![](/books_files/covers/thumbs_240/zhernova-19181953-kniga-odinnadcataya-za-ognennym-valom-203904.jpg)
Автор книги: Виктор Мануйлов
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Глава 16
Красников посмотрел на часы: с начала атаки прошло чуть больше часа – и удивился: ему казалось, что целая вечность. Нет, посылать связного рановато, а то подумают там, что он нервничает и не знает, что делать. В конце концов, у него приказ: оседлать рокаду! – и он оседлал. А все остальное – как решит начальство.
За спиной послышался рокот, и среди подлеска показался немецкий тягач. Красников махнул рукой, побежал навстречу. В кабине тягача сидел Гаврилов и широко улыбался. Красников впервые видел такую ясную и торжествующую улыбку на лице бывшего майора танковых войск. Гаврилов открыл дверцу, соскочил на землю.
– Вот что, Гаврилов, – заговорил Красников, обойдя тягач и прицепленную к нему длинноствольную пушку с широким набалдашником дульного тормоза. – Протащите орудия так, чтобы из костела не было видно. У них там наверняка наблюдательный пункт. Этот пункт надо будет снести первыми же выстрелами. Орудия распределите по фронту равномерно. И таким образом, чтобы можно было прикрыть фланги. Имейте в виду: у немцев привычка утюжить позиции вдоль фронта. Я сейчас дам команду по цепи, чтобы все артиллеристы собрались к вам. Должны же быть у нас артиллеристы? Как вы думаете?
– Найдутся, товарищ лейтенант.
– Зарывайтесь в землю. Поспешите. Немцы вот-вот начнут атаку. В деревне у них танки.
– Ничего, не так страшен черт, как его малюют! – все так же широко улыбаясь, ответил Гаврилов. – Да вы не волнуйтесь, командир. Не подведем.
– Ну, давайте. Я вас назначаю командиром батареи.
Через минуту два тягача повернули налево, давя гусеницами кустарник и мелкие деревья, два – направо. По цепи побежал автоматчик, выкрикивая на ходу:
– Братва! Нужны пушкари! Евсеев! Капитан Евсеев! Кто видел капитана Евсеева?
Красников вернулся на свой КП под дерево.
А в это время за спиной, за лесом, все сильнее разгорался бой. Слышались тявканья противотанковых пушек, дудуканье крупнокалиберных пулеметов. Казалось, стрельба шла по всему фронту. Она то приближалась, то отдалялась, то усиливалась, то ослабевала.
Подвели двух пленных немцев: один с погонами лейтенанта, другой фельдфебеля. Обоим лет по сорок. Пленных посадили на землю. Федоров, знающий немецкий язык, рассматривал карты из планшеток.
– Выясни, что у них впереди, – велел Федорову Красников. – Какие силы, какое у них задание? А потом отправь их в тыл с двумя бойцами.
Миновало еще полчаса, а связи со своими все не было.
– Камков! – окликнул Красников своего связного. Камков воткнул в землю лопатку, подхватил автомат, выбрался из щели, которую рыл в нескольких метрах позади дуба.
– Найди Дудника! – распорядился Красников. – Он где-то там, слева, в третьем взводе. Маленький такой.
Камков кинулся вдоль опушки, но, обгоняя его, понеслось:
– Дудник! Дудника к командиру!
Дудника Красников приметил давно, еще в Сталино: тихий, неприметный, щуплый, может, и не из офицеров даже, а из сержантов или даже рядовых: такие тоже встречались, хотя и не часто: ими затыкали некомплект штурбатов. А приметил потому, что командиру роты положен был ординарец. Все ротные обзавелись ими сразу же, а Красников все никак не мог решиться, кого назначить на эту должность. Федорова и Камкова он держал при себе в качестве связных, как наиболее молодых и расторопных, но кто-то должен был заботиться и о его быте: не всегда у командира роты есть время на всякие мелочи, которые, если на них не обращать внимания, могут вырасти в бог знает какие проблемы.
Однажды Леваков увидел Красникова, несущего ведро с водой, сделал ему внушение и велел подобрать себе ординарца. Вот тогда-то лейтенант и обратил внимание на этого Дудника, который по своей внешности, как казалось Красникову, вполне подходил к этой должности.
Красников вызвал Дудника к себе. Тот вошел в двери бочком, тихо доложил и уставился на пряжку ремня командира роты. Одет он неряшливо, все на нем перекошено и торчало в разные стороны. И не столько потому, что не по росту, а больше потому, что солдату этому все равно, как он выглядит.
– Садись, Дудник, – произнес Красников, показывая рукой на табурет.
– Спасибо, – тихо поблагодарил тот и присел на краешек, вложив ладони между острых коленок.
Вообще-то Красников к своим солдатам обращался на «вы»: бывшие офицеры все-таки, как-то неудобно таким людям тыкать. Да и старше его по возрасту. Сами они в большинстве своем обращались друг к другу тоже на «вы» и по имени-отчеству, так что Красникову и другим молодым лейтенантам, привыкшим на фронте быстро переходить на «ты» между собой, а с солдатами и подавно, в штурмовом батальоне пришлось себя ломать. Только майор Леваков будто не знал и не замечал всего этого и тыкал всем подряд напропалую.
А к этому Дуднику обращаться на «вы» было даже как-то неловко, как неловко обращаться на «вы» к маленькому ребенку.
На вид Дуднику лет сорок пять. Можно сказать, ординарский возраст. Жизнь, видать, крепко его потрепала и помяла, не оставив никаких перспектив на будущее. Будь воля Красникова, отдал бы его в обозники или в хозвзвод: кому-то и там надо служить. Ну, а уж коли оказался в роте…
– Я вот тебя зачем вызвал, – начал издалека Красников, не зная, как подступиться к главному. – Как у тебя со службой? Ты говори, не стесняйся.
– Благодарю вас, товарищ лейтенант, у меня все в порядке, – тихо ответил Дудник, не поднимая глаз.
– Ну вот – обмундирование… Что там, по твоему росту не могли подобрать? Есть же там маленькие роста. Я прикажу старшине…
– Мне дали такое, сказали, что других нету.
Дудник подергал подол своей гимнастерки двумя пальцами, будто доказывая этим правоту своих слов.
– Мда-а… Ну а до войны-то… до войны ты кем был?
Дудник закусил нижнюю губу, еще глубже сунул руки в колени, ссутулился и стал похож на провинившегося мальчишку; но вдруг вскинул голову, произнес с кривой усмешкой, глядя в глаза Красникову потухшими, но умными глазами:
– До войны, товарищ лейтенант, до плена то есть, я исполнял должность командира погранотряда в звании подполковника Рабоче-крестьянской Красной армии. Не похоже?
– Не похоже, – честно сознался Красников. – Я думал, что вы вообще не офицер. – И, желая как-то сгладить неловкость, добавил: – Выходит, мы с вами коллеги в некотором роде: я до войны учился в погранучилище. Закончить, правда, не успел.
Дудник сочувственно покивал головой и снова поник, съежился, будто не он только что с вызовом и горечью отвечал на докучливый вопрос лейтенанта.
– Ну, хорошо, – поднялся Красников. – Вы можете быть свободны. Я распоряжусь, чтобы вам подобрали обмундирование по росту.
Не мог же он, в конце концов, допустить, чтобы ему прислуживал бывший подполковник. Так и остался Красников без ординарца. Впрочем, Камков с Федоровым взяли заботу о своем командире на себя по собственной инициативе, так что нужда в ординарце отпала сама собой.
И вот бывший подполковник Дудник стоит перед лейтенантом Красниковым. На нем короткий ватник, измазанный глиной, на шее немецкий автомат, за брезентовый ремень засунуты две немецкие гранаты с длинными деревянными ручками. Вид вполне бравый, но глаза все так же щупают землю. Непонятно, правда, куда делась его винтовка, но Красников не стал выспрашивать: и не дело это командира роты, и не столь уж важно, чем этот Дудник будет убивать немцев.
– У меня к вам вот какая просьба, – произнес Красников, стараясь поймать ускользающий взгляд бывшего подполковника. – Возьмите двоих бойцов, пересеките лесок и выясните, что у нас делается в тылу. Если будет возможность, установите связь со вторым эшелоном. Короче, на ваше усмотрение. Если есть опасность окружения или удара с тыла, сразу же дайте знать. Вопросы будут?
– Никак нет, товарищ лейтенант. Я все понял. Разрешите выполнять?
– Да-да, конечно. Кстати, захватите с собой вот этих двоих пленных, постарайтесь передать их нашим. Если не получится… Короче говоря, действуйте по обстановке.
Дудник повернулся и потрусил вдоль опушки. Еще через минуту-другую он, двое солдат и двое пленных скрылись между деревьями. Красников проводил их глазами, вздохнул с облегчением, словно все уже было досконально известно и решено.
– Так что ты у них узнал? – спросил Красников у Федорова.
– Они из второго эшелона, – ответил Федоров. – Отдельная противотанковая батарея. Проводили в лесу учения с развертыванием в боевой порядок. Много новобранцев старших возрастов. Обстрел для них явился полной неожиданностью. Большие потери убитыми и ранеными. В Станиславуве перед нами стоит полк механизированной дивизии. Около полусотни танков и панцергренадеры. Дивизия недавно переброшена из Австрии. Укомплектована полностью, но личный состав не обстрелян, в основном молодежь и старшие возраста. Большинство австрийцы, чехи и хорваты. Они ждали нашего наступления со дня на день. Это все, что мне удалось узнать, товарищ лейтенант.
Стонущий звук летящего снаряда заставил Красникова и Федорова присесть, вобрать голову в плечи. На поле, перед дорогой, в дыму и пламени взметнулась земля. Началось.
Глава 17
Трое солдат стояли на опушке леса среди изломанных деревьев, сливаясь с ними и напряженно вглядываясь в лежащую впереди местность. Три километра более-менее ровного пространства, отделяли их от своих окопов, от линии фронта, которая распалась на отдельные очаги и звенья. На этом пространстве, засыпанном снегом, с редкими рощицами, извилистой речушкой, горящей справа деревней – куда ни погляди, везде шел бой. Однако трудно было понять, кто наступает, кто обороняется, где наши, где немцы, потому что само движение отсутствовало, и только косматые разрывы мин и снарядов отплясывали в разных местах торопливый и бессмысленный танец.
Туда же смотрели и пленные, но о чем они думали, трудно было догадаться по их хмурым лицам и тоскующим глазам.
– Вон там наши, – неуверенно произнес высокий худой солдат, показывая рукой в сторону горящей деревни.
– Не похоже, – возразил ему другой, пониже и поплотнее, с большой красноватой родинкой на щеке, и предложил: – Нам надо двигаться вон на тот лесочек. А уж оттуда сориентироваться. Наши, скорее всего, расширяют полосу прорыва. Вон, посмотрите туда… Видите? Видите? Это танки! Наши тридцатьчетверки. Они атакуют деревню.
Двое других посмотрели друг на друга, пожали плечами.
– Черт его знает! – произнес солдат-коротышка (это был Дудник). – Очень может быть, что и наши. В одном вы правы: надо держать на березовый колок. А там будет видно.
– А если там фрицы? Еще раз попасть в плен – сами знаете.
– А вы не попадайте, – посоветовал Дудник. – К тому же они сейчас в плен не берут: не те времена.
За их спиной, за узкой полосой леса, забухали взрывы снарядов. Все трое оглянулись, подобрались. Пленные тоже с тревогой посмотрели назад.
Дудник первым покинул спасительное нагромождение деревьев и, пригнувшись, держа немецкий автомат в опущенной руке, так что тот то и дело цеплял рожком снег, оставляя на нем короткие отметины, побежал по направлению березовой рощицы, столь маленькой, что она просвечивалась насквозь. За ним бежали пленные, за ними его, Дудника, товарищи.
Дудник бежал, смещаясь то влево, то вправо – на тот случай, если кто вздумает поймать его на мушку. Он бежал, ни о чем не думая, приметив для себя две березы и молодую елочку между ними. Добежать до этой елочки – других желаний у него не было.
До цели оставалось метров сто, как откуда-то сбоку ударил пулемет, истошно завыли пули – и Дудник сунулся носом в снег, заелозил ногами и локтями, пока не сполз на дно глубокой воронки. А пулемет продолжал стрелять короткими очередями, но пули выли в стороне: значит, стреляли по его товарищам. Дудник снял каску, надел ее на ствол автомата, высунул из воронки, слегка покачал из стороны в сторону. Ничего. Тогда он надел каску на голову и высунулся сам. Из черной щели, прорезающей основание невысокого холмика, лежащего метрах в трехстах справа от них, то и дело пульсировало красноватое пламя. Дот. Дудник прицелился и стал посылать туда короткие очереди из автомата, хотя и знал, что немецкий автомат прицельно может бить лишь на сотню метров. Но если взять с большим превышением…
Когда-то он был хорошим стрелком, и в гражданскую редкая пуля не достигала цели. С тех пор миновала четверть века, ему уже сорок шесть, в руках у него не винтовка, а «шмайсер», мушка прыгает, холмик застилает туманом. Дудник закрыл глаза, давая им отдохнуть, потом снова повел огонь.
Хрипло дыша, в воронку свалился солдат с родинкой по фамилии Мартемьянов. Бывший капитан-связист. Сам вызвался идти с Дудником. Рядом с ним упал немецкий офицер.
– Кудельникова убило, – прохрипел Мартемьянов. Разрывная в бок. Хана Кудельникову. А так хотел жену увидать. Жена у него здесь неподалеку объявилась: в эвакогоспитале служит. Не суждено.
Дудник ничего не ответил и опустился на дно воронки. Глянул на Мартемьянова своими тусклыми глазами. По лицу бывшего капитана была размазана кровь. Руки тоже в крови.
– Ранены? – спросил Дудник.
– Это не моя кровь. Это Кудельникова.
– А второй фриц?
– Убит. Наповал… Что будем делать?
– У нас с вами одна задача: выяснить обстановку, установить связь.
– Ну, по части обстановки – тут все ясно: немцы затыкают дыру и, как только заткнут, навалятся на нас со всех сторон. Красникову надо отходить.
– Насколько я знаю, у него приказ закрепиться и держаться до подхода основных сил.
– Какие силы, подполковник! Вы что, забыли, кто мы такие? Мы просто разменная монета в большой игре. Медяки! Нас уж, небось, и с довольствия сняли. То-то Леваков со своей шушерой водки попьет! Держа-аться! Вон Красников и держится. Мальчишка!
– Так что вы предлагаете?
– Пойти к Красникову и сказать, что надо отходить, пока капкан не захлопнули окончательно. Именно такова обстановка.
– Вот идите и скажите.
– А вы?
– А я пойду дальше. Если отходить, то надо знать, как это лучше сделать.
– Нет уж, подполковник, до рощи мы с вами пойдем вместе.
Дуднику почудилась в голосе бывшего капитана угроза, будто тот не доверял ему, будто считал, что Дудник или пойдет сдаваться немцам, или забьется в какую-нибудь щель.
– Вместе, так вместе, – не стал он спорить с Мартемьяновым, и велел немцу, с трудом подбирая слова: – Шнель форверст! Ферштеен? – Немец кивнул головой.
Дудник приподнялся на четвереньки, набрал в легкие воздуха и кинулся вон из воронки. Снова забубукал пулемет, разрывные пули, пронзая сырой снег и взрываясь в нем, взметали белые фонтанчики, и вокруг чокало, посвистывало, словно десяток пастухов полосовали воздух ременными кнутами.
Через пару минут Дудник, Мартемьянов и немец, загнанно дыша, хватали ртом снег, распластавшись ничком среди тонких стволов берез, а пули щелкали между ними, срезая ветви и обрывая кору.
– Вот сволочь, – прохрипел Мартемьянов. – Даже удивительно, как это мы умудрились проскочить в атаке мимо этого дота и не заметить его! Если Красникову придется отходить, тут ведь половина роты ляжет.
– Бра-а-атцы-ыы, – послышался чей-то слабый голос.
Дудник и Мартемьянов приподнялись на руках, вытянули шеи: недалеко от них, привалившись спиной к березе, сидел солдат с непокрытой головой. Волосы солдата слиплись от крови, по лицу пролегли кровавые полосы. Когда они подползли к нему, он приоткрыл один глаз и прошептал пепельными губами:
– Братцы! Передайте Красникову… ротному… приказ… отходить… чтобы отходили назад, к окопам… приказ такой… Красникову… ротному… отходить… – бормотал солдат уже в полузабытьи.
– Передадим, браток, передадим, – пообещал Мартемьянов и принялся перевязывать солдату голову индивидуальным пакетом. Потом они вдвоем перетащили его на дно воронки, а на ветку куста, чтобы было приметно, повесили его шапку, которая все равно на голову не налезала.
Мартемьянов, жадно затягиваясь махорочным дымом и испытующе глядя на Дудника, произнес:
– Вот жизнь наша, подполковник! А? Человек перед смертью бога должен поминать, родителей своих, жену, детишек, а он – ротного. Выходит, ротный для него выше бога и всех остальных.
– Вы про товарища Сталина забыли, – произнес Дудник скучным голосом, глядя вверх, на качающиеся в белесой мути тонкие ветви берез.
Мартемьянов, щуря недобрые глаза, несколько секунд рассматривал бесстрастное лицо бывшего подполковника.
– Послушайте, давно хочу у вас спросить… Вы, я слышал, командовали сто первым погранотрядом?
– Кто это вам сказал?
– Неважно. Так командовали или нет?
Теперь Дудник покосился на Мартемьянова, пытаясь понять, что стоит за его вопросом. Докурив самокрутку, он вмял ее в снег и произнес голосом человека, которому надоело повторять одно и то же:
– Какое это имеет значение, капитан? Командовал – не командовал… Все наше прошлое перечеркнуто и лучше нам самим его не ворошить: без нас ворошителей хватает. Я же у вас не спрашиваю, в каком отряде служили вы. Да и пора нам, иначе все здесь останемся.
– Минута дела не решает. Зато я вам скажу: я служил в сто первом перед самой войной, но что-то вас там не видел. Я хорошо помню подполковника Старостина. Он погиб в первые же часы войны. И мне непонятно, почему вы выдаете себя за начальника сто первого. И еще мне хотелось бы знать, что связывает вас с Кривоносовым. И вообще: кто вы такой на самом деле?
– Давайте, капитан, наши отношения выясним после боя. Если, конечно, останемся в живых. А чтобы вас не отвлекали от дела сомнения, скажу коротко: вашего Старостина я должен был сменить 23 июня, да немцы меня опередили. И вас я вспомнил: родинка у вас заметная. Вы служили начальником связи в сто первом, а я – начальником оперативного отдела погранокруга. Я приезжал к вам раза два. А теперь надо идти.
– Ладно, подполковник, кое-что вы мне прояснили. Но не все. Далеко не все. С остальным разберемся потом. – И снова в его голосе послышалась угроза. Затем спросил: – А что будем делать с этим фрицем? Тащить назад – бессмысленно. Оставлять здесь – тоже.
И оба посмотрели на немца.
Тот съежился под их тяжелыми взглядами, лицо его побледнело и покрылось бисеринками пота. Он вдруг протянул к ним руки, точно защищаясь, затем, прижав их к груди, заговорил:
– Их бин не есть Фриц. Их бин не есть дойтше зольдатен. Их бин есть Аустрия.
– Австриец, что ли?
– Я! Я! Аустриец. Гитлер капут.
– Все вы «Гитлер капут», как припечет, – проворчал Мартемьянов.
– Оставим его здесь, – произнес Дудник. – Куда он денется?
Мартемьянов молча взял винтовку связного, выдернул затвор, сунул в карман.
– Черт с ним, пусть остается, – согласился он.
– Зии лиген хир, – сказал Дудник, ткнув австрийца в грудь, затем показав на воронку, в которой лежал раненый связной. – Ферштеен?
– Я! Я! Ферштеен! – поспешно закивал тот головой.
– Вир комен цурюк, – показал Дудник рукой назад. – Нох айн маль комен форверст. Плен. Гефангеншафт ду. Ферштеен?
– Я! Я! Ферштеен! Их лиген хир унд вартен зии.
– Ну и ладно. Лежи и жди, черт с тобой, – кивнул Дудник и отвернулся.
Назад решили идти, сместившись метров на сто в сторону от немецкого дота. Конечно, для пулемета и четыреста метров не расстояние, но все же. Уходить слишком далеко поопасались: там тоже виднелся подозрительный бугорок, который мог оказаться дотом.
Немецкий пулеметчик засек их, когда они преодолели половину пути между березовым колком, где остались связной и австриец, и полосой леса, за которым все сильнее разгорался бой. Сперва пуля догнала Дудника, разворотив ему предплечье левой руки. Он вскрикнул от резкой боли, и бежавший вслед за ним Мартемьянов подхватил его и втащил в первую же воронку. Здесь, истратив оба индивидуальных пакета, он накрепко перевязал Дуднику руку, использовав вместо шины пучок ивовых веток.
– Все, подполковник, отвоевались. Лежите теперь здесь, а уж я как-нибудь сам, – сказал он, закончив перевязку. – Будем отходить, прихватим. Немцам не оставим.
– Спасибо, капитан, – попытался улыбнуться Дудник, но лицо его лишь перекосилось от боли. – Скажите Красникову, – с придыханием продолжал он, – чтобы одно орудие выкатил на прямую наводку против дота. Да и справа, похоже, тоже может быть дот. И еще вот что: посоветуйте Красникову, чтобы отступал под прикрытием огненного вала. Иначе не пройти.
– Ладно, скажу, – пообещал Мартемьянов. Он сделал Дуднику самокрутку, зажег ее, сунул в рот, положил автомат на грудь и приподнялся.
И тут же Дудник увидел, как шея его вспухла, будто под кожу сунули мячик, а потом сразу же брызнула обильной кровью. Руки у Мартемьянова подломились, и он ткнулся носом в землю, но тут же приподнялся, однако не удержался на руках, упал на бок, потом, судорожно перебирая руками и ногами, лег на спину. Одна рука его медленно, с трудом дотянулась до раны, попыталась ее зажать. Он еще успел, хрипя и вращая кровавыми белками глаз, приподнять трясущуюся голову, попытался что-то сказать, но слов разобрать было нельзя.
Алая кровь хлестала между пальцами, прижатыми к горлу, и было видно, как жизнь покидает тело бывшего капитана: оно все более обмякало и приникало к земле, словно пытаясь вписаться в неровности воронки.
Дудник смотрел на него во все глаза, забыв о своей ране, понимая, что он ничем не может помочь своему товарищу по несчастью.
Капитан закашлялся – кровь потоком хлынула изо рта. Он захлебывался ею, с хрипом втягивая в себя воздух. Вдруг меж сомкнутых ресниц его выдавились две слезинки и задрожали, готовые скатиться по щекам. Мартемьянов медленно открыл глаза, зрачки его какое-то время блуждали из стороны в сторону, потом остановились на Дуднике. С минуту, наверное, они смотрели друг на друга, глаза в глаза, пока глаза капитана не подернулись смертной пеленой, не остановились, и только слезинки все еще дрожали на ресницах, как живые.
Дудник пальцами прикрыл глаза капитана, оттолкнул бесполезный автомат и, преодолевая боль, снял с себя все лишнее, оставив лишь гранаты. Иногда он замирал от боли, пережидал, стиснув зубы и крепко зажмурив глаза, – боль немного отступала, он снова шевелился, стараясь не тревожить раненую руку.
Может, что-то отвлекло немецкого пулеметчика, но до самого леса ни одна пуля не прожужжала над головой бывшего подполковника. В лесу он поднялся на ноги и, качаясь, останавливаясь, то и дело хватаясь рукой за ветви деревьев и кустарника, побрел на звуки боя. Он брел по лесу, через который они менее часа назад шли втроем, живые и невредимые. И вот двоих уж нет, сами они никого не успели убить в этом бою, и получилось, что цена их жизни – цена тех нескольких патронов, что истратил немецкий пулеметчик. Медяки какие-то. Да и его, Дудника, тоже: с раздробленной костью предплечья долго не протянуть. Да и зачем тянуть? Кому он нужен – безрукий-то?
Боясь потерять сознание, Дудник остановился, припал к березе и закрыл глаза. Так он стоял минуту или две. Боль отпустила, сознание прояснилось. Дудник открыл глаза: сквозь пелену тумана начали постепенно прорисовываться деревья, ветки, снег, небольшая поляна, а на ней ряды трупов в немецких шинелях, в немецких касках, ощеренные лица, распахнутые страхом глаза, скрюченные пальцы рук, алый от крови снег.
Откуда здесь столько трупов? Судя по всему, еще час назад эти немцы были живы: кровь еще не успела почернеть, взяться коркой, лица не обострились, глаза не затянуло пленкой. Дудник разглядел на их шинелях артиллерийские петлицы, соотнес это с появлением немецких противотанковых орудий и недолгой, но густой автоматной стрельбой у себя за спиной, когда рыл вместе со всеми окопы, и только после этого понял, что это за немцы, как они здесь очутились и откуда взялись пленные австрийцы с артиллерийскими петлицами. Но еще долго не мог оторвать от них своего взгляда, испытывая что-то вроде удовлетворения: значит, цена им, бывшим офицерам, все-таки повыше, чем пятак.
Вдруг в груде тел медленно поднялась рука, пошарила в воздухе и опала. Раздался – или только показалось – протяжный стон. Дудник судорожно втянул в себя воздух и оттолкнулся от дерева…
Лейтенанта Красникова Дудник нашел все под тем же дубом.
– Отступать? – переспросил Дудника лейтенант. – Какой там отступать! Поздно! Видите, что делается? Вот если атаку отобьем… Что с вами? Ранены? Камков, перевяжите подполковника! – Красников кричал и смотрел на Дудника такими глазами, словно пытался угадать, слышит он его или нет.
– Там дот, на той стороне, – вспомнил Дудник. – Орудие туда надо выдвинуть, когда будете отходить.
Красников глянул на него непонимающе, махнул рукой.
– Он почти ничего не слышит, – пояснил Камков, беря Дудника за плечо. – Контузило. Где этот дот, объясните.
– Справа, на бугорке, между лесом и березовым колком. Несколько амбразур. Но слева, похоже, еще один. В березовом колке раненый связной и немец, лейтенант. – Помолчал, пережидая приступ боли. – Да, вот еще что: скажите Красникову, чтобы при отходе попытался прикрыться огненным валом.
– Понятно. Вы идите вон туда, – показал Камков рукой за спину. – Там у нас сборный пункт для раненых. Дойдете или помочь?
– Спасибо, дойду.
Дудник поднялся в рост и, придерживая правой рукой кисть левой, уже посиневшей и занемевшей, пошел в указанном направлении. Пройдя шагов двадцать, он остановился и оглянулся.
По полю двигалось несколько танков и бронетранспортеров, беспрерывно ведущих огонь из пушек и пулеметов. За ними теснилась пехота. Однако броня не спасала ее от флангового огня, и видно было, как падают темные фигурки, но остальные с тупой непреклонностью продолжают двигаться вперед. Слышны звонкие выстрелы из противотанковых ружей, отрывистые тявканья трофейных пушек, треск автоматов и дудуканье пулеметов, частая винтовочная пальба. Несколько дымов от горящих танков и бронетранспортеров заваливало ветром и гнало на деревню.
Что-то горело и в самой деревне, и среди дыма и низких облаков плыл куда-то сбитый набок шпиль костела с какой-то загогулиной вместо креста на самой вершине. Может, этой загогулиной был петух, как на соборах в Прибалтике, которые Дудник видел перед войной.
«Не пропоет петух, как отречешься от меня трижды», – вспомнил он из Евангелия.
Бывший подполковник Артемий Дудник стоял на опушке леса среди поломанных кустов, стоял, не прячась и не пригибаясь от густо шлепающих вокруг пуль и визжащих осколков, и словно завороженный смотрел на разворачивающуюся перед его глазами картину боя. Впервые он видел, как жгли немецкие танки и бронетранспортеры. Это были те же самые немцы, к которым он когда-то попал в плен, схваченный при переправе через Неман литовскими боевиками. Он вспомнил допрос, учиненный ему немецким капитаном, уверенность этого немца в скорой победе над Россией, свою душевную усталость, которая лишила его на какое-то время способности к сопротивлению, смысла и значения своего существования. Потеряв себя на следственной работе в ОГПУ-НКВД, Дудник будто потерял родину, которую надо защищать от врагов, потому что враги были кругом, мнимые или настоящие, и сам он был тоже врагом… самому себе. А защищаться от себя было нечем…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?