Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Шрифт:
-
100%
+
Осенним вечером
Когда угрюмый дождь стучит в мое окно
И лампы огонек так ласково мерцает,
Я думаю о том, кто в этой тьме блуждает,
Кому найти приют всю ночь не суждено.
О, если б я могла ту лампу, как маяк,
Поставить на окно, как вызов ночи темной,
И гостем бы вошел ко мне мой брат бездомный,
Оставив за собой осенний дождь и мрак!..
Но мы – условности трусливые рабы —
Ни ярко чувствовать, ни жить мы не умеем,
И голову поднять свободно не посмеем
Из-под ярма приличий и судьбы.
<1902>
Романс С.В. Рахманинова (1902).
* * *
Приходи,
Светлый праздник весны голубой!
Пусть покой мой нарушен тобой,
Пусть я чувствую слезы в груди —
Приходи!..
Приходи!
Не жалей этой слабой души,
Разбуди все, что дремлет в тиши;
Приходи!
Приходи!
Пусть обманчивы ночи твои,
Пусть не вечно поют соловьи,
Пусть мне осень грозит впереди —
Приходи!..
<1902>
Романсы А.С. Танеева (1907), В.А. Золотарева (1907) и других композиторов.
* * *
Как хорошо… Взгляни, вдали
Огнем горит река;
Цветным ковром луга легли,
Белеют облака.
Здесь нет людей… Здесь тишина.
Здесь только Бог да я.
Цветы, да старая сосна,
Да ты, мечта моя…
<1902>
Романсы С.В. Рахманинова (1902), Н.А. Спасс-Тиссовского (1906) и других композиторов.
Песня соловья
Спите, спите, фиалки лесные,
Спите, крошки цветы!
Пробуждайтесь, мечты,
Подымайтесь, мечты золотые!..
Одевайтеся ризой, купавы,
И под песни мои
Тихой ночью любви
Распускайтесь, волшебные травы,
Выплывайте, русалки речные,
Собирайтесь толпой
Под столетней сосной —
Слушать вечные сказки ночные…
Светляки, зажигайте лампадки
Меж уснувших цветов,
Где ночных мотыльков
Поцелуи так нежны и сладки…
Спи, печальная старость седая,
Не тебе я пою…
Слушать песню мою
Будет жадно любовь молодая.
И горячие речи и ласки
Затаит мой лесной уголок:
Ведь для них я сберег
Мои лучшие песни и сказки.
Романс Б.В. Асафьева (1909).
Песня мышек
Тише, мыши! Тише, мыши!..
Кот сидит на нашей крыше.
Старый кот, толстый кот
Громко песенку поет.
Прячьте в норки поскорей
Наших маленьких детей.
Старый кот, толстый кот
Громко песенку поет.
Он, злодей, хотя и сыт —
Никого не пощадит!..
Старый кот, толстый кот
Громко песенку поет.
И, хитро прищурив глаз,
Стережет, наверно, нас!
Старый кот, толстый кот
Громко песенку поет.
Но сегодня Васька злой
Не поймает ни одной!..
Старый кот, толстый кот
Громко песенку поет.
Мария Веселкова-Кильштедт
(1861–1931)
Старый дом
Ярким полднем позолочен,
Старый дом в саду стоит.
Он покинут, заколочен,
Он безмолвен, точно скит.
Но я знаю, – в щели ставней
В этот миг полдневный свет,
Как и в годы жизни давней
Льет узоры на паркет.
Это что белеет? Пыльный
Саван старого чехла,
Или призрак замогильный
Встал, кивая из угла?..
Луч потух, узоры тают,
И средь жуткой тишины
В мертвом воздухе витают
Потревоженные сны.
Женское
Скажите, – не случалось вам
Стоять над старою картонкой
И улыбаться кружевам
И вышивке старинной, тонкой?
Случалось – трогать лоскутки
И, перебрав цветы и ленты,
Вдруг сердцем, сжавшимся с тоски,
Понять, что это – документы?
Вот ваш былой любимый цвет.
А это платье было с рюшью,
Когда приехал к вам сосед
Знакомиться с уездной глушью.
Пускай помята фалбала
Из бледно-розового фая,
Но как пышна она была
На торжестве шестого Мая!
Вот бальный кружевной платок
И бант от первой дамской шляпки;
Пусть для других он лоскуток,
Обрывок жалкой старой тряпки,
Но в жизни каждое звено
У женщин связано с нарядом,
И, как мужчине ни смешно,
Он в сердце женском – с тряпкой рядом.
На колокольне
Льется звон, воскресный звон.
Вестью благостной о мире
Всё полней, властнее, шире
По земле несется он
И, гудя в сквозной пролет,
В Божью церковь зовет.
Прозвучал в последний раз
И, протяжный и певучий,
Тает в небе. Нежа глаз,
Солнце брызнуло из тучи
На луга, поля и бор.
На родимый простор
Режут стаями крикливо
Воздух черные стрижи,
А внизу колосья ржи
От межи и до межи
До земли склонила нива.
Тень от белых облаков
То захватит луг поёмный
Вдоль песчаных берегов,
То ложится думой темной
На ветвях усадьбы томной.
Скрылись птицы. Тишина.
Из открытого окна
Снизу вьются струйки дыма,
Песня стройная слышна:
«Иже Херувимы…»
Лейтесь дивные слова,
Лейтесь по безбрежной шири!
Молят Господа о мире
Каждым листиком трава,
Каждой веткой темный бор,
Весь далекий простор.
Смолк молитвенный напев.
Звон гудит и замирает.
Солнце, землю отогрев
В небе радостно играет.
Боже! дай счастливый день
Для родных деревень!
Поля
Жаркий летний день,
Золотится рожь,
Налился ячмень,
И овес хорош…
Мир вам, благодать,
Тихие поля!
Прокорми нас, мать,
Родина-земля!
Васильки
Поля душистой ржи
Волнуют ветерки.
Вдоль узенькой межи
Мелькают васильки;
Мелькают и манят:
«Сорви меня! сорви!..
Я – неба синий взгляд!
Я – синий сон любви!»
Когда-нибудь
И жизнь и смерть – и всё так просто…
О смейся, смейся же задорно!
Когда-нибудь в земле погоста
Мы будем все молчать упорно.
И воск, что пчелы собирали
В счастливый полдень с липок стройных,
Растопится слезой печали
Под хор молитв заупокойных.
Пасхальная ночь
Торжеством напоён,
В небесах разливается звон,
И по мертвый полям отдалось:
«Христос! Христос! Христос!»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Воскрес! Воскрес! Воскрес!»
Отвечает проснувшийся лес.
Семик
Я сегодня встала до рассвета
И цветы и травы молча собрала.
Пусть фиалки остаются для букета,
Из других веночек я сплела.
С тем букетом я пойду к обедне
И, колени трижды преклоня,
Помолюся: «Боже, в час последний
Позови в небесный рай меня!»
Ждут подруги, о судьбе гадая.
Я веночек в роще на воду спущу.
Что готовит жизнь мне молодая?
Отчего порою плачу я, грущу?
Мой веночек свежий и душистый,
По волнам плыви, плыви, плыви!..
Сердцу радости дай чистой!..
Счастья дай в любви!
Здесь
Близ древней церкви есть могила, —
Дубовый крест над ней истлел,
И через ветхие перила
Желтеет ярко чистотел.
Цветет кругом трава густая.
Давно к могиле ход зарос,
И лишь заря, всю ночь блистая,
Кропит ее слезами рос.
Но в окна церкви льется пенье,
Звучат священные слова,
Что нам не страшны смерть, ни тленье,
Что память вечная жива.
Новая жизнь
Всю ночь недавно у киота
Горел огонь венчальных свеч.
Всё тяжелей была забота,
Всё легче поступь, тише речь.
Склонились липы, всё печальней,
И вял не политый цветник,
Когда вдруг первый детский крик
Победно вырвался из спальни.
В саду и в доме голоса
Слились приветом жизни новой.
Сирень оделась в цвет лиловый
И посинели небеса…
И вот несут уже к крестинам
Из церкви смятую купель.
В гнезде уютном и старинном
Опять есть радость, смысл и цель.
Тропарь торжественный отпели.
Все вышли. В зале тишина.
Лишь няня старая одна
Стоит, гадая у купели:
Что уготовит жизни путь
Малютке милой, чьи волоски
Плывут на яром, желтом воске,
Плывут и не хотят тонуть?..
Поликсена Соловьева
(1867–1924)
Белая ночь
Земля не спит, напрасно ожидая
Объятий сумрака и нежной тишины,
Горит заря, полнеба обнимая,
Бредут толпой испуганные сны.
И все живет какой-то жизнью ложной,
Успокоения напрасно жаждет взор,
Как будто ангел бледный и тревожный
Над миром крылья белые простер.
<1899>
Романс А.Т. Гречанинова (1910) .
* * *
Мы встретились, не знаю для чего,
И так же разойдемся мы случайно,
Не открывая сердца своего
И оставаясь друг для друга тайной.
Так иногда приснится странный сон,
Как будто невозможное случилось.
И на мгновение взволнован и смущен,
И думаешь: зачем мне это снилось!
<1899>
Романсы Н.А. Спас-Тиссовского (1904), А.И. Юрасовского (1910).
* * *
Свершился Страшный суд, и, взорами сверкая,
Архангел души грешные увлек,
Они неслись вослед за ним, рыдая,
И краткий путь казался им далек.
Остановился он пред черной бездной ада.
«Вы не умели душу уберечь,
Вот по делам достойная награда!» —
Промолвил он, подняв свой грозный меч.
«Идите все туда, во тьму, вас ждут страданья,
Зубовный скрежет, злоба и обман,
Мученья близких, слезы и стенанья,
И вечный стыд, и боль незримых ран!»
Но души скорбные с улыбкой отвечали:
«Чего же нам страшиться в этой мгле:
Все эти муки, все мы испытали
Среди цветов, под солнцем на земле!»
Подснежник
В саду, где березки
Столпились гурьбой,
Подснежника глянул
Глазок голубой.
Сперва понемножку
Зеленую выставил ножку,
Потом подтянулся
Из всех своих маленьких сил
И тихо спросил:
«Я вижу, погода тепла и ясна,
Скажите, ведь правда,
Что это весна?»
1905
Детская песня А.Т. Гречанинова (1910).
Пыль веков
Ф. Сологубу
Моя душа вместить не в силах
Вечерних веяний тоски.
О неоплаканных могилах
Пустынно шепчут ей пески.
Об утомлении великом
Ей говорят кресты путей,
Пред ней невинно-страшным ликом
Встают страдания детей.
Каким смирю я заклинаньем
Рожденный от начала страх?
И утолю каким молчаньем
Весь крик, пронесшийся в веках?
К моим уныниям всё строже,
Как с ядовитых лепестков
Ты в душу мне свеваешь, Боже,
Всю скорбь земли, всю пыль веков!
1910
Коктебель
Троицын день
Дожидаются березы белоснежные,
На коре, застыв, росятся слезы нежные.
Сломим ветви и в пучки завяжем тесные.
Пахнет горечью прохладною, древесною.
Уберем весь дом наш листьями душистыми,
И травою, и цветами золотистыми.
На траве, в цветах и с веткою зеленою
Встретим Троицу пред ветхою иконою.
И помянем мы в молитве травы нежные,
Желтоцветы и березы белоснежные.
Свете тихий
О. Беляевской
В сельском храме, простом, убогом,
Свет вечерний на Лике строгом.
К ветхой ризе он льнет, алеет.
Вздох молитвы под сводом реет.
Меркнут окна, чуть рдеют главы.
«Свете Тихий Святыя славы»…
Ангел сходит к земле с приветом,
Весь одетый вечерним светом.
Молит Бога над темной пашней,
Встретив вечер, за день вчерашний.
Тихо молвит: «Леса, долины,
Небо гаснет, но Свет единый
Ждите завтра, молясь, с утра вы…
Свете тихий, святыя славы…»
Вторят росы, вздыхают травы:
Свете Тихий Святыя славы» …
Вторят росы, вздыхают травы:
«Свете Тихий Святыя Славы»…
* * *
Сосны сухие и ели мохнатые черные
К берегу тесно столпились.
Мрак их недвижный и тяжкие ветви узорные
В сонной воде повторились.
Там, над деревьями, яркое небо закатное
Всё обещаньями рдеет…
Слышит вода заклинанье деревьев невнятное,
Небу ответить – не смеет.
Так, угрожая, все помыслы тьмою одетые
Душу мою обступили,
Падают руки, к далекому небу воздетые,
В сердце молитвы остыли.
Боже! я сплю, но великое чудо желанное
Дай, пробудившись, мне встретить,
Темной душе дай на слово Твое несказанное
Новой молитвой ответить!
Петербург
«Быть Петербурху пусту».
Евдокия
Мне снятся жуткие провалы
Зажатых камнями дворов,
И черно-дымные каналы,
И дымы низких облаков.
Молчат широкие ступени,
Молчат угрюмые дворцы,
Лишь всхлипывает дождь осенний,
Слезясь на скользкие торцы.
На площадях пустынно-гулких
Погас огней янтарный ряд,
Безмолвны щели-переулки,
Безогнен окон мертвый взгляд.
И ветер панихиду стонет
По скатам крыш, средь черных труб,
И мгла осенняя хоронит,
Омыв дождями, тяжкий труп.
О, город крови и мучений,
Преступных и великих дел!
Незабываемых видений
Твой зодчий дал тебе удел.
О, город страшный и любимый!
Мне душу пьют твой мрак и тишь.
Проклятьем женщины томимый,
Ты умер?.. Нет, не умер, – спишь.
И снится: кто-то невысокий,
В плаще, с кудрявой головой,
Проходит грустный, одинокий
И шепчет сладостные строки
Над молчаливою Невой.
И верю я, что смерть безвластна
И нет бесславного конца,
Что Он проходит не напрасно
И что сильнее злобы страстной
Благословение певца.
1919
Ранняя обедня
Еще не дрогнул сумрак предрассветный,
Еще душа меж бдением и сном,
А мерный звон, призывно-безответный,
Как дождик падает за дремлющим окном.
Забрезжил свет над белой колокольней,
Дрожит веревка в ангельских руках.
Всё жертвенней заря, всё богомольней
Льет алое вино в рассветных небесах.
Завеса храма таинство скрывает,
Кровь пролилась, возносится потир,
И кто-то любящий, простив, благословляет
Безумный и несчастный мир.
<1923>
Надежда Дмитриева (Черубина де Габриак)
(1887–1928)
* * *
Благочестивым пилигримом
идти в пыли земных дорог,
когда вся жизнь вождем незримым
тебе намеченный урок
Иль в лес уйти, как инок в келью,
и там, среди кустов и трав
молиться под мохнатой елью,
лицом к сырой земле припав.
Но нет дорог, открытых ныне
для тех, кто сердцем изнемог, —
в пути к небесной Палестине
ты будешь вечно одинок.
Войди же в храм и сердцем робким
зажги свечу у ног Христа
и верь, что вместе с воском топким
души растает немота.
1916
Плащаница
И я пришла. Великопостный
Еще свершается канон,
Еще струится ладан росный,
В гробу Христос, – он погребен.
В протяжном колокольном звоне —
Печали мира и мои;
Звучат напевно на амвоне
Слова великой ектеньи.
И в небо стаей голубиной
Летят молением живым…
Вся церковь скорбной Магдалиной
Склонилась к плитам гробовым.
Но ангелы стоят у гроба,
Два светлых вестника чудес,
И громко возвещают оба:
Не верьте миру! Он воскрес!
24. IV – 7. V. 1921
* * *
Меч не опущен в руках Херувима,
сторожа райских ворот.
Божья обитель для грешных незрима,
сердце как лед.
Долгие ночи бессонного бденья…
Только никто не постиг
долгих ночей и тоски, и сомненья,
слезный, горячий родник…
Крепкой тоски нерушимы вериги…
В сердце – тяжелый обет.
Господи. В вечной незыблемой книге
сердце искало ответ…
Сердце ненужное, темное, злое,
знавшее боль от стыда.
Даже свеча пред святым аналоем
гасла всегда.
Что же случилось? Как белая стая,
в сердце раскрылись цветы…
Келья от света совсем золотая…
Господи, Господи – Ты.
Разве я снова Тобою любима?
Разве сомненья ушли?
Крылья Господни простерты незримо…
Меч огнецветный в руках Херувима
тихо коснулся земли.
15 июля 1921
* * *
Божья Матерь на иконе.
Не спокоен лик.
И зажатая в ладони
свечка гаснет каждый миг.
В сердце нет уж отголоска
Все молитвы расточа,
сердце тает, как из воска,
воска желтого свеча.
Сердце тает, в сердце жалость,
может быть к себе самой.
И последняя усталость
опустилась надо мной.
Только слышу чей-то голос…
На иконе словно мгла:
«Колосится Божий колос…
Разве ты не поняла?
Я тебя послала жницей.
Только тот кто нерадив,
может плакать и томиться,
ничего не завершив.
Если ты боишься муки,
я сама свершу свой путь».
И тогда, ломая руки,
я шепчу ей: «Позабудь…
Позабудь мой грех невольный,
отпусти мой тяжкий грех…
Сердцу стало слишком больно
за себя, за нас, за всех…
Я не буду малодушной,
только снова улыбнись…»
Пахнет воском воздух душный,
вечереет в окнах высь…
В мягких отблесках заката
умирают скорби дня…
Ангел грустный и крылатый
тихо смотрит на меня.
1921
Памяти Анатолия Гранта
Как-то странно во мне преломилась
Пустота неоплаканных дней.
Пусть Господня последняя милость
Над могилой пребудет твоей.
Все, что было холодного, злого,
Это не было ликом твоим.
Я держу тебе данное слово
И тебя вспоминаю иным.
Помню вечер в холодном Париже,
Новый мост, утонувший во мгле…
Двое русских, мы сделались ближе,
Вспоминая о Царском Селе.
В Петербург мы вернулись – на север,
Снова встреча. Торжественный зал.
Черепаховый бабушкин веер
Ты, стихи мне читая, сломал.
После «Башни» привычные встречи,
Разговоры всегда о стихах,
Неуступчивость вкрадчивой речи
И змеиная цепкость в словах.
Строгих метров мы чтили законы
И смеялись над вольным стихом,
Мы прилежно писали канцоны
И сонеты писали вдвоем.
Я ведь помню, как в первом сонете
Ты нашел разрешающий ключ…
Расходились мы лишь на рассвете,
Солнце вяло вставало меж туч.
Как любили мы город наш серый,
Как гордились мы русским стихом…
Так не будем обычною мерой
Измерять необычный излом.
Мне пустынная помнится дамба,
Сколько раз, проезжая по ней,
Восхищались мы гибкостью ямба
Или тем, как напевен хорей.
Накануне мучительной драмы…
Трудно вспомнить… Был вечер… И вскачь
Над канавкой из «Пиковой дамы»
Пролетел петербургский лихач.
Было сказано слово неверно…
Помню ясно сияние звезд…
Под копытами гулко и мерно
Простучал Николаевский мост.
Разошлись… Не пришлось мне у гроба
Помолиться о вечном пути,
Но я верю – ни гордость, ни злоба
Не мешали тебе отойти.
В землю темную брошены зерна,
В белых розах они расцветут…
Наклонившись над пропастью черной,
Ты отвел человеческий суд.
И откроются очи для света.
В небесах он совсем голубой.
И звезда твоя – имя поэта
Неотступно и верно с тобой.
16.IX.1921
(Екатеринодар)
* * *
Опять безжалостно и грозно
Заговорил со мной Господь, —
О, как нерадостно, как поздно
Она глаза открыла – плоть.
Она глаза свои открыла, —
И дух окован, дух мой – нем…
Какая творческая сила,
Неутоленная никем!
Блажен, кто благостно и смело
Берет тяжелую печать!
Господь, Господь! Я не умела,
Я не могла Тебя понять.
Я не узнала голос Божий
И плоть гнала, не покорив, —
Зато теперь больней и строже
Её мучительный порыв.
Сама в себе, не ждя ответа,
Она встает, дыша огнем…
Так раскаленная комета
Летит невидимым путем.
Декабрь 1921
* * *
Книгу открывала и читала снова:
«Всё на свете тленно. Суета сует…»
Господи. А к жертве я ведь не готова
И последней воли в моем сердце нет…
Много лет молилась по узорным чёткам,
Глаз не поднимала, не спала ночей…
Только вот не стало мое сердце кротким.
Голос чей-то слышу, но не вспомню чей.
Пагубные речи слушать бы не надо,
Сам Господь сказал нам: «Суета сует…»
Тихий голос манит, шепчет: «Падай, падай,
Слаще этой муки не было и нет…»
Много лет молилась, душу сберегая,
Вот на эту муку, вот на эти дни…
А теперь мне душно, я совсем другая…
Только не гони.
Январь 1922
* * *
И Бога нет со мной. Он отошел, распятый,
и грешные молитвы осудил.
Молиться перед Ним и благостно и свято
я больше не могу. Я не имею сил.
А ночью перед Ним по-прежнему лампада,
молитвенный немеркнущий цветок.
И только я молчу. Моих молитв не надо,
в них сердца моего непросветленный сок.
В них слабая душа, лишенная покрова,
земная, жадная, последняя любовь…
А Он – Он на кресте. На нем венец терновый,
а на руках запекшаяся кровь.
Он смотрит на меня и пристально и строго,
как прежде, – говорить не станет Он со мной,
но в тягостном пути как мне идти без Бога,
одной, совсем одной.
Апрель – май 1922
* * *
Богоматери скорбен темный лик,
а руки Ее – в покое…
Больше не надо тяжелых вериг,
Пусть станет сердце такое,
Как у Нее было в миг
Ангельской вести.
Хочешь, помолимся вместе
Вечной Невесте.
Пусть только руку поднимет Она,
И боль утолится скорбящих,
И в сердце войдет тишина,
И солнцем оденет весна
Темные голые чащи…
В обретенную гавань придут корабли,
И время приблизится Встречи…
«Упование всех концов земли
И сущих в море далече»…
Август, 1922
* * *
Господи, помилуй нас.
Все мы крещеные,
да не тем крестом,
души у нас не прощенные,
распаленные
дьявольским огнем.
Молимся, не поднимая глаз…
Господи, помилуй нас.
Не проходит хмель…
Огненная купель
души опалила…
Господи, помилуй.
С Твоих вершин
до наших глубин
опусти ангельские мечи…
Господи, растопчи…
Со святыми упокой…
А его-то душу сделай такой,
как слеза умильная…
Охрани ото зла…
Сердце мое – зола
кадильная,
тлен и прах…
Свет зажги Ты в его очах…
Грешного не отжени,
сохрани…
И зовет, зовет за окном метель,
и поет, поет под рукой кудель…
Нитка тянется,
свечка теплится…
А грехи твои все замолены
словом святых
кровью мучеников…
1 октября 1922
Спас благое молчание
Крылатый отрок на иконе,
И строгий перст к устам прижат.
Сложи молитвенно ладони,
Свой взор не обращай назад.
Пусть, как любовь, неотвратимой,
Презрев бесовскую игру,
Отныне путь твой станет схимой,
Незримой для других в миру.
Крылатый Отрок – твой вожатый,
Благослови его приход.
Когда уста молчаньем сжаты,
То слово в сердце зацветет.
27 июля 1924
* * *
Чудотворным молилась иконам,
Призывала на помощь любовь,
А на сердце малиновым звоном
Запевала цыганская кровь.
Эх, надеть бы мне четки, как бусы,
Вместо черного – пестрый платок,
Да вот ты такой нежный и русый,
А глаза – василек.
Ты своею душой голубиной
Навсегда затворился в скиту, —
Я же выросла дикой рябиной,
Вся по осени в алом цвету…
Да уж, видно, судьба с тобой рядом
Свечи теплить, акафисты петь,
Класть поклоны с опущенным взглядом,
Да цыганскою кровью гореть.
1924
* * *
Ненужные стихи, ненужная тетрадь,
Души, больной души слепое отраженье, —
Бесплодные мечты хотела я сдержать,
Запечатлеть виденья…
Но разве так должны входить мы в этот храм,
Где чаша вечная с нетленным Божьим словом,
И разве для того, чтоб причаститься там,
Не надо стать готовым?
Поэта светлый долг – как рыцаря обет;
Как латы рыцаря горит служенье наше,
И подвиг восприяв ценою долгих лет,
Придем мы к вечной Чаше.
Я душу подняла, как факел смоляной,
Но ветер налетел и пламя рвет на части…
Я Господа зову, идем к Нему со мной.
Наш путь в Господней власти.
10 января 1925
* * *
Ангел громко и мерно читает
Уже много ночей
Книгу жизни моей,
Вся, как солнце, она золотая,
Каждый четко записан в ней день,
Каждый месяц – певучая стая, —
И проходят года, расцветая,
Как густая сирень.
Но одна есть страница пустая
Уже в самом конце —
И с печалью в лице
Ангел книгу мою закрывает…
Даже он, даже ангел не знает
То, что будет в конце.
18 ноября 1925
Надежда Тэффи
(1872–1952)
Семь огней
Я зажгу свою свечу!
Дрогнут тени подземелья,
Вспыхнут звенья ожерелья, —
Рады зыбкому лучу.
И проснутся семь огней
Заколдованных камней!
Рдеет радостный Рубин:
Тайны темных утолений,
Без любви, без единений
Открывает он один…
Ты, Рубин, гори, гори!
Двери тайны отвори!
Пышет искрами Топаз,
Пламя грешное раздует,
Защекочет, заколдует
Злой ведун, звериный глаз…
Ты, Топаз, молчи, молчи!
Лей горячие лучи!
Тихо светит Аметист,
Бледных девственниц услада,
Мудрых схимников лампада,
Счастье тех, кто сердцем чист…
Аметист, свети, свети!
Озаряй мои пути!
И бледнеет и горит,
Теша ум игрой запретной,
Обольстит двуцвет заветный,
Лживый сон – Александрит…
Ты, двуцвет, играй! Играй!
Все познай – и грех, и рай!
Васильком цветет Сафир,
Сказка фей, глазок павлиний,
Смех лазурный, ясный, синий,
Незабвенный, милый мир…
Ты, Сафир, цвети! Цвети!
Дай мне прежнее найти!
Меркнет, манит Изумруд:
Сладок яд зеленой чаши,
Глубже счастья, жизни краше
Сон, в котором сны замрут…
Изумруд! Мани! Мани!
Вечной ложью обмани!
Светит благостный Алмаз,
Свет Христов во тьме библейской,
Чудо Каны Галилейской
Некрушимый Адамас…
Светоч вечного веселья,
Он смыкает ожерелье!
<1910>
Мелодекламация Е.В. Вильбушевича (1910-е).
С этой книгой читают:
