формальной помощью. Я налила себе кофе, села на стул. И убейте меня – но ни тогда, ни сейчас не понимаю, почему боль других душ, включая мою и моих несчастных животных, к которым я сегодня не доеду, настолько менее важна, чем муки Тони в этой вполне комфортно и довольно дорого обустроенной квартире.

Тоня порозовела и с загадочной улыбкой достала из резного бара за диваном бутылку очень хорошего коньяка.

– Давай за встречу, Арина. За твою помощь и поддержку.

Тоня была образованным и информированным человеком. С ней можно было бы говорить на любые темы не без удовольствия, если бы не мой секундомер в голове, который отсчитывал потерянные минуты. И если бы Тоня не была так навязчиво, почти параноидально последовательна в изложении и продавливании своих железобетонных принципов, которые мне вообще временами казались дикими.

Она очень мило задавала вопросы о моей жизни, проблемах, но не было сомнений в том, что это ложно понятая любезность, когда нечуткий человек не понимает, что собеседник не хочет выдавать то, что ему важно, за чаевые барской любезности. А я в одной паузе задала вопрос, который меня на самом деле занимал:

– Тоня, у тебя ведь есть дочь. Точно знаю, не раз встречала вас вместе. Кажется, ее зовут Аня. Она в Москве?