Читать книгу "Детектив&Рождество"

– Лена, – набрала я номер, – не могу поверить. И так быстро. Это есть в новостях?

– Пока нет, это скоро будет на их сайте, мне прислали. А завтра заседание городского суда, на котором все и отменят. Мне точно сказали. Но ты пока никому не говори, по крайней мере, не делись в сетях. Маме можешь рассказать.

Шампанское я выбрала по цвету. Искала самое яркое. Выбрала то, которое называлось розовым, а за счет цвета бутылки резало глаз ядовито-малиновым. Прикупила на кассе маленького бычка с черной гривой, символ года, – прическа в точности как у Тони, ей понравится. Надела черное нарядное платье, одно из трех, которые служат мне верой и правдой далеко не первый праздник. Мне комфортно и спокойно в цвете ночи. В таком наряде я даже себя не раздражаю. И маска у меня сегодня черная. Натянула, посмотрела в зеркало: невозможно привыкнуть к тому, что мы перестали быть похожими на себя самих. Мы все люди ИКС, носители тайн, лжи или истины, скрытых до поры.

Мама положила в мою сумку пакет с пирожками. И через десять минут передо мной открылась дверь квартиры Тони. Она меньше всего была похожа на мученицу в этот вечер. Открыла мне в маске и перчатках, но, впустив, сняла их, подав тем самым пример и мне. Мы все же пить и есть собрались. А по поводу моей отдельно взятой заразы Тоня наверняка совсем успокоилась. Она была в белой кофточке с огромным декольте, украшенным в три ряда рюшами – розовыми, черными и опять розовыми. Юбка черная, в пол. В ушах сверкающие серьги, на шее толстая золотая цепь, глаза густо подведены, губы в алой помаде.

Было что-то почти трогательное в броскости выбранного Тоней образа. Такая отчаянная попытка прорвать заслон заточения и вырваться к свету и яркости цвета. Правильное шампанское я выбрала.

– Какая ты шикарная, – сказала я. – Как для бала. Не могу поверить, что я буду сегодня единственной гостьей.

– Спасибо, – милостиво ответила Тоня. – Я бы так выглядела, даже если бы тебя не было. Свои праздники нужно создавать и уважать. Ты тоже очень мило выглядишь, не то что в первый раз, когда привезла мне заказ. Ты тогда была полным чучелом, извини. А черное маленькое платье – это, наверное, твой шанс подать себя. Скромно и со вкусом.

Мы прошли в гостиную, я на ходу пыталась сообразить: Тоня хотела сделать мне комплимент или пыталась, по обыкновению, унизить. В комнате стояла большая синтетическая елка в ярких, сверкающих игрушках. В основном это были ангелы, балерины, кошечки с бантами на шеях и прозрачные разноцветные шары. Какие неожиданно детские вкусы у жестко-рациональной Тони. Она зажгла лампочки на елке и свечи на столе. Принесла блюдо с жареной разрезанной индейкой, фаршированной айвой. Разлила по бокалам шампанское. Произнесла грудным, почти теплым голосом:

– За наш праздник, Арина. За то, что ты сегодня моя единственная подруга. За то, что мы сейчас оттаем в холоде жизни и отметим свои маленькие победы. И за то, что они у нас есть. Я недавно только с тобой поделилась своими горестями. Не важно, что ты меня не очень поняла. Я знала, что судьба сама нас всех рассудит, бог воздаст всем по заслугам и страданиям. Так и случилось. Не буду сейчас вдаваться в подробности, но думаю, самое главное все теперь поймут правильно.

Мы выпили. Индейка оказалась обалденно вкусной. Маленькое черное платье напряглось на швах. А пузырьки шампанского шаловливо разыгрались в груди. И я сделала это. Впервые в жизни импульсивно и в то же время совершенно сознательно достала оточенный клинок мести. Не Тоне, нет. А тому огромному и страшному злодейству, которое существует само по себе. Оно реально, осязаемо, видимо, его оружие – уничтожение. Оно есть жестокость, цинизм, расизм, фашизм, дискриминация. Оно одна лишь ненависть. А прятаться может везде. И сейчас, в эту мирную рождественскую ночь, злодейство поблескивает в дамских сережках, путается в разноцветных рюшах, звенит льдинками в чаще пунша с арбузным соком.

– Я тоже расскажу тебе про победу, – произнесла я. – Уверена, ты тоже порадуешься. Так случилось, что я оказалась на суде над хосписом, в котором работает твоя Аня. Ты, наверное, знаешь. Им выставили большой штраф за какие-то нарушения с наркотическими препаратами. Могут закрыть.

– Конечно, слышала, – томно и многозначительно улыбнулась Тоня. – Все как я и говорила… Я знала…

– Но ты не знаешь главного. У меня информация из одной газеты. Она еще не опубликована. Скажу только тебе…

И я рассказала, даже показала документ в телефоне. В сдавленной тишине поведала, как мне понравилась дочь Тони, как она храбро себя вела и как ее поддерживал отец. Тонины глаза практически остекленели, алые губы пропускали хриплое дыхание. Временами мне казалось, что ее цепкие пальцы с красным лаком вопьются в мое горло. Но остановиться я не могла.

– Ты нарочно все это сделала? – Тоня наконец заговорила. – Специально туда пошла и потащила какую-то журналюшку? Ты, как все, хотела вонзить мне нож в спину? Ах ты, жалкая подзаборная тварь. Ты с кем взялась бороться? И за что?! Точно говорят: не делай добра, не получишь зла. Я сейчас выйду в прямой эфир и всему свету расскажу, кто ты есть. Как таскаешься с рюкзаком по квартирам за гроши. Такой вот страшно талантливый физик. От ущербности лезешь в души серьезных людей, воруешь их секреты и беды, потом, возможно, продаешь желтой прессе… Ты серая мышь, ты станешь у меня сегодня знаменитой.

– Остановись, Тоня. – Я поднялась и выдержала ее белый от ненависти взгляд. – И почитай кое-что до своих разоблачений. Ты ведь стала знаменитой еще вчера. Мы просто не успели за это выпить. Правда, не все еще знают, что Антонина Евсеева и стукачка Кларисса Берн – одно лицо. Наверное, ты когда-то писала слезливые стихи о любви и ромашках, подписываясь этим псевдонимом. А по жизни ненавидела всех – и мужа, и дочь.

– Не смей мне говорить про этого предателя и ублюдка…

– На этом и завершим наш рождественский ужин. Ты права, судьба иногда все решает. Ты на самом деле мученица, Тоня. Нет у тебя большего врага, чем ты сама. И большей заразы.

Я вылетела из ее квартиры, из дома. Пролетела двор, как на метле, и поскользнулась на раскатанной детьми ледяной дорожке. Упала и не захотела сразу встать. Сидела на белой земле посреди ночи и умывалась снегом из ладоней. Пила его, празднуя свой первый в жизни бой. Завтра, может, расскажу о своих подвигах маме. А она мне скажет, что я смешная.

Вот я и поймала главную мысль этой ночи волшебства. Я хочу, чтобы все смешные, беспомощные и беззащитные люди нашли друг друга и поняли, что они вместе. Что только в союзе их сила.

Елена Логунова
Снегурочки не дурочки

– Люся, ты должна меня спасти! – Эмма плюхнулся на стул и схватился за голову.

– Или что? – невозмутимо уточнила я, открывая коробку с пиццей.

– Или все! Я погибну во цвете лет! – Братец сдвинул ладони с висков, закрыв ими лицо, как шторками.

– Спасение погибающих – дело рук самих погибающих, – сообщил Петрик неласково и глухо – ему было неудобно говорить, согнувшись пополам, чтобы аккуратно накрасить ногти на ногах. Для человека с близорукостью, не желающего портить свою красоту очками, это сложная задача. – А настоящий джентльмен вообще не вправе грузить своими проблемами прекрасную даму.

– Что это с ним? – Эмма вынырнул из-за своего импровизированного занавеса и кивнул на Петрика. – Поссорился со своим джентльменом?

– Да, мы поссорились! – Петрик со стуком поставил на стол пузырек с лаком. Он покосился на него, снова потянулся и тщательно закрутил крышечку: лак дорогущий, французский, еще досанкционных времен. Нынче у нас такого не продают. – Мы все поссорились! Я с Покровским, бусинка с Караваевым. Надолго, может, даже навеки.

– Серьезно? – Братец не расстроился, а, наоборот – обрадовался. – Значит, совместное празднование Нового года отменяется?

– Витя, ты понимаешь смысл слова «навеки»? – поморщился Петрик, разворачиваясь на стуле лицом к собеседнику, а заодно и к столу с пиццей. – Это значит «навсегда». То есть уж точно не на неделю.

Я украдкой поглядела на календарь, висевший на стене кухни. До наступления Нового года оставалось шесть дней. Я самолично каждое утро заботливо передвигала прозрачное окошко в красной рамке к долгожданному рубежу, пока не выяснилось, что никакого праздника у нас не будет.

– Так это же прекрасно! – просиял Эмма, он же Витя, он же Виктор Эммануил, – мой брат по непутевой матушке и будущая звезда сцены.

– Вот! Ты слышишь? Мужчины! – фыркнул Петрик с прискорбием. – Бесчувственные толстокожие существа! Дай мне нож, моя бусинка.

– Эй, эй! Я не настолько толстокож! – заволновался Эмма. – Не давай ему ножик, Люся. Это нечестно – обидели вас они, а зарезать хотите меня!

Тут ему в голову пришла вполне резонная мысль, и он испуганно огляделся:

– Или их вы уже? И потому – навеки?

– Чем им забивают голову в этом театральном институте? – Петрик взял протянутый мною нож и аккуратно разделил на части пиццу – пока она к нам ехала, загодя сделанные разрезы затянуло расплавленным сыром. – Зачем этот избыточный драматизм? Нет, друг мой, все негодяи живы и здоровы, мы с Люсей гуманно оставили их в живых. Пусть мучаются. – Он взял кусочек и щелкнул зубами, вонзая их в пиццу. – А вкусно! Зря мы раньше не заказывали такую, с лососем.

Эмма, вечно голодный студент, цапнул по куску в каждую руку и зачавкал, мимикой изображая, что – да, пицца с лососем дивно хороша.

Я поставила всем тарелки, положила приборы – мало ли, вдруг кто-то захочет показать себя культурным человеком, – тоже села за стол и вернулась к разговору:

– Так от чего тебя нужно спасать?

– Или от кого? – добавил вариацию Петрик.

– От феноменального, немыслимого, катастрофического провала! – объяснил Эмма. Довольное чавканье несколько снизило пафос речи. – Моя Снегурочка вчера сломала ногу. Понесло дурочку на горнолыжный склон: не могла подождать две недельки. Вот новогодний чес закончится – и катись себе, так нет же! Ей непременно надо было успеть на открытие сезона.

Из перегруженного эмоциями (и пиццей) монолога братца выяснилось, что он взялся за роль Деда Мороза на каком-то многодневном выездном мероприятии, захватывающем даже новогоднюю ночь, но неожиданно остался без внучки, которую теперь решительно некем заменить. В горячую зимнюю пору напарницы Деда Мороза нарасхват, все подходящие артистки уже приставлены к плановым елкам и расписаны по частным заказам, свободных Снегурок нет и не предвидится. А заказ, который взял братец, солидный, хлебный, с него до конца зимы можно кормиться. Опять же, репутация: после такого фиаско Эмме можно и не надеяться на главные роли.

– То есть тебе нужна Снегурочка? – уточнила я.

Я краем глаза заметила, как голубые глаза Петрика полыхнули не хуже северного сияния.

– Я же всегда мечтал! Еще в детском садике! – Дружище молитвенно сложил замасленные руки. – Эммочка! Миленький! Да я тебе за роль Снегурочки – что хочешь! Вот, забирай последний кусок пиццы!

– Как последний? Почему последний? – спохватилась я.

Поздно. Забыла, с кем села за стол, расслабилась и осталась при одном-единственном кусочке.

– Вообще-то я хотел ангажировать Люсю, – замялся Эмма, но пиццу сцапал. – У нас в сценарии все по классике – хороводы, подарки, «Ёлочка, зажгись!» и Снегурочка традиционной ориентации. И наряд для нее всего один, размер 44–46, тебе, Петрик, будет тесен в плечах и коротковат.

– Ха! Думаешь, я не найду себе костюм? – Петрик пренебрежительно фыркнул. – Да у меня будет такой наряд, что все ахнут и попадают!

– Может, не надо? – Оробевший братец посмотрел на меня.

– Надо, Эмма, надо, – решила я.

Дружище Петрик за открывшейся ему перспективой наконец-то дебютировать в роли Снегурочки позабыл о своих страданиях по поводу ссоры с любимым. Нельзя было не воспользоваться такой возможностью выдернуть нашего дарлинга из пучины депрессии.

Опять же, Покровский с Караваевым, потеряв нас с Петриком со своего горизонта, как следует поволнуются, покусают локти – впредь будут умнее, деликатнее и сговорчивее.

– Соглашайся, Эммочка, тебе же одна сплошная выгода! – ласково зажурчал Петрик. – Вместо одной Снегурочки-дурочки у тебя будут сразу две умные, буквально на любой вкус! Причем я даже на гонорар претендовать не стану, мне просто нужно закрыть гештальт. – Он сделал жалобные глазки. – Ты не представляешь, какая это живучая детская травма – я в старшей группе безутешно рыдал, не понимая, почему в Снегурочки взяли Машку и Дашку, а не меня! Я ведь даже без костюма и привязной косы был гораздо снегуристее, чем они обе!

– Ну, если гонорар тебе не нужен… – Эмма проехался взглядом по волнистым белокурым локонам Петрика и снова посмотрел на меня.

– А мне нужен, – не обрадовала его я. – Но не двойной, какой можно бы потребовать в такой ситуации. В конце концов, если у меня будет дублер, работать придется меньше. Кстати, а куда надо ехать, где пройдет этот затяжной корпоратив?

– А вот это самое интересное. – Эмма расплылся в хитрой улыбке. – Место проведения мероприятия – фирменный поезд «Полярная ночь»! Можно сказать, мы с вами отправляемся в железнодорожный круиз, круто, да?

– Вау! – воскликнул Петрик и забил в ладоши.

А я опять покосилась на календарь.

Похоже, праздник у нас все-таки будет, и – что-то мне подсказывает – совершенно незабываемый.

Утро окрасило нежным цветом заснеженные просторы привокзальной площади. Петрик первым выбрался из такси и тут же полез обратно, вытаращив глаза плошками:

– Люся, мы где?!

– В Караганде! – рявкнула я, ворочаясь, как разбуженный медведь.

Большое сходство с последним мне придавала просторная шуба, которую чуть ли не силой надела на меня моя подруга Доронина. Узнала, что мы летим на север, и решила воспользоваться возможностью выгулять свои меха. Наша-то суровая краснодарская зима – около нуля градусов, натуральным шубам редко доводится выйти в люди.

– Ну, точно, мы не туда попали! – Петрик принял мою реплику про Караганду всерьез и хотел было снова забраться в теплое нутро такси, но навигатор суровым женским голосом оповестил его, что баста, карапузики, поездка закончена.

Я кое-как выбралась из машины и огляделась. Длинное приземистое здание, с трудом различимое сквозь пургу, подкрашивало серые будни большими буквами, складывающимися в название города, о существовании которого я прежде и не подозревала. Это была наша точка А: отсюда фирменный поезд «Полярная ночь» стартовал в далекий теплый Крым.

– Мы там, где нужно, Петрик, – сказала я другу чуть более печально, чем того требовало начало славного пути.

Оценив несоответствие собственного настроения важной задаче, я поискала глазами что-нибудь бодрящее.

Самым бодрящим была моя шуба. Она сияла темным мехом и лучилась светлой животной радостью, наслаждаясь редким для нее выходом в белый свет.

– Вот почему ты не в шубе? – упрекнула я Петрика, явившегося в Заполярье в демократичном шерстяном френче с подкладом из меха искусственного чебурашки.

Чебурашка явно плохо грел. Петрик сутулился, подпрыгивал и обнимал себя за бока, но мой риторический вопрос заставил его горделиво выпрямиться.

– Я против шуб, – веско ответил дружище. – По идейным соображениям, а не материальным, как ты могла бы подумать.

Он изложил свои идеи.

Во-первых, мало что так не красит человека, как шуба. В шубе человек, если он не тощая двухметровая модель, похож на самоходный стог немаркого бурого окраса. В таком виде хорошо осенней порой после уборки урожая во вражеском тылу короткими перебежками с поля на поле передвигаться.

Во-вторых, люди в шубах не нравятся окружающим. Мужчины думают про них, что они толстые и старые, а женщины им завидуют. А те, которые в просвещенных Европах, дополнительно и обидно ассоциируют шубу с диким варварством, враждебным цивилизации и гуманизму.

– Так зачем же мне такой плохой пиар, если во френчике я выгляжу стройнее, моложе и прогрессивнее?! – закончил Петрик.

– А лицо у тебя уже синее, и нос красный – один-в-один снеговик, – отметила я и потащила идейного противника натуральных мехов в отапливаемое здание железнодорожного вокзала.

Эмма уже ждал нас там. Будучи организатором нашей деловой поездки, он прилетел в точку А днем раньше успел не только порешать деловые вопросы, но и сменить образ. Нынче волосы его были расчесаны на прямой пробор, под распахнутым тулупом блистал серебром нательный крест, голос сделался раскатистым, жесты – размашистыми.

– А вот и товарищи мои верные! – Братец просторно раскинул руки.

– Вы кто, товарищ? Не узнаю вас в гриме, – прищурилась я, не спеша бросаться ему в объятия и удерживая от этого порывистого Петрика. – Царь, просто царь?

– Холодно. – Эмма застегнул одну пуговку на тулупе.

– Ломоносов, готовый к пешему походу в Петербург? – предположила я и обошла братца кругом.

– По-прежнему холодно. – Эмма застегнул вторую пуговку.

В его тылу обнаружилась лавка, заваленная пакетами и свертками. Среди них, сияя, как моя шуба, восседал незнакомый юноша. На голове у него красовалась перекошенная ушанка, на коленях – стилистически не сочетающийся с ней дорогой кожаный баул, под боком – балалайка.

Не хватало медведя, но я в доронинской шубе вполне могла за него сойти.

– Здрасте. – Я кивнула юноше, поскольку он не отрывал от меня заинтересованного взгляда. И продолжила игру в «Угадайку»: – А может, ты Садко?

– Теплее. – Эмма освободил одну пуговку.

– А я знаю, знаю! – Петрик хлопнул в ладоши. – Ты русский купец! Из Сибири-матушки во греки сбираешься!

– Вот! – Братец снова распахнул тулуп и указал на Петрика пальцем. Некультурно, но купцу из глубины сибирских руд простительно. – Есть, есть у нас в отечестве человече с могучим чувством стиля! Макар, знакомься, это Петр.

– Макар. – Юноша приподнялся над лавочкой и снова опустился на нее.

– Петр, но для вас просто Петрик. – Один человече (с мощным чувством стиля) заинтересованно оглядел другого (вовсе без него) и ловко ввинтился задом между пожитками на скамье.

– Ну, вот и славно, – довольно пробасил сибирский купец Виктор Эммануил. – Поладим, друже, путь-то долгий, почитай пять дён вместе ехать.

Я не стала обращать его внимание на то, что он забыл представить Макару-без-телят меня. Не очень-то и хотелось. Не пленилась я этим Макаром, в отличие от Петрика.

Мы дождались объявления о посадке на наш поезд и пошли грузиться в вагон. Из-за множества свертков и пакетов это оказалось не самым простым делом. Причем уже на финальной стадии процесса наш сибиряк Эмма звонко шлепнул себя ладонью по лбу, провозгласил:

– Эва-на, едва не запамятовал! – и широкими шагами заспешил прочь из вагона.

– Не иначе, самовар забыл и шанежки, – язвительно пробормотал знаток стиля Петрик.

Эмма еще не вернулся, когда явилась проводница за билетами. Макар отдал ей свой, достав его не из шикарного баула, а из видавшей виды спортивной сумки, а мы с Петриком развели руками и пообещали предъявить свои проездные документы чуть позже. Недовольно поцокав, проводница пошла по вагону дальше. Мы начали обживаться: часть пожитков запихнули под нижнюю полку, часть забросили на самую верхнюю. Баул Макар оставил при себе: заботливо поместил в изголовье, прикрыв от посторонних взглядов тощей казенной подушкой.

Мы с Петриком разыграли в «камень, ножницы, бумага», кому на какой полке спать, ему досталась верхняя, и он принялся вить там гнездо: приготовил постель, приладил подобием шторки простынку, придавив ее край по всей длине барахлом на полке сверху. Я не спешила укладываться: была только середина дня, и не вызывало сомнений, что добрые мои товарищи еще захотят посидеть за столом. С самоваром и шанежками.

Эмма примчался, когда состав уже тронулся, и я была близка к тому же: испугалась, что братец отстанет от поезда. А у него все: и билеты наши, и суточные-командировочные на пропитание, и сценарий, и расписание выходов Деда Мороза со товарищи!

– А самовар где? – Петрик отметил, что Эмма явился с пустыми руками.

– Чаю изволите? Сей миг все будет, – пообещал братец и, сдвинув дверь, покричал в конец вагона: – Галочка, четыре стаканчика черного с лимончиком спроворь нам!

– Десять минут, Вить! – отозвался веселый женский голос. – Только билеты соберу!

Вскоре в нашу дверь постучали, Эмма открыл и, подкрутив воображаемый ус, пропустил в купе невысокую пухлую деву.

– Билетики! – попросила она, улыбнувшись персонально ему.

Братец без промедления выдал запрошенное и напомнил:

– Чайку бы нам, Галочка.

– Моментик, – пообещала проводница и посмотрела на Макара: – Ваш билет, пожалуйста.

– Так я же уже, – пробормотал тот. – Я же вам… Или не вам? – Он вдруг заволновался, подпрыгнул и вытянул шею, пытаясь заглянуть за спину Галочки.

– Вы знаете, к нам уже приходили за билетами, и молодой человек отдал свой вашей коллеге. – Я пришла на помощь Макару.

– Какой еще коллеге? – Проводница тоже оглянулась и пожала плечами: – Одна я… Да что за женщина-то? В форме, как я?

– Нет… В таком синем пальто, – бледнея, пролепетал Макар.

– В пальто. – Галочка вздохнула. – Беда мне… Снова жулики на линии. А вы не знаете, что ли, этот фокус? – Она накинулась на беднягу Макара: – Как только люди в поезд садятся, идет по вагонам мошенница, представляется проводником и собирает у пассажиров билеты. Люди их отдают, а чего? Они уже сели в поезд. А у преступницы в кассе работает сообщник, который оформит билеты как возврат! И вас на ближайшей станции из поезда высадят!

– Как высадят? Почему высадят? – испугался Макар.

– Да потому что нельзя без проездных документов!

Драма разворачивалась быстро и динамично – куда там пьесам Шекспира! Мы только наблюдали за происходящим, открыв рты. Построжавшая Галочка вызвала начальника поезда. Тот подтвердил – нельзя без билета, готовьтесь на выход на следующей станции. Жалобные стенания жертвы мошенничества он игнорировал. Велел несчастному Макарушке немедленно звонить в дежурную часть линейного управления МВД России на транспорте и… решительно выдворил его из вагона.

– А баул! Баул-то! – спохватилась я, сообразив, что парень ушел на выход с одной спортивной сумкой.

В оконное стекло снаружи особо крупной снежинкой влипла бледная ладонь и настойчиво застучала.

– Баул довезите! Она придет за ним! Это важно! Петя, прошу тебя! Умоляю!

Поезд грохнул сцепками и медленно тронулся.

– Прощай, дружочек! Я тебя не забуду. – Петрик утер невидимую слезинку своей простынной занавеской и потянулся, чтобы переставить с опустевшей полки злосчастного Макара на свою доверенный его попечению баул.

Стыдно признаться, но отряд не заметил потери бойца. Даже наоборот: без Макара в купе стало и попросторнее, и поприятнее. Остались все свои, можно сказать, родные. Петрик еще некоторое время изображал из себя потерявшего пару лебедя, но быстро понял, что он неубедителен в этой роли, и стряхнул с себя грусть-тоску. Но не сбросил груз добровольно принятой ответственности.

– Баул мы довезем куда надо, – сказал он решительно. – В память о безвременно покинувшем нас Макаре.

– Может, сначала посмотрим, что там? – предложила я, кивнув на упомянутый предмет. – Мало ли… Вдруг контрабанда.

– Алмазы, золото, никель, – поддакнул Эмма.

Кому, как не купцу сибирскому, узнать, чем недра родины-матушки богаты.

– А то и похуже, – нажала я. – Кто его знает, Макара того… Может, он террорист. И надо бы в полицию…

– Нет, посмотреть не получится, – сообщил Петрик, так и сяк поворочав баул и пропустив мимо ушей мое предложение привлечь к исследованию представителей правоохранительных органов. – Тут серьезно все: замочек кодовый, нужно правильные цифры знать, иначе не откроешь. А отверстия малюсенькие, в них не заглянешь.

Плотная лакированная кожа баула по бокам пестрела многочисленными микроскопическими дырочками, складывающимися в затейливый узор.

– Шикарный аксессуар, идеален будет с классическими полуботинками с декоративной перфорацией, – мечтательно сказал Петрик. – Бусинка, помнишь мои semi-brogues – туфли с узором-«медальоном», с отверстиями по линии носки и периметру?

– Они другого оттенка, ничего? – усомнилась я.

– Ах, пустяки, коричневая гамма с разными оттенками одного цвета придаст ансамблю изысканный шарм сложного перехода, – развеял мои сомнения дружище.

Стало понятно, что никакой полиции мы шикарный аксессуар не отдадим. Да и тому, кто придет за баулом в точке Б, еще придется за него побороться.

Мы попили чаю – без шанежек, но с кексами, которые принесла Галочка. Потом Эмма, наш главный, вышел из образа купца и стал играть администратора. Я наблюдала за этим с умилением: вырос, вырос мой младший братик! Совсем самостоятельным становится, а кто его на ноги-то поставил? И заодно на путь истинный? Я!

– Значит, так, труппа, – сказал братец, обложившись бумагами на освобожденной Макаром (да пребудет с ним сила линейного управления МВД России на транспорте!). – Сегодня отдыхаем, а завтра уже работаем. В десять утра у нас по плану «Почта Деда Мороза». Снегурочка и Зайчик собирают детские письма Дедушке.

– Я не хочу быть Зайчиком, – надулся Петрик. – Уже был им в детском саду! Хочу быть Снегурочкой!

– Хочешь – будешь, – сговорчиво согласилась я. – Кто сказал, что мальчика-зайчика не может играть девочка? Эмма, какой костюм – белые колготки, шорты, рубашечка под горло, галстук-бабочка и шапка с длинными ушами?

Я тоже ходила в детский сад и на карнавальных зайчиков насмотрелась.

– Обижаешь! – Эмма нырнул под полку, покопался там и достал матерчатый узелок. – Вот, тут все для нашего Косого: кигуруми Зайца, тапки из овчины и белая шерстяная балаклава с нарисованной мордочкой. Ты будешь неотразима. Теперь дальше: в семнадцать часов у нас малая анимационная программа «Помощники Деда Мороза». Олень и Зайчик идут в вагон-ресторан – там им столик дадут – и вместе с детьми делают украшения для елки. Снежинки из салфеток, цепи из цветной бумаги и все такое. Инструментами и расходным материалом я вас обеспечу. – И он неприцельно лягнул ногой прячущуюся под полкой коробку. Надо полагать, с инструментом и расходными материалами.

– А у сохатого какой наряд? – заинтересовался Петрик.

– Сохатый – это лось, – авторитетно поправил его Эмма, экс-сибиряк, – а у Оленя нашего картонная маска, головной обруч с рогами и замшевый брючный костюм в этническом стиле. – Он строго посмотрел на нашего общего друга. – Замша натуральная, по ней вышивка бисером – наряд Чингачгука из театральной постановки «Друг индейца». Смотри, если хоть одна бусина с него отвалится – костюмерша меня живьем сожрет!

– Минуточку! – влезла я. – А почему это у нас Дед Мороз не задействован, только его помощники трудятся?

– А потому, Люся, что Дед Мороз – это главная роль! – Эмма построжал и воздел палец к условному небу. – Она со словами, а их надо учить – мне, по-твоему, когда это делать? Нарезая полосками цветную бумагу?

– В самом деле, Люся, нам что, трудно? – вступился за Эмму Петрик, явно соблазненный возможностью покрасоваться в натуральной замше с индейской вышивкой.

Сошлись на том, что завтра в люди пойдут Зайчик, Олень и Снегурка, а Наш Главный еще поработает над ролью. Мы поужинали бутербродами из мешка запасливого Деда Мороза и легли спать, чтобы набраться сил для своей премьеры.

За окном еще было темно, когда чья-то рука потрясла меня за плечо.

– Лю-у-уся! Люсь, Люсь, вставай! – зимним ветром просвистел писклявый голос.

– А? – Я открыла один глаз и тут же распахнула оба, отпрянув, насколько позволяла вместимость спальной полки. – Ты еще кто?!

Дверь купе была открыта, и свет из коридора бил в спину потревожившего меня создания. На первый взгляд это был черт с рогами. На второй – чертовка с косичками. Они болтались по сторонам скуластой физиономии, царапая капроновыми бантами мои поджатые коленки.

– Петрик, ты обалдел?! – Я наконец признала друга, вошедшего в роль с опережением графика. – У нас начало в десять утра. А теперь который час?

– Скоро семь, Люся, но надо же загримироваться!

– Так темно же, как гримироваться!

– Вот именно! Тут темно, а вы все спите, и я не могу включить свет, чтобы не разбудить вас!

– То есть, по твоей логике, разбудить нас в темноте – более гуманно? – Я досадливо отодвинула косы с бантами, потом все остальное в колючей шуршащей парче, спустила ноги на пол и пошарила в поисках тапок.

Вчера я уже распаковала узелок с барахлишком Зайчика и обновила его обувь из овчины. Считай, тоже начала вживаться в роль.

– Почему бы тебе не пойти на грим в туалет? – Я зевнула.

– Потому что там занято! – возмущенно ответил Петрик и дернул головой, забросив косы за спину. – И в начале вагона, и в конце!

– Это, наверное, проводница закрыла туалеты, она предупреждала, что будет санитарная зона, – заворочался на своей полке Эмма. – Но у меня на такой случай есть ключ, по блату Галочка дала. На, возьми. – Он свесил в проход руку с какой-то железячкой.

– Спасибо, дедушка, – пропищал опередивший меня Петрик, взял ключ и заспешил в конец вагона.

Почти сразу же он прилетел обратно, как гонимая бурей снежинка, весь трепеща и содрогаясь:

– Бусинка, а там кто-то лежит!

– Где? – не поняла я.

– Да в туалете же!

Я подняла брови. Тесный и сильно септический санузел в поезде не представлялся мне местом, где можно прилечь.

– Кто?

– А я знаю?! – психанул Петрик. – Мужик какой-то.

– Карлик? – свесил голову в проход Эмма.

Резонно, между прочим. Мужику нормальных габаритов в каморке клозета и стоя поместиться непросто, а уж лежа-то…

– Почему – карлик? – не понял Петрик.

– А я почем знаю, может, у нас тут конкуренты, какая-то цирковая труппа, – заволновался наш главный, слез с полки и хрустнул суставами, потянувшись. – Так! Пойдем-ка посмотрим.

Пошли все: Петрик в наряде Снегурочки, я в пижаме, овчинных ботах и маске Зайчика – в ней хорошо было спать, она глаза и уши закрывала, и только Эмма как нормальный человек и пассажир – в спортивных штанах и майке.

Сгрудившись у двери, размеренно покачивающейся в такт колебаниям вагона, мы заглянули в туалет. Там действительно кто-то лежал. Судя по ногам – они к нам были ближе всего – мужик.

Я отважно присела и пощупала голую волосатую щиколотку.

– Ну? Есть пульс? – поторопил меня Петрик.

– Не пойму. Может, это пульс, а может, ногу потряхивает, потому что поезд качается. – Я встала. – Давайте-ка все отсюда. Эмма, беги за своей подружкой Галочкой. Вагон – ее хозяйство, пусть она и разбирается, кто и почему у нее валяется где попало.

Мы с Петриком вернулись в наше купе и, выглядывая из него, наблюдали, как ведомая Эммой проводница проследовала сначала из головы вагона в хвост, потом обратно, и снова туда, но уже в сопровождении знакомого нам начальника поезда. В тамбуре началась какая-то возня, Эмму оттуда прогнали, и он вернулся к нам в купе. Народ в вагоне еще спал, но мы уже не ложились. Расселись по лавочкам и ждали, пока Галочка освободится и что-то нам расскажет.