Читать книгу "«Любовь – небес святое слово». Классика русской женской поэзии"

Песня о трех пажах
(с французского)

 
Три юных пажа покидали
Навеки свой берег родной.
В глазах у них слезы блистали
И горек был ветер морской.
 
 
«Люблю белокурые косы!» —
Так первый, рыдая, сказал.
«Уйду в глубину, под утесы,
Где плещет бушующий вал,
Забыть белокурые косы!» —
Так первый, рыдая, сказал.
 
 
Промолвил второй без волненья:
«Я ненависть в сердце таю,
И буду я жить для отмщенья
И черные очи сгублю!»
 
 
Но третий любил королеву
И молча пошел умирать.
Не мог он ни ласке, ни гневу
Любимое имя предать…
Кто любит свою королеву,
Тот молча идет умирать!
 

<1910>

Из репертуара Александра Вертинского.

Черный карлик

 
Ваш черный карлик целовал Вам ножки.
Он с Вами был так ласков и так мил.
Все Ваши кольца, Ваши серьги, брошки
Он собирал и в сундучке хранил.
 
 
Но в страшный день печали и тревоги
Ваш карлик вдруг поднялся и подрос.
Теперь ему Вы целовали ноги,
А он ушел и сундучок унес.
 

<1920-е годы>

Из репертуара Александра Вертинского.

О всех усталых

 
К мысу ль радости,
К скалам печали ли,
 
 
К островам ли сиреневых птиц —
Все равно, где бы мы ни причалили —
Не поднять нам усталых ресниц.
Мимо стеклышка иллюминатора
Проплывут золотые сады,
Пальмы тропиков, солнце экватора,
Голубые полярные льды…
И все равно, где бы мы ни причалили:
К островам ли сиреневых птиц,
К мысу ль радости,
К скалам печали ли —
Не поднять нам усталых ресниц.
 

<1920-е годы>

Из репертуара Александра Вертинского.

Надежда Львова
(1891–1913)

* * *

 
Как весна, – непонятная, как луна, – утомленная,
Тишина предзакатная, тишина полусонная
Подошла, как невеста смущенная.
 
 
Уронила, несмелая, покрывало узорное.
Сердцу мило все белое. Сердце стало покорное.
Ласка веет над ним – необорная.
 
 
Веет сумрачно-нежная ласка дня догоревшего,
Как любовь безнадежная, сказка сердца истлевшего,
Ничего, ничего не посмевшего,
 
 
И следящего радостно тусклый миг угасания,
И твердящего благостно гимн навеки прощания, —
Тихий гимн темноты и страдания.
 

* * *

 
Весенний вечер, веющий забвеньем,
Покрыл печально плачущее поле.
И влажно ветер робким дуновеньем
Нам говорит о счастье и о воле.
 
 
Вся отдаюсь томительным мгновеньям,
Мятежно верю зову вечной Воли:
Хочу, чтоб ты горел моим гореньем!
Хочу иной тоски и новой боли!
 
 
Немеет ветра вздох. Уснуло поле.
Грустя над чьим-то скорбным заблужденьем,
Пророча муки, тихий дождь струится…
Но сладко ждать конца ночной неволи
Под плач дождя: слепительным виденьем
Наш новый день мятежно загорится!
 

* * *

 
Сердце плачет безнадежное
о весне.
Сердце помнит что-то нежное
в полусне,
Сердце ловит зовы дальние,
звон луны,
Серебристые, хрустальные
чары-сны.
Сны сплетают нити длинные
и зовут.
Где-то улицы пустынные
жутко ждут.
Ночь застыла, удивленная…
мы вдвоем.
 
 
Мы безвольно, утомленные
вдаль идем.
Подплывает сказка жгучая
как прибой,
То грозя, как смерть могучая,
то с мольбой.
Но в струях бездонной нежности
жжет печаль,
Веет призрак безнадежности,
жалит сталь,
И с тоскою бесконечною
мы молчим…
Думы вьются быстротечные,
вьется дым,
Сердце плачет, неизменное,
о весне,
Но она горит, нетленная,
лишь во сне.
 

* * *

 
Мы шли усталые. Мы шли безвольные.
Мы шли притихшие – рука с рукой.
Закат рыдал вдали, и колокольные
Неслись призывы к нам – с такой тоской!
 
 
С такою жаждою сна бесконечного,
Полетов трепетных к престолам дня.
С таким отчаяньем пред ликом вечного,
Пред ликом страшного, как смерть, огня.
 
 
Мы шли покорные, шли молчаливые
На голос пламенный, на зов Судьбы,
В своем безмолвии – еще счастливые,
В своем стремлении – уже рабы.
 
 
А тени вечера сплетались, властные,
Смотрелись, алчные, в померкший взор…
Такие робкие – такие страстные!
На вечно-жертвенный мы шли костер.
 

* * *

 
Белый, белый, белый, белый,
Беспредельный белый снег…
Словно саван помертвелый —
Белый, белый, белый, белый —
Над могилой прежних лет.
 
 
Словно сглаженные складки
Ненадёванной фаты…
Мир забыл свои загадки,
Мир забылся грёзой сладкой
В ласке белой пустоты.
 
 
Ни движенья… Ни томленья…
Бледный блеск и белизна…
 
 
Всех надежд успокоенье,
Всех сомнений примиренье —
Холод блещущего сна.
 

* * *

 
Пусть так. Я склоняюсь с покорной молитвой,
Без слез, без ненужной борьбы.
Как верный во храме, как рыцарь пред битвой,
Я слушаю шепот Судьбы.
 
 
Мне внятны ее несказанные песни,
Что раз нам дано услыхать…
И, если ты вскрикнешь: «Воскресни! Воскресни!» —
Не знаю, смогу ли я встать.
 
 
Я странно устала. Довольно! Довольно!
Безвестная близится даль.
И сердцу не страшно. И сердцу не больно.
И близкого счастья – не жаль.
 

* * *

 
Последняя ночь на холодной земле…
Я тихо склоняюсь в трепещущей мгле.
Ни жалоб. Ни слез. Ни молитв. Ни тоски.
Минувшие дни навсегда далеки…
 
 
Я свято вас помню, минувшие дни!
Мелькнувшие – робко погасли огни,
Тоскующий ветер рыдает в кустах,
Последнее слово дрожит на устах.
 
 
Печальная ночь прислонилась к стеклу,
Зовет необорно в извечную мглу.
Я слышу. Я знаю… И в странном бреду
С покорной улыбкой шепчу ей: «Иду!»
 

* * *

Не за свою молю душу пустынную.

 
Боже мой! Боже мой! Я молитвы забыла.
В душе моей пусто… И тёмно, темно…
Мечта моя крылья святые разбила…
Но я нынче молюсь, как когда-то давно.
 
 
Последнюю искру последнего света
Стараюсь разжечь в негасимый огонь,
Да не будет моленье мое без ответа:
Не меня – его – своей благостью тронь.
 
 
И всё, что мне судил Ты благого,
Пусть вспыхнет пред ним вечным лучом!
Боже мой! Боже мой! Каждое слово,
Каждый мой вздох – о нем, о нем!..
 

Любовь Сто́лица
(1884–1934)

Лада

 
В роще березовой
Лада родится —
Юная, сонная
В люльке лежит.
Лик у ней – розовый,
Как поднебесье,
Очи – зеленые,
Как чернолесье,
Лень пробудиться…
Глянуть ей – стыд…
 
 
Смотрит и застится
Вся золотая,
Вся потаенная
В русой косе.
К солнышку ластятся
Смуглые пальцы.
С шеи червонные
Блещут бряцальцы.
Плоть – молодая,
Губы – в росе.
 
 
Всё улыбается,
Спит да играет —
Дивной улыбкою
В чаще растет.
Зверь к ней ласкается,
Цвет ее тешит,
Птица же с рыбою
Моет и чешет,
Пчелка питает:
Мед свой дает.
 
 
Станет красавицей
Дитятко, Лада,
Тонкие пелены
Скинет она:
Сразу объявится
Девичье тело
В листьях, что зелены,
Красно и бело…
Всё ему радо. Это – весна.
 

1911

Музыка Р.М. Глиэра (1913), А.Т. Гречанинова (1915).

Птица Феникс

 
Солнышко осеннее, —
Тише птичье пение
 
 
Средь пустых долин —
И с небес, как с криницы,
Вниз купаясь, кинется
Чудный мой павлин.
 
 
Юноша по облику,
Но, подобный облаку,
Лучезарный хвост…
Стройны ноги знойные,
Крылья неспокойные
Полны синих звезд.
 
 
На земле у рамений
Он сгорит на пламени
Сердца своего…
И златое зарево
Чернолесья старого
Вспыхнет от него.
 
 
Солнышко весеннее, —
Громче птичье пение
Средь цветных долин —
И из солнца этого,
Как яйца согретого,
Выйдет мой павлин.
 
 
Он от мира ярого
Вознесется в марево
Голубых небес…
 
 
И крыло зелёное,
Еле оперённое,
Тронет юный лес.
 
 
Юныш – Феникс радостный,
Как мне, Ладе, сладостно
С губ тебя кормить!
И рукою тонкою
С песней новой, звонкою
По свету пустить!
 

Просинца 20-го дня 1911 года

Музыка А.Т. Гречанинова, для сопрано с оркестром (1915).

К дождю

 
– Дождик, Лель мой шалый!
Я тебя признала, —
Виснет надо мной
С благодатной выси
Рясный мелкий бисер,
Синий, голубой.
 
 
– Дождик, дождик прыткий!
У меня есть нитки…
На свои волосья
Нанижу тебя я,
И среди берез я
Запляшу сияя. —
 
 
Льется надо мной
Из весенней тучи
Мед густой, тягучий,
Белый и хмельной…
 
 
– Дождик, дождик ярый!
У меня есть чара:
 
 
Розовые губы
Протяну к тебе я,
Выпью, сколько любо,
И засну пьянея. —
 
 
Сыплется в меня
Желтое, ржаное
Семя золотое
Грозного огня…
 
 
– Дождик, дождик! Ныне
Ты в глубокой скрыне:
 
 
Молодые бёдра
Я тебе подставлю…
А проснувшись – вёдро
Песнями прославлю.
 
 
– Дождик, Лель мой милый!
Я тебя словила. —
 

1911

Музыка А.Т. Гречанинова (1915).

К росам

 
Росы, росинки,
Жемчужинки,
Девичьи слёзки
Сыптесь на берёзки,
Сыптесь на осинки,
Росы, росинки!
 
 
Это – я, Лада,
Звездам рада:
От радости плачу,
Слезы свои прячу
Не в ларцы резные —
В травы луговые.
 
 
Плакать дольше —
Жемчуга больше,
Коль от веселья,
Будет ожерелье,
Коли же от счастья,
Будут и запястья.
 
 
Слёзы, слезинки,
Жемчужинки,
Росы ночные,
Вас кладу в цветы я,
Вас кладу в былинки,
Росы, росинки!
 

1911

Музыка А.Т. Гречанинова (1915).

Качели

Ю.А. Бунину

 
На высокие качели
Девки рядышком насели —
И летают впятером
В поднебесье голубом.
 
 
Ширят розовые губы,
Молодые скалят зубы,
Кажут десять смуглых пят
И узывчиво вопят.
 
 
Две из них, зажмуря очи,
Изо всей девичьей мочи
Доску кверху поддают
Под певучий скрип и гуд.
 
 
Ноги голые согнуты,
Юбки алые раздуты,
И меж их – бумажных роз
Вьются ленты русых кос.
 
 
А вокруг – ни туч, ни зною,
Лишь сквозной голубизною
Веет воздух с двух сторон,
Да малиновый трезвон.
 
 
Плещут сказочные птицы —
И веснущатые лица,
 
 
И шальные голоса
Взвеселили небеса.
 

1915

Ритмодекламация В.И. Ребикова (1915).

* * *

 
Лампаду синюю заправила
Перед московскою иконой,
Благословенной, серебреной,
И встала около за Правило
Творить молитвы и поклоны.
 
 
Вдруг воздух комнаты натопленной
Запах знакомой чайной розой
И легкой – русской – папиросой…
Качнулась, ахнула озлобленно,
Взглянула, полная вопроса…
 
 
Вновь – мир, и лунный хлад крещенский,
И санный путь, наш деревенский,
И лик твой нежный, запорошенный,
Тот лик таинственнейше женский!..
 
 
Кафе: убитые латании,
Хромающие уанстепы[11]11
  Уанстеп – североамериканский бальный танец, популярный в 1920-е годы в Европе.


[Закрыть].
 
 
А мнилось – вкруг леса и степи,
И птичий свист, и пчел летания!..
Нет! не порвать мне наши цепи.
 
 
Весной московской, волжской, крымскою
Мы связаны нерасторжимо.
Прости, Господь! Одной земли мы, —
Сквозь грех и радость серафимскую
Несем обет свой нерушимо.
 

<София, 1922>

У Троицы

 
К месту, издавна славному, – Троице,
К распрекрасному месту средь ельника,
Где, бывало, нетленно покоятся
Мощи – Божьего друга, – отшельника,
Где искусный звон,
Что родник, певуч,
А целебный ключ
Серебрист, как он,
Вот куда чрез болота и чащицы
Русь, бывало, в скорбях своих тащится…
 
 
Брички бойкие с дужкой расписанной
И рыдваны с гербами тяжелые,
Барин пудреный, парень прилизанный,
Баба хворая, баба дебелая
 
 
И святой простец
В колпаке литом,
И в шитье златом
Удалой боец, —
Едут, идут из сел, из поместьица…
И вдруг встанут. И радостно крестятся.
 
 
Бог привел!.. Вон – над светлыми взгорками —
Колокольня, что пасха затейная.
Купола – золотыми просфорками,
Кровля трапезной пестро-тавлейная…
А внизу Торжок —
Образки, коржи,
Пояски, ковши,
Куклы с глянцем щёк…
Всё – с крестом, с узорочьем, с улыбкою,
Пахнет льном, кипарисом и липкою!
 
 
Много трав придорожных повымнется,
Много горя здесь, в лавре, покинется
Нищим высохшим в странноприимнице,
А купчихой дородной в гостинице,
Где меж постных блюд
Самовар поёт,
И монах ведёт
Речь о Сущем тут.
День отходит в тиши, розоватости,
С духом ландышей, ладона, святости…
 
 
А проходит день в чащах кудрявистых,
Среди ельника, можжевельника,
В непрерывных молебнах, акафистах
Возле – русского Друга – отшельника.
За снопами свеч,
Под венком лампад
Он, как пастырь стад,
Бдит, чтоб всех сберечь.
Исцеляется, – тот удостоится,
Кто спокается, тот успокоится, —
И пошли домой
Уж с иной душой,
Побывавши, бывало, у Троицы.
 

<София, 1920-е?

Заплачки

 
Ой, родимая, ой русская земля!
Припадаю ко стопам твоим, моля!
Ты прости нас, кем ты кинута, кем брошена,
Раскатившихся, как малые горошины
Из златого, из тяжелого стручка,
По чужой земле, что ох как! горька…
Не отринь… нас… Мы на братьев не похожи ли? —
Тех, кто вдосталь кутермили, скоморошили
И доныне кружат в леших кустах…
Ан – Бог даст, в святых очутятся местах!
Вот и я – буйна, кротка ли – та же самая!
То в затменье, то в сиянии душа моя…
Крикнул кочет красный, вспыхнула весна, —
И, как жрица, я звала Перуна!
Стонет горлица, и осень уж туманится, —
И взыскую Лика Спасова, как странница…
Млады, стары, тот с дудой, тот с посошком,
Кто веригою звеня, кто – бубенцом,
Чёрта тешащие бранью, Бога – лирою, —
Мы, чужие всем, и щедрые, и сирые,
Прозорливцы, простецы, дураки,
Возлюбившие скиты и кабаки,
И в отрепье кумачовом и во вретище —
Все, как есть, твои родные, мати, детища…
Ты прости же нам раскаянный наш грех,
Как и трех, что там, с тобою… как и всех!
И раскрой свои безкрайние объятия
Мне, что многих, и светлей, и виноватее…
 

 
Дале-дальняя сторона моя,
И знакомая, и незнакомая!
 
 
По тебе тоска моя лютая,
О тебе и скорбь моя смертная…
День-деньской плетясь, крепко путая,
Те тоска и скорбь – сестры верные,
Сестры вечные – руки вяжут мне,
Горло душат мне, что веревками…
Ах, темны – леса, пестры – пажити
Да с избенками, да с церковками
Под стожарами да под радугой,
Вас не видела долго-долго я…
Так же ль лед гудёт по-над Ладогой?
Так же ль плот поёт по-над Волгою?
Сладко вишенье уж родится ли
На огористом окском береге?
Виноградье глав золотится ли
В милом городе на Москве-реке?
Миро ль варят там роз медовее?
Росны ладоны воскуряют ли?
Так же молятся в Приднепровии
И спасаются в Зауралии?
Крест ли есть у шей, в пальцах – лестовка,
А иконний лик в каждой горнице?
Да и цел ли кряж али лес такой,
Где б подвижник жил иль затворница?
Люди ищут ли правды-истины,
Берегут ли то, что уж найдено?
Иль, как в непогодь, иглы с лиственниц,
Жемчуг с образа, татем скраденный,
Спало-сгинуло благочестие
Вековечное боголюбие?..
Ох, почто с тобой, Русь, не вместе я?
Из конца в конец и до глуби я
Всё б разведала, всё бы вызнала!
И, коль правда то, коль скончалась ты, —
Я б слезой живой тебя сбрызнула,
И взбудила бы кликом жалостным,
И согрела бы целованьями…
Оживела б ты с Божьей помощью
Всеми травами и дыханьями
В свете утреннем, голубом еще,
Распрекрасная, та же самая
Русь родимая, сторона моя…
 

<София, 1920-е>

Сладость иисусова

 
В душу чудное сходит оти́шие, —
Унялась в ней уныния боль…
Не свирель ли в ушах своих слышу я?
А в светёлке-то нищей под крышею
Как от света бело ль, голубо ль!..
 
 
Кто в ней движется, чуть затуманенный,
Теплит в сгасшей лампаде огонь?
Лик от венчика роз орумяненный…
И была, видно, некогда ранена
Засквозившая алым ладонь…
 
 
Ах! грустнейшее око проникнуло
Всю меня, как повапленный гроб.
И стыдом нестерпимым я вспыхнула,
И с постели вскочила… И стихнула
У фиалкою пахнущих стоп.
 
 
Как учил Ты? И помню ль учение?
Но его я постигла теперь:
Царство Божье предвечно-весеннее,
Крины, птицы, и слово, и пение,
И любовь, победившая смерть!
 
 
Думы гордые и любодейные
Ты развеял, Сверхмудр и Сладчайш…
И сошла сюда тихость келейная,
И поднялися чаши лилейные
Из убогих, из глиняных чаш…
 
 
Кроме этой, не будет зари иной!
И свирели, что дал Ты, любя.
Вновь начну житие с ней Мариино, —
И исполнится новой игры она,
Славословя, Сладчайший, Тебя!
 

<София, 1920-е>

Благодатный богомаз
(Иконописец Андрей Рублев)

 
Как под городом Москвою богомольной
В роще-пуще заповедной златоствольной,
Где ни филин не водился, ни упырь,
Но где жил скворец-чернец и Бога славил,
А отшельник-ельник свечи в небо ставил, —
Древле славился Андроньев монастырь.
 
 
Над горою яркотравной, плавносклонной
Встал он, крепкий, крестоверхий, побеленный,
Что корабль для неземного уж пути…
А в янтарнодонной Яузе-речушке
Отражались, как соты, лепя́сь друг к дружке,
Кельи утлые – приют святых житий.
 
 
И живал в одной из них во время оно,
Послушание приняв писать иконы,
Вельми чудный молодой монах Андрей —
Ряса радужным мазком перепелёса,
Сам невзрачный – худ и ряб, жидковолосый, —
Но сияющие пламена очей!
 
 
Он, бывало, на духу очистит совесть
И, к труду постом-молитвою готовясь,
Заключится, став для братии чужим…
И разводит на меду, желтках и сусле
Краски новые… И страх, унынье ль, грусть ли —
Лишь Господь знал, что тогда владело им!
Но потом, когда ступал он по подмосткам
В храме Троицком, соборе ли московском,
Как бы всё его менялось естество:
Леп и легок. Весь лучился! Даже – куколь…
И – ты мыслишь – сверху голубь реял-гукал?
Нет, сам Дух Святой спускался на него!
 
 
И сквозили стены воздухом-лазорем,
И росли-цвели смарагдовым узором
Кущи райских иль Сионских мощных древ,
И лилось-вилось вдоль вый кудрей обилье,
Никли веки, пели губы, стлались крылья
Серафимски-взрачных юношей и дев…
 
 
И сокровищем нам стала стенороспись,
По игуменским веленьям, княжьей просьбе
Сотворенная Андроньевским бельцом,
Тихим, трепетным, в веснушинках и оспе,
С дивным даром воплотившим в эту роспись
Мир, желанный им и зримый за письмом.
 
 
Мир небесный, что всей грёзе русской близок,
Где – криницы, крины… венчик, бела риза…
Где Архангельский и лепет Девьих слов…
Мир, где несть ни мужеска, ни женска пола
И где духом пребывал, трудясь, как пчёлы,
Благодатный богомаз – Андрей Рублев.
 

<София, 1929>

Елена Гуро
(1877–1913)

Вдруг весеннее

 
Земля дышала ивами в близкое небо;
под застенчивый шум капель оттаивала она.
Было, что над ней возвысились,
может быть и обидели ее, —
а она верила в чудеса.
Верила в свое высокое окошко:
маленькое небо меж темных ветвей,
никогда не обманула, – ни в чем не виновна,
и вот она спит и дышит… и тепло.
 

<1912>

* * *

 
Поклянитесь однажды, здесь мечтатели,
глядя на взлёт,
глядя на взлёт высоких елей,
на полёт далеких кораблей,
 
 
глядя как хотят в небо островерхие,
никому не вверяя гордой чистоты,
поклянитесь мечте и вечной верности
гордое рыцарство безумия,
и быть верными своей юности
и обету высоты.
 

<1913>

Июнь

 
Глубока, глубока синева.
Лес полон тепла.
И хвоя повисла упоенная
И чуть звенит
от сна.
Глубока глубока хвоя.
Полна тепла,
И счастья,
И упоения,
И восторга.
 

<1913>

* * *

 
Струнной арфой
– Качались сосны,
где свалился палисадник,
у забытых берегов
и светлого столика
рай неизвестный,
кем-то одушевленный.
У сосновых стволов
тропинка вела,
населенная тайной,
к ласковой скамеечке,
виденной кем-то во сне.
Пусть к ней придет
вдумчивый, сосредоточенный,
кто умеет любить, не зная кого,
ждать, – не зная чего,
а заснет, душа его улетает
к светлым источникам
и в серебряной ряби
веселится она.
 

<1913>

Аделаида Герцык
(1874–1925)

Заплачка

Дни твои кончаются,

Книги разгибаются.

Тайные дела обличаются.

Духовный стих «О Свитке Ерусалимском»

 
Ты куда, душа, скорбно течешь путем своим?
Что дрожишь, тоскуешь, горючая?
Ах, нельзя в ризы светлые
Тебя облачить,
Нельзя псалмы и песни
Над тобой сотворить?
Ах, не так ты жила, как положено,
Как заповедали тебе Словеса Его.
Прожила свой век ни огнян, ни студян,
Ныне приспела пора ответ держать перед Господом.
Тебя Бог пожаловал селеньем райским,
Душу дал поющую, играющую,
В руку дал лазоревый цвет,
На главу – смарагдовый венец.
 
 
Ты наказа Божья не послушала,
Разметала цвет Господний лазоревый,
Не пошла в селенье свое райское
Из закутья, со двора не выглянула,
За кудель засела тихомерную,
Возлюбила кротость плачевную.
Не воспела живучи
Песни радости,
Не возжгла светильника
В ночь под праздником.
Идти бы тебе сырой земле на преданье,
Засыпать тебя песками рудо-желтыми!
Да глянь – Отец до тебя умилился,
Не отвратил Лица Своего…
Радуйся, утешься, душа прекрасная,
Посылает тебя вновь Творец на трудную землю.
Ты ступай – поищи для Него
Златострунных вод,
Златоперых птиц,
А себе – скуй свадьбу
Вековечную, нерушимую.
Сошла с небес туча каменная,
Солнце-Месяц опять зажигается.
Возвеселися, душа, на земле!
Небо и вся тварь играет,
Дольняя с горними поет.
 

Осень 1907

Орисница

 
Мати, моя Мати,
Пречистая Мати!
Смерть тихоглазная,
Тихоокая смерть!
Тяжко, тяжко нынче
Твою волю править,
Возвещать на ниве
О приходе жницы.
Ты меня поставила
Меж людей разлучницей,
Путы, узлы расторгать.
Тебе, Мати, людей уготовлять!
Ронют они слёзы,
Нету моей воли,
Жалко, жалко, Мати,
Их незрячей боли.
Две души сплелись,
Два огня свились,
Туго стянут узел,
Крепко руки сжаты —
Кто здесь виноватый?
Как разлучить?
Как всё забыть?
О горе! О люто!
Мати моя, Мати!
Ты подай мне знак,
 
 
Отмени свой наказ,
Отведи этот час.
Всколебалось в сердце пламя,
Расторгается звено.
Божий дом горит огнями,
Явь и сон сплелись в одно.
Из развернутых здесь нитей
Ткутся где-то ризы света.
И несет в себе разлука
Радость нового обета.
Утолилось влагой сердце,
Мировое, золотое —
Мира два глядят друг в друга
Отдавая, обретая.
Друг во друге топят очи,
И течет душа струями…
Святый Боже! Святый Крепкий!
Где Ты – в нас или под нами?
Воссияла пред иконой
Кротость свечки запрестольной,
Развяжу я нить неслышно,
Развяжу – не будет больно.
 

1908

* * *

 
О, не дай погаснуть
Тому, что зажглось!
 
 
Что зажглось – дыханьем
Прожги насквозь!
Среди снега в поле
Стою и молю;
Обливает месяц
Печаль мою.
Засвети, о Боже,
Светильник в ночи,
Растопи под снегом
Мои ключи!
О, как страшно сердцу
Играть и гадать,
Как боится сердце
Мольбы слагать!
Я стою средь поля,
Боюсь вздохнуть.
Обливает месяц
Пустынный путь.
 

14 февраля 1910

Канашово

* * *

 
Что это – властное, трепетно-нежное,
Сердце волнует до слез,
Дух заливает любовью безбрежною,
Имя чему – Христос?
Был ли Он правдою? Был ли видением?
Сказкой, пленившей людей?
 
 
Можно ль к Нему подойти с дерзновением,
Надо ль сойтись тесней?
Если б довериться, бросив сомнения,
Свету, что в мир Он принес,
Жить и твердить про себя в упоении
Сладостный звук – Христос!
Если бы с Ним сочетаться таинственно,
Не ожидая чудес,
Не вспоминая, что Он – Единственный
Или что Он воскрес!
Страшно, что Он налагает страдание,
Страшно,что Он есть искус…
Боже, дозволь мне любить в незнании
Сладкое имя – Иисус.
 

Апрель 1911

Страстная суббота

* * *

 
Я дошла до соснового скита
Среди тесных, высоких крыш,
На меня, грозою омыта,
Дышала смолистая тишь.
Холодели вечерние тени,
Подходили неслышной толпой,
Поднимались, крестясь, на ступени.
Я прижалась к окну за стеной.
 
 
Там вечернее шло служение,
Разгорелся, туманился взгляд,
Было страшно от синих курений
И от близости Божьих врат.
И на миг сердцу стала внятна
Вся бездонность моих потерь.
Молодой и бледный привратник
Затворил тяжелую дверь.
По тропе моей горной, утешной
Я иду из желанной страны,
Унося в руке своей грешной
Только ветку Господней сосны.
 

Весна 1911

Выропаевка