![](/books_files/covers/thumbs_240/zhernova-19181953-kniga-odinnadcataya-za-ognennym-valom-203904.jpg)
Автор книги: Виктор Мануйлов
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Глава 14
Ночью роту лейтенанта Красникова, увеличившуюся вдвое за счет первой, третьей и четвертой рот, на «студерах» перебросили на двадцать километров севернее, на ночь разместили в двух бывших конюшнях, расположенных поблизости от усадьбы какого-то польского шляхтича, пополнили вооружением, выдали на три дня сухой паек. Все понимали: не для парада, не для учений, а для серьезного дела.
Люди готовились молча, сосредоточенно: чистили оружие, приводили в порядок обмундирование, подшивали чистые подворотнички, писали письма. Нечто торжественное витало в воздухе, каждый делился с другими последним, разговоры велись тихо.
Красников понимал: его солдаты готовились не столько к бою, сколько к смерти, но тут уж он ничего не мог поделать.
А потом, ближе к полуночи, когда подготовка закончилась, еще час пели свои «каторжные» песни. В полнейшей тишине и темноте песни эти звучали как молитвы древних воинов о ниспослании победы над супостатом:
Не слышно шума городского,
На Невских башнях тишина,
И на штыке у часового
Горит полночная луна,
– выводил Федоров своим чистым голосом, а хор мужских голосов вторил ему, и песня металась между каменных стен конюшни, выплескиваясь наружу слитным рокотом, прорезаемым высокими подголосками.
Но был у лейтенанта Красникова еще и вчерашний вечер.
Вчера, часов в шесть, его вызвал в свою землянку командир батальона майор Леваков. Вызвал одного, без взводных. В землянке жарко топилась буржуйка, на дощатом столе, застеленном настоящей скатертью, стояли бутылки с немецким шнапсом, дымилась вареная картошка, щедро приправленная «вторым фронтом» – американской свиной тушенкой, в больших мисках с верхом лежали соленые огурцы и квашеная капуста. За столом сидели замполит капитан Моторин и уполномоченный отдела контрразведки «Смерш» старший лейтенант Кривоносов. Отсутствовал лишь начальник штаба батальона капитан Кроновецкий, который, по слухам, не ладил с майором Леваковым, и потому их отношения не простирались дальше официальных.
Вокруг стола хлопотала батальонная медсестра Ольга Урюпина, курносенькая миловидная блондиночка откуда-то из-под Архангельска, которую, как только она появилась в батальоне, еще в Сталино, Леваков оставил при себе и не отпускал ни на шаг.
– Входи, лейтенант, гостем будешь! – широким жестом хлебосольного хозяина пригласил Леваков, обнял Красникова за плечи и повел к столу. Он посадил его рядом с собой и сам налил в его стакан шнапсу.
Налили себе и Моторин с Кривоносовым. При этом Моторин как-то все время брезгливо ухмылялся, словно его силком заставили пить, а он этот фашистский шнапс и на дух не переносит. Кривоносов же вел себя обычно: поглядывал на всех щупающими глазками из-под полуопущенных ресниц, словно не верил, что это застолье не таит в себе какой-то другой, тайный и враждебный, смысл, а есть как раз то, что оно и есть на самом деле – фронтовой сабантуйчик фронтовых офицеров. При этом Кривоносов как бы и не считал себя участником этого сабантуйчика, а лишь человеком, который всегда и во всех обстоятельствах выполняет свой долг, то есть, не ослабляя бдительности, выявляет затаившихся шпионов, предателей, паникеров и маловеров.
Майор Леваков подождал, пока наполнятся стаканы, позвал Урюпину:
– Садись, Ольга, и ты с нами. – Помолчал, заговорил торжественно и важно: – Сегодня, товарищи, у нас особый день – канун боевого крещения двадцать третьего отдельного штурмового стрелкового батальона под командованием гвардии майора Левакова. Вот так-то. И честь креститься первыми выпала роте лейтенанта Красникова… Андрея Александровича. Поэтому я предлагаю тост за нашего лейтенанта, за то, чтобы он успешно выполнил задание командования, остался жив и невредим, получил орден и еще одну звездочку на погоны. Или как в песне поется: «Если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой». За твое здоровье, лейтенант! За твой и наш общий успех!
Все встали, потянулись к Красникову стаканами. Он смущенно улыбался, благодарил, будто именно эти люди выбрали его роту для предстоящего дела, уступили ему честь вступить в бой первым, хотя каждый из них не прочь оказаться на его месте.
Молча, не садясь, выпили водку. Оля Урюпина, отчаянно взмахнув рукой – эх, была не была! – тоже осушила свой стакан, со стуком поставила его на стол, воскликнула:
– А вот дай-ка, лейтенант, я тебя расцелую на счастье! – обогнула стол, с широкой, вызывающей улыбкой подошла к Красникову, крепко, по-мужски, обняла его шею двумя руками и припала влажными губами к его губам.
За столом одобрительно загудели, а комбат даже захлопал в ладоши.
– Вот это закуска! – воскликнул он. – Молодец, Урюпина! Вот за это, за твою лихость, я тебя и люблю. Считай, лейтенант, что ты теперь заговоренный. До самой смерти ничего с тобой не случится. – Однако смотрел на Красникова сузившимися глазами, лицо кривилось недоброй ухмылкой.
Пили еще. Пили по отдельности за присутствующих, за победу, за товарища Сталина, еще за что-то. Водка развязала языки, из каждого выплескивалось наболевшее, хранимое втайне от других.
– И за что нас в этот чертов батальон запихнули? – жаловался капитан Моторин. – Все люди как люди, а мы – не пришей кобыле хвост. Приходишь в политотдел – штрафник! Это как? А? Ну, вы – понятно: в окружении побывали. А я тут при чем? И как, спрашивается, вести политработу, если в ротах нет замполитов? Как? Я один на весь батальон. Но требуют с меня, будто у меня целый штат. А людишки какие? Контингент, одним словом…
– Ладно ныть! – Леваков мутным глазом уставился на своего замполита. – Тебя тут и одного – лишка. Штату захотел… Накося выкуси! – и сунул под нос Моторину фигу. – А хочешь – иди с Красниковым! А? Я разрешаю. – И, откинувшись к стене, закашлялся хриплым и злым смехом.
– Ты думаешь, я боюсь? Нет, я не боюсь. Воевал не меньше твоего. Да! – плачущим голосом отбивался Моторин. – А только я отвечаю не за роту, а за весь батальон. И за тебя, кстати, тоже несу ответственность перед политорганами. Да.
– Мальчики, перестаньте рычать друг на друга! – упрашивала Урюпина, жалко улыбаясь. – А то я тоже напьюсь. Красников, красненький мой, ты не обращай на них внимания. Ты лучше скажи: ты, что, и правда из Москвы?
– Да.
– Из самой-самой?
– Из самой-самой.
– Завидую тебе. А мы вот Москву ночью проезжали. Из вагонов даже не выпустили. А так хотелось посмотреть. Скажи, а ты Сталина видел?
– Видел.
– Как? Вот так-вот так?
– Ну что ты! На трибуне Мавзолея во время физкультурного парада.
– Ну и как он?
– В каком смысле?
– Ой, так ведь Сталин же!
– Н-не знаю, – замялся Красников. – Ну, почти как на портретах.
– Это в каком смысле – почти? – уставился на Красникова старший лейтенант Кривоносов.
– Ну, как в каком? Живой человек всегда несколько отличается от своей фотографии. К тому же, на расстоянии не слишком-то разглядишь.
– Так и не говори – почти. Сталин – он Сталин и есть. Что на портретах, что в натуральную величину. – И вдруг откинулся к бревенчатой стене и запел срывающимся фальцетом:
От края до края, по горным вершинам,
Где горный орел совершает поле-ет,
О Сталине мудром, родном и любимом,
Прекрасные песни слагает наро-о-од.
Моторин подхватил, сорвался, замахал руками.
– Подожди, подожди, подожди! Высоко взял! Вот как надо:
Мы готовы к бою, товарищ Ворошилов,
Мы готовы к бою, Сталин – наш отец!
– Это ж совсем из другой оперы, – пьяно возмутился Кривоносов. – И вдруг стукнул кулаком по столу и начал выкрикивать, порываясь подняться на ноги: – Я вас насквозь вижу! Вы думаете, если Кривоносов – старший лейтенант, так он сошка мелкая? Ош-шибаетесь! У нас, в органах, это все равно, что полковник!
– Ладно, ладно, не шуми, полковник, – миролюбиво похлопал его по плечу Леваков. – Давай лучше русскую. Урюпина, дай ему баян. А ты чего, лейтенант, не пьешь? Пей! Еще неизвестно, придется ли когда…
– Вот-вот, – нудил Моторин, пьяно раскачиваясь из стороны в сторону. – Мы тут, на передовой, в обнимку со смертью, а они – там, в тылу, и все ордена – им! Знаю, видел.
Урюпина принесла потертый баян, поставила его на колени Кривоносову, помогла продеть руки в лямки.
– Ой, мальчики, совсем вы у меня окосели! – похихикивала она, виновато поглядывая на Красникова, впервые оказавшегося в компании со своим начальством. – Не дай бог кто нагрянет…
– Ладно, не каркай! – Леваков притянул Урюпину к себе за руку, посадил на колени, облапил рукой пышную грудь, на которой еле сходилась солдатская гимнастерка, зажмурился.
Урюпина кинула на Красникова умоляющий взгляд, с трудом отодрала от себя руки комбата, вывернулась, ушла за перегородку, затихла там.
Кривоносов пробежал пальцами по ладам, рванул меха – баян рявкнул басами и затих.
Красников поднялся.
– Разрешите идти, товарищ майор? – произнес он, оправляя на себе гимнастерку.
Леваков с трудом поднял голову, глянул на лейтенанта мутными глазами, оторвал от стола руку и пошевелил в воздухе пальцами. Вскинулся и Кривоносов, долго разглядывал Красникова, хмурился, собирая расползающиеся мысли, вспомнил что-то и повеселел:
– Стой! Я чего тебе хотел сказать. У тебя там есть двое: Пивоваров и Гаврилов. Ты за ними присматривай. Темные личности. Ведут агитацию. Имей в виду. Если пропадут – с тебя спросится. Не посмотрю, что ты кому-то там приглянулся. У меня все – вот где! – И похлопал себя по нагрудному карману рукой.
– С чего это они должны пропасть? – резко бросил Красников, чувствуя, что его вдруг начинает разбирать злость. – Они, между прочим…
Он не успел договорить, как из-за перегородки выскочила Урюпина, затараторила:
– Мальчики, мальчики, мальчики! Успокоились, успокоились, успокоились! А ты, Пашка, давай играй! Тут тебе не особый отдел, так что знай свое место! – и, вцепившись Красникову в рукав, зашептала в ухо горячими губами: – А ты, миленький, иди! Они уже на взводе, с них взятки гладки. Иди, миленький! И храни тебя бог! Или еще кто. А я буду думать о тебе.
Она помогла Красникову надеть шинель, вывела его из землянки и, как тогда, за столом, крепко обняла за шею и поцеловала в губы. Потом оттолкнула и нырнула в темноту.
Этот поцелуй жег лейтенанта Красникова до сих пор.
Часы показывали ровно восемь, но артиллерия огня почему-то не открывала. Лейтенант Красников, хотя и хорошо различал в свете занимающегося серенького утра быстро бегущую секундную стрелку, все же, словно не веря своим глазам, поднес часы к уху, услыхал отчетливое тик-тик-тик и огляделся.
Солдаты его роты, припав к стенкам окопов, напряженно вглядывались в сторону немецких позиций, до которых было метров четыреста. И там, над немецкими позициями, туманной дымкой висела чуткая тишина.
Может, отменили атаку? Тогда должны предупредить… Черт знает что такое! От такого ожидания с ума можно сойти.
Не за себя нервничал лейтенант Красников, а за своих солдат, для многих из которых предстоящий бой – первый бой в их военной карьере. Перегорят мужики в ожидании, сломаются раньше, чем шагнут из окопа. Некоторые сегодня и так глаз не сомкнули, на нерве держатся.
– Федоров! – окликнул Красников связного. – Сбегай на капэ, узнай, что там у них!
Федоров отпрянул от стенки окопа и, пригнувшись, побежал на командный пункт батальона, занимающего здесь оборону.
Бойцы провожали его молчаливыми взглядами, расслаблялись, опускались на дно окопа. Некоторые принялись крутить цигарки.
Вернулся Федоров и доложил, что полковое начальство само не знает, что случилось, но атака не отменена, а лишь отложена на неопределенное время, роте оставаться на исходных позициях и ждать.
Команда тут же была передана по цепи, и Красников присел на дно окопа. Он вынул из планшетки карту-километровку и еще раз принялся изучать направление атаки, обозначенное синей стрелой.
Глава 15
На КП дивизии генерал Валецкий пил чай. Это он отдал приказ отложить атаку штурмовиков на полчаса. Дело в том, что лесистая долина, по которой предстоит им наступать, затянута туманом, и даже в стереотрубу видны лишь островки деревьев, будто плавающие среди застывших пенных водоворотов. А Валецкий хотел еще раз своими глазами увидеть, как будет проходить не учебная, а настоящая атака за огненным валом. Более того, у него была мысль устроить не банальную разведку боем, а попробовать вклиниться в немецкие порядки километров на пять и, таким образом, нависнуть над левым флангом их танковой дивизии. Немцы непременно захотят этот клин выбить, потому что он будет мешать им маневрировать, втянутся в бои, ослабят другие участки, а через два дня его армия начнет наступление на главном направлении всеми имеющимися в ее распоряжении силами, и немцы, сгрудившись на правом фланге, попадут в котел. Пусть это будет небольшой котел, но… но по топору и топорище. Поэтому Валецкий приказал довести численность роты штурмовиков, которую наблюдал на учении и командир которой понравился ему своей молодцеватостью и юношеской восторженностью – этот полезет хоть черту на рога, – до двухсотпятидесяти человек, дать им с десяток ручных пулеметов, противотанковые ружья и в достатке боеприпасов. Если атака удастся, то вслед за штурмовиками пойдет стрелковый полк с приданной ему артиллерией и ротой танков. Их задача – закрепиться на новых позициях. Ну а если не получится – не беда: тогда это будет просто разведка боем. В любом случае он должен видеть, как развивается атака, чтобы учесть все неожиданности, могущие возникнуть во время предстоящего наступления.
А между тем из хмурого утра прорезался серый день. Стали хорошо видны ползущие над самой землей неряшливые космы облаков. Где-то за ними пряталось солнце, но где именно, определить было нельзя. Ночью прошел скупой снег и выбелил лежащую впереди равнину, припудрил оспины воронок от снарядов и мин, черные строчки немецких окопов. Тишина стояла такая, будто и войны нет совершенно, лишь вдалеке где-то погромыхивало, словно ворочалось что-то большое и сонное.
Но дернулась земля, разноголосый стон возник в сером небе, воздух стал плотнее, сжал голову и плечи, придавил к земле, его хотелось разгрести руками. Через мгновение перед немецкими окопами вздыбилась земля гигантскими пузырями, из которых брызнули черные и багровые стрелы; бурый дым, расползаясь, начал затягивать купы деревьев, окопы, какие-то полуразрушенные строения.
Красников глянул на часы: стрелки показывали восемь сорок пять.
Еще минута – и гряда разрывов, но более мелких, выросла метрах в стапятидесяти перед нашими окопами, тут же взлетели сигнальные ракеты, и Красников не заметил, как очутился наверху. И двести с лишним его бойцов вместе с ним. Даже пулеметчики со своими пулеметами и пэтээровцы с длинными, как оглобля, ружьями не замешкались, как обычно, тоже вымахали наверх вместе со всеми. А сзади освободившиеся окопы уже густо заполняли каски второго эшелона.
Что-то горячее обдало грудь лейтенанту Красникову, и он то ли прошептал, то ли прокричал, не слыша собственного голоса в адском грохоте:
– Милые мои, хорошие, ну, вперед!
Два огненных вала – тот, что бушевал над немецкими окопами, и тот, что двигался впереди роты, – сошлись и, кромсая землю, трамбуя и сотрясая ее, двинулись дальше, ко второй линии окопов.
Кажется, только что выбрались из своих окопов, а вот уж и немецкие, и в них никого – ни единого фрица, ни живого, ни мертвого. И окопы не так чтобы разворочены, а лишь кое-где, даже странно как-то, и все хочется оглянуться назад: вдруг ударят в спину, выбравшись из своих нор. Но солдаты деловито прочесывают ходы сообщения, швыряют в блиндажи и доты гранаты – и дальше, дальше, не задерживаясь, не отвлекаясь, оставляя подчищать второму эшелону.
Нет, сзади не стреляли.
И Красников больше не оглядывался.
О каком-то руководстве боем говорить не приходилось. Красников бежал вперед, иногда различая свои фланги, иногда теряя их в дыму. Слух улавливал редкие автоматные очереди, хлопки гранат, но над всеми звуками господствовал грохот катящегося впереди огненного вала.
Так же быстро Красников добежал и до второй линии немецких окопов. Пробегая поверху хода сообщения, увидел выбирающихся из блиндажа немцев, дал длинную очередь из автомата, успел заметить изумленные глаза: не ждали так быстро, – почувствовал упоительное злорадство и побежал дальше, стараясь не отставать от разрывов.
Так они пробежали километра три. Миновали лесок, росший на возвышении, в леске еще держался треск ломающихся стволов и веток, на выходе из этого леска скатились с откоса, перемахнули грунтовую дорогу и метров через триста на открытом поле уперлись в стену разрывов: стена «стояла» и не двигалась с места. Красников вместе со всеми по инерции пробежал еще метров сорок, пока не услышал визг осколков и по запаху сгоревшей взрывчатки не определил, что это уже рвутся не наши снаряды, а немецкие, что немцы ведут отсечный огонь, что надо остановить роту и подумать об обороне.
Взмахом руки он подозвал к себе Камкова и Федорова, велел им бежать на фланги и отводить людей к опушке леса. Сам же из ракетницы подал сигнал о прекращении атаки и, закинув автомат за спину, пошел не спеша назад, понимая, как важно его необстрелянным солдатам видеть своего командира спокойным и уверенным в себе и верить, что все идет, как надо.
До деревушки Станиславув, которая значилась на карте как конечный пункт атаки, они не дошли какой-нибудь километр с небольшим гаком, но вчера вечером в штабе занимавшей здесь оборону дивизии и не настаивали, чтобы его рота непременно эту деревушку захватила: деревушка стояла в низине, сама по себе ничего не решала, взяв же эту деревушку, надо было волей-неволей идти еще километра два, а это за пределами видимости артиллерийских корректировщиков, и есть все шансы оказаться отрезанными от своих сил. Так это ему в штабе разъяснили и оставили на его усмотрение.
– Отходи-ить! Отходить к лесу! – понеслось по цепи, и солдаты начали пятиться, а потом побежали, чтобы как можно меньше времени оставаться на открытом месте.
Вдоль опушки леса шла проселочная дорога с электрическими и телеграфными столбами по обе стороны. На карте она помечена тонкой линией и тянется, проходя через другие деревни, за пределы карты.
«Дойдете до этой рокады, оседлаете – уже хорошо!» – сказали в штабе дивизии.
Сразу же за дорогой, по восточной ее стороне, шла невысокая, метров пяти-шести высотой, холмистая гряда, она поднималась над дорогой и лощиной, спускающейся к деревне, была изрезана овражками и очень походила на когда-то издохшую рептилию. На этой-то гряде Красников и решил окопаться и ждать дальнейшего развития событий.
По опыту он знал, что не пройдет и часа, как немцы начнут контратаковать – сперва малыми силами, чтобы прощупать и понять, с кем они имеют дело, а потом навалятся – только держись. Нельзя было терять ни минуты. Послав связного в полк, который должен был, двигаясь по следам штурмовиков, расширить и закрепить прорыв, Красников собрал командиров взводов, таких же молодых лейтенантов, как и он сам, и еще более молодых младших лейтенантов, приказал охватить лесочек по его западной и северо-западной стороне, выслать на фланги сторожевые охранения с пулеметами, от каждого взвода выделить по десятку солдат и прочесать лесочек с севера на юг, чтобы знать, что за спиной, и не беспокоиться понапрасну. Командовать этим прочесом Красников назначил Гаврилова.
Отдав все необходимые распоряжения и отпустив взводных, Красников пошел вдоль опушки леса.
Ему еще никогда не приходилось командовать такой массой людей. И даже было как-то странно, что все они послушны его воле, что стоило приказать, как зазвучали команды, замелькали саперные лопатки, и никто не сачкует, не прячется, каждый знает, что ему делать.
А впереди, на открытом заснеженном пространстве, широкой дугой, далеко уходящей вправо и влево, все еще рвались немецкие снаряды и мины, и это означало, что противник пока не представляет, что кроется за атакой русских, что у немцев если и не паника, то растерянность имеет место – это уж точно: наверняка не ожидали, что русские так быстро окажутся здесь, что они вообще могут оказаться здесь через полчаса после начала атаки.
Наш огненный вал, между тем, докатился до деревни Станиславув, огненным смерчем прошествовал по ее улицам, огородам и крышам домов, поднялся за деревней на взгорок и опал, будто израсходовав все свои силы, оставив за собой несколько разгорающихся пожаров.
Вдоль опушки леса бойцы энергично махали лопатами, вгрызаясь в мокрую землю, которую так и не схватили по-настоящему морозы. Пулеметчики, хрипя от напряжения, волокли толстые лесины, укладывали их на бруствер, другие валили телеграфные столбы. Прибежал запыхавшийся солдат и доложил, что при прочесывании на восточной опушке леса они наткнулись на немецкие противотанковые орудия, прислугу взяли в плен, а больше никого не обнаружили.
– Сколько орудий? – спросил Красников.
– Четыре. Одно без прицела: снаряд попал. Но наводить можно и через ствол.
– А тяга есть?
– Есть. Машины на полугусеничном ходу. Там уже ребята цепляют. Гаврилов спрашивает, что с немцами делать?
– Сами не знаете, что? Расстрелять! Впрочем, парочку фрицев, званием повыше, оставить и привести сюда. Допросим, узнаем, что у них дальше. И пушки сюда. Давай!
Солдат козырнул и скрылся в лесу.
Красников возвращался назад, к своему КП под толстым дубом со срезанной верхушкой, когда стрельба прекратилась.
Только где-то сзади была слышна пулеметная и автоматная трескотня да редкие разрывы снарядов и мин. Трудно было отсюда определить, что означают эти звуки: наши ли расширяют прорыв, немцы ли затыкают образовавшуюся дыру. Связной все еще не появлялся, связисты где-то застряли со своими катушками и телефонными аппаратами. Что делается сзади, не видно за лесом, а впереди будто все вымерло, лишь поднимались к небу отдельные дымы. Но Красников знал, что это только кажется, а на самом деле там идет своя, скрытая от его глаз, деятельность, и она вот-вот проявится.
И вдруг сзади густо ударили автоматы. Стрельба, однако, длилась всего секунд двадцать и так же резко оборвалась, лишь прозвучало вдогонку несколько коротких очередей да одиночных выстрелов: там, судя по всему, Гаврилов расправился с немецкими артиллеристами.
Вся линия, по которой рылись окопы, услыхав эти выстрелы, замерла, и Красников увидел, как его солдаты с тревогой поглядывают то назад, то на него, своего командира. Тогда лейтенант пренебрежительно махнул рукой, поднял к глазам бинокль и стал смотреть вперед, в сторону деревни. И люди успокоились, снова замелькали лопатки и полетела из окопов земля.
Стоя под деревом, Красников в бинокль изучал каждый перелесок, каждый холмик лежащей перед ним местности. Вот в поле зрения попали крыши домов, шпиль костела, его стрельчатые окна. Наверняка в этом костеле немецкий наблюдательный пункт. На южной окраине деревни чадно горит какое-то строение, резко выделяясь среди других пожаров. Но дерево так гореть не может. Так горит солярка или немецкий эрзац-бензин. Ну, еще резина. Значит, в деревне есть какая-то техника. Машины, по крайней мере. А вон на другом конце Станиславува, среди голых деревьев, вдруг вспухло сизое облачко, чуть правее – еще. Танки. Пока невидимые, но уже пришедшие в движение. А прямо по центру деревни, в садах и огородах, тоже какая-то суета: похоже, накапливается пехота.
Была бы связь со своими артиллеристами… Может, послать еще связного?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?