Читать книгу "Нет иного света. Мои женщины"

Когда спустя несколько лет, уже в аспирантуре, я случайно встретил Аню в библиотеке исторического факультета, мне казалось, что все происходившее было не со мной… Точнее, не с нами.

Хотя, по большому счету, с нами ничего особенного и не происходило.

Но я на всю жизнь остался благодарен ей за толчок, который поднял меня на новый уровень поэзии.

(Ведь несмотря на то, что свои стихи я позиционирую как побочный продукт производства, проза без поэзии мертва в стилевом отношении.)

Видимо, не случайно в списке моих любовей Аня К. проходит под счастливым №7.

* * *

Анна №3 – просто Анечка – была студенткой уже не помню какого института.

Мы познакомились с нею в школе танцев Дворца культуры им. С. М.Кирова на Среднем проспекте Васильевского острова в Ленинграде.

(Эпохальную роль этого дворца и единственной в жизни автора женщины по имени Тамара описывает мемуарно-публицистический роман «Умерший рай». )

Анечка была своеобразной.

Она выглядела, как какое-то крепенькое Буратино.

На улице из-под ее вязаной шапочки с кисточкой всегда выбивался упрямый чубчик.

Но когда Анечка шапочку снимала, то оказывалось, что никакой это не чубчик, а хвостик коротенькой косички, закинутой с затылка на лобик.

Мы танцевали с нею танго и джайв на бальных вечерах и именно с нею я ощутил себя «водящим» партнером, способным сделать с партнершей все, что угодно.

Примерно так, как с Людой в повести «Вальс-бостон».

(Людмила у меня была в самом деле одна-единственная, но с нею связаны воспоминания совсем иного рода.

Уточнять не буду, скажу лишь, что мой зодиакальный знак может быть прочитан как «69»…

А также замечу, что нечто сходное связано и с единственной моей Лидией.)

С Анечкой мы поссорились на пустом месте и расстались как партнеры, но вспоминаю я ее без горечи.

Расставшись с нею, я тут же нашел в партнерши очередную Олю (!) – маленькую, гибкую (в джайве она закидывала свою ногу выше моей головы) и легкую (в танго я мог поддерживать ее одной рукой хоть две фигуры подряд). Об Оле тоже стоило написать, но здесь я пишу об Анях.

* * *

Четвертой является моя сокурсница по Литинституту Аня Дубчак – писатель Анна Данилова.

О ней – главной АНЕ всей моей жизни – все слова впереди.

* * *

Пятой была Екатеринбургская (позже проживавшая в Германии) писательница Анечка Болкисева.

Милая обаятельная женщина, знаменательная для меня многими моментами.

От нее я узнал, что в курсе современной русской прозы филологического факультета Уральского государственного университета, где Анечка училась, еще в прошлом веке изучали мой рассказ «300 лет» по журнальной публикации в «Октябре».

Анечка сама публиковала меня в интернет-журнале «Точка зрения» и писала обо мне очень теплые статьи.

Позже мы провели несколько приятных часов в кафе «Час пик», когда я посещал Екатеринбург по производственной необходимости одной из своих безрезультатных сфер деятельности. Благодаря этой встрече я с первого знакомства полюбил замечательный уральский город.

А потом еще несколько лет мы общались на литературные темы, переписка была обоим как приятна, так и полезна.

* * *

Шестая…

Анна №6 – Анюта неизвестной фамилии кардинально отличалась от предыдущих.

Ани №№1—5 остались платоническими, Анна №6 вошла в тот самый «список».

Он ней не скажу ничего существенного.

Но до знакомства с нею я думал, что женщины Анютиных форм существуют только в Интернете.

(При мыслях об Анюте сейчас меня гложет досада от того, что… не буду продолжать.)

Ее я описал в ХХХ-рассказе «Восходящая секвенция».

Правда, нескромную заставку рассказа украшает фотография не Анюты, а одной из списочных Ольг – но тема выходит за рамки мемуара.

* * *

С седьмой, счастливой по номеру и последней из всех Анной З. мы поссорились прежде, чем я успел издать эту книгу.

Она – приятная в первый миг общения – оказалась такой тупой упёртой дурой, какими бывают лишь учительницы средней школы.

Люди, отмеченные Каиновой печатью: не знающие ничего, но не сомневающиеся ни в чем.

* * *

Эти семь Анн оказались деле эпохальными женщинами в жизни меня и как мужчины и как человека.

Анна Р. одарила радостью внутренней свободы.

Аня К. открыла мне вершины поэзии.

Просто Анечка окрылила меня как танцора: мужчина, не умеющий танцевать, в принципе не является мужчиной.

Аня Дубчак оказалась моим ВСЕМ в литературе, имеющей женский род.

Анечка Болкисева подарила иллюзию моей состоятельности в литературе.

Анюта *** облагодетельствовала частями тела.

Анна №7 укрепила меня в понимании никчемности школьных учителей, живущих химерами.

Мысли об Аннах и побудили меня к написанию этого мемуара, тема которого оказалась достаточно широкой.

* * *

Здесь я хочу вспомнить всех сокурсниц, оставивших во мне след за годы учебы в Литинституте в 1989—1994 годах.

* * *

Желание писать о них может казаться необоснованным

На одном курсе заочного отделения Литинститута училось не более 100 человек, я провел с ними всего 6 сессий по неполному месяцу.

На курсе матмех факультета ЛГУ числилось 350 студентов, я учился там 5 лет без отрыва, а потом еще 3 года провел в аспирантуре.

Будучи почти профессиональным комсомольским работником (заместителем секретаря факультетского комитета по академической, то есть учебной работе), общаясь сразу с пятью курсами, где девушек с каждым годом становилось все больше.

Но ни об одной из них писать мне не хочется.

Почему?

Только лишь потому, что в ЛГУ я учился с трудом и под родительским давлением, а Литинститут выбрал сам и учеба доставляла мне высшее наслаждение?

Умнейший человек из всех встреченных мною в жизни, член-корреспондент АН СССР А. Ф. Леонтьев повторял:

– женщина математик – и не женщина и не математик.

А уж Алексей Федорович – невысокий хромой и харизматичный – был таким ЗНАТОКОМ, что жена Мария Григорьевна до самой смерти не позволяла ему иметь аспирантов женского пола.

Sapienti sat

* * *

В том же Литинституте были девушки и на других курсах.

И не только девушки, женщин тоже хватало.

Например, Марина М., описанная мною в мемуаре «Девушка с печи №7».

Девушка настолько яркая, что ее запомнил по тому самому 1994 году, а теперь узнал в мемуаре прозаик Женя Ж., который даже не учился в Литинституте, а всего лишь приезжал к приятелям на Высшие литературные курсы в нашу литобщагу.

* * *

Или бальзаковского возраста Оленька – методистка из учебной части, обладавшая таким внешними достоинствами, что у меня захватывало дух от одного лишь взгляда на нее.

Но отношения между нами ограничивались совместным исполнением романсов в деканате.

Ведь знойная Оленька тащилась…

Именно тащилась – о чем неоднократно признавалась автору этих строк – иного слова я не подберу!

Тащилась не от меня, а от примитивного самца, как бы прозаика, моего сосеминариста Володи Б.

Чье единственное достоинство открывалось лишь тем женщинам, про которых он презрительно говорил, до какой степени

«любит вскрывать новые тюбики зубной пасты.»

* * *

Но здесь я хочу написать лишь о сокурсницах.

О всех, кто остался в моей памяти.

Сразу подчеркну, что ни с одной из описываемых ниже у меня не было ничего такого, что теперь принято называть пошлым термином «романтические отношения» (где эвфемизмом «романтика» обозначено простое слово «постель»).

Все связанное с ними прошло на эстетико-платоническом уровне, но тем не менее они оставили в душе несравненно теплый след.

Ведь только ничего не смыслящие в жизни мужчины полагают, будто лишь физическое обладание женщиной может дарить свет радости.

* * *

Вспоминаю всех по мере возникновения на том или ином периоде моей учебы.

Глубина идентификации героинь зависит от степени нескромности моих воспоминаний о каждой из них.

Лена Передреева, контр-Королева красоты

Абитуриентом Литинститута я стал в 30 лет.

(Если быть точным, свое эпохальное тридцатилетие я пережил как раз в литинститутской «абитуре». )

Пройдя творческий конкурс с повестью «9-й цех», я был допущен к обычным вступительным экзаменам.

Не помню уже сколько человек на место оставалось на этом этапе; думаю, что не больше 2—3, поскольку основная масса претендентов была отсеяна на уровне предварительного отбора произведений. Но тем не менее я волновался всерьез, поскольку школу окончил 13 лет назад, программы не раз поменялись, да и привычка сдавать подобного рода экзамены давно у меня пропала. Пол-лета, уехав во время отпуска в Ленинград, я готовился.

Работал, как грек на водокачке: перечитывал давно известные книги и листал современные школьные учебники, которые мне достала где-то первая жена.

У меня имелся шанс избежать устных терзаний, выложившись лишь письменно. Школу в 1976 году я окончил с золотой медалью, а при всех пертурбациях продолжало действовать положение о внеконкурсном зачислении медалистов по отличной оценке на первом экзамене.

Мне сильно повезло: среди тем сочинений оказался Гоголь и мне удалось вставить в рассуждения по не сильно любимых мною (и даже не перечитанных тем летом…) «Мертвых душ» проникновенные слова об Акакии Акакиевиче из «Шинели». Но тем не менее и этот экзамен был для меня мукой адской.

Хотя и не том смысле, как может пониматься. Сочинение сочинения труда не составляло: к тому времени я уже 5 лет прирабатывал журналистом при «Вечерней Уфе» и мог написать что угодно на какую угодно тему – нелегко было просто его записать.

(Писал от руки я всю жизнь из рук вон плохо. Это качество досталось по наследству от покойного отца – который, будучи врачом, вынужден был в возрасте 25 с чем-то лет заниматься по школьным прописям, поскольку его рецепты не мог прочитать ни один провизор.

Считается, что качество почерка находится в обратной зависимости от интеллекта – и с этим трудно не согласиться, видя завитушки писарей. Упомянутый математик Леонтьев писал так, что на следующий день все написанное могла прочитать лишь его строгая жена – сам он своих закорючек уже не понимал.

Если судить по почерку, то в интеллектуальном плане я превосходил своего жизненного кумира Алексея Федоровича: написанное только что я разбираю наполовину, не будучи способным восстановить начало слова по его окончанию.)

Разумеется, в редакцию газеты я всегда сдавал свои статьи машинописно. Хотя, конечно, писал их с великими усилиями от руки: в те годы о персональных компьютерах догадывался лишь Билл Гейтс, а трудность сочинения прямо на машинке знает каждый, имевший с нею дело.

Создав конкурсное произведение мысленно за пару минут, я еле уложился по времени, чтобы сначала его записать, а потом перечитать, соединяя буквы (которые писал отдельно в целях распознаваемости, но потом убоялся, что вместо «вместо» проверяющие прочитают «в место» со всеми последствиями для меня).

Но все-таки стояло лето, душа была полна неясных томлений, а аудитория – абитуриенток всех приятных возрастов.

И потому, просматривая свой текст одним глазом, вторым я смотрел по сторонам.

(Так, как будто мне, неуемному… Казанове, в тот момент старшему преподавателю Башгосуниверситета, не хватало по жизни аудиторий, полных свежих и сочных девичьих тел…)

* * *

И невдалеке от себя я увидел девушку лет двадцати.

Красивая, стройная и высокая, она чем-то сразу приглянулась, хотя по жизни я любил женщин миниатюрных, да и писаных красавиц всегда жаловал не сильно.

На ней сиял костюм морского стиля: синий, с белыми кантами, широкими обшлагами и большими блестящими пуговицами.

Ничем другим незнакомка себя не проявляла; сидела, как все прочие, с несчастным лицом над своим сочинением – но было в ней неуловимое нечто, не позволившее сразу отвести глаза.

А отведя, я не мог посмотреть на нее еще раз.

А потом еще, еще и еще…

И лишь потом, уже после завершения экзаменов (из которых мне-таки удалось избежать всех, кроме первого!), когда на стене заочного корпуса появился список студентов, я узнал, что на нашем потоке будет учиться москвичка поэтесса Елена Передреева, занявшая III место на I конкурсе красоты «Московская красавица».

* * *

Сейчас подобными хэппенингами не удивишь никого; интересуются сущностью лишь девчонки предпубертатного периода да престарелые эротоманцы.

На западе «конкурсы красоты» еще с бог весть каких пор проходили как нечто традиционное и безэмоциональное.

Тот же, первый, воспринимался жителями СССР как почти репортаж из публичного дома… хотя вряд ли был таковым.

(Показательным мне кажется и то, что первый конкурс красоты состоялся в 1988 – на год раньше последнего совещания молодых писателей и незадолго до гибели самого СССР и начала конца русскоязычной литературы.)

Конкурс создавал впечатление чего-то крайне пошлого и непристойного. Тем более, что освещал его кичевый усач, который позже долгие годы был ведущим одной из пошлейших российских телеигр.

Отборочные туры на ТВ выглядели омерзительно, и я воспринимал их именно такими.

Образ конкурса красоты оказался таким сильным, что у меня родился одноименный рассказ. В нем нашли отражение эмоции простого советского человека, приведшие героиню к радикальным размышлениям о жизни. Этот рассказ увидел свет в 1991 году, в сборнике «Точка опоры» (повести и рассказы молодых Ленинградских писателей).

Но тем не менее то событие оказалось некоей этапной точной советского социума.

Имена победительниц «Московской красавицы» остались в памяти многих людей до сих пор.

Первых двух я вспоминать не стану, а вот 3-й стала та самая девушка в матросском костюме.

Я же бы не просто присудил ей 1-е место, но рядом с ней никому бы не дал и следующих двух.

* * *

На I курсе заочного отделения нас, как я уже сказал, насчитывалось около сотни человек, распределенных по семинарам: проза, поэзия, драматургия, критика, перевод… имелась и еще какая-то чертовня, которой я не помню

Общими для всех специальностей были потоковые лекции, но туда исправно ходили только иногородние, которые предпочитали ездить на Тверской бульвар, нежели сутками сидеть в холодном, грязном и вонючем общежитии. Москвичи же появлялись на них от случая к случаю, поскольку имели куда более дружественную среду внеучебного времяпровождения.

Все общались на своих семинарах, причем общежитские, как всегда и везде, несколько отделялись от москвичей.

Лена училась на поэзии, я – на прозе, за все пять лет мы могли так и не узнать самих имен друг друга.

Нас свела судьба: в те годы подавляющая масса советских людей не знала иностранных языков. Владев английским с 5 лет от роду, я был признан пригодным для литературного перевода.

(В этой книге можно прочитать 3 мои работы по переводу романа английского писателя Джерарда Тиккелла с оригинального Лондонского издания, которое я раздобыл в те непростые годы уже не помню каким образом.)

Лена тоже обладала знаниями – мы оказались в одной спецгруппе и познакомились естественным образом.

И я был тому очень рад.

* * *

Несмотря на титул почти Королевы красоты, Лена Передреева отличалась характером веселым и общительным.

Я был очарован ею с первых минут совместного пребывания в аудитории (кажется, бывшей дворницкой, в которой когда-то жил подметавший Литинститутские дворы одиозный писатель Андрей Платонов).

Лена, конечно, было очень красивой; не верящих моим словам отправляю на… страниц Яндекса, где можно увидеть ее конкурсные фотографии, от которых времена нашей учебы отделяли лишь несколько лет.

Но дело было даже не в красоте как таковой – не в совершенстве ее бюста, длине ног, разрезе глаз или форме носа…

По моему глубокому убеждению, некрасивых женщин не бывает в принципе, бывают лишь слепые мужчины.

Лена была живой, как сама жизнь.

И, кроме того, вхождение в модельный бизнес сотворило из нее гражданку мира без национально-территориальных приоритетов, и это делало ее особо близкой мне по духу.

* * *

Постепенно я узнал, что после Конкурса красоты Лена получила годовой контракт в каком-то западном агентстве, откуда привезла модные туалеты, которые теперь радовали наш глаз в институтских аудиториях.

Одним из них был и тот замечательный матросский костюм, который привлек мое внимание и который я потом видел на нашей курсовой королеве не раз и не два.

Она часто и много смеялась без видимых на то причин – точнее, умела солнечно смеяться там, где иной человек мог едва выдавить из себя улыбку.

Общение с Леной всегда дарило беззаботную радость еще и потому, что она была просто неистощима на всякие шутки.

У нее имелась длинная, до пят, шуба из чернобурой лисы – роскошная, какие тогда были в диковинку.

Как-то раз, появившись в коридоре перед очередной парой по английскому, Лена закричала издали:

– Хотите, покажу вам лисий стриптиз?!

Разумеется, все мы были «за»; последнее слово дарило невнятные надежды.

Радостно хихикнув, королева распахнула свою несравненную шубу…

Взмахнула полами, как крыльями – как делают настоящие стриптизерши, у которых под шубой ничего нет…

…Лена взмахнула великолепной шубой – и все увидели голую лисью кожу, обнажившуюся из-под отпоровшейся подкладки.

Тогда это показалось смешным; сегодня вспоминается с грустью.

* * *

Причем не только потому, что все ушло в невозвратность.

Что я никогда не стану снова молодым и не буду радоваться невинным шуткам королевы красоты.

Мне грустно от мыслей о самой Лене.

* * *

Она окончила полный курс Литинститута; в файле «Выпускники 94—95 гг», когда-то присланном мне Валерой Роньшиным, есть строчка:

Передреева Елена Анатольевна. Поэзия.

В нынешнем Интернете о ней не нашлось ничего.

Про победительницу 1 КК – школьницу с 332 зубами – было несколько слов о том, что она где-то занимается чем-то околоспортивным.

Девушка, занявшая второе место, стала киноактрисой и снимается до сих пор, хотя уже давно перестала быть девушкой. Причем должен признаться, что как зрелая женщина она мне очень даже нравится.

А относительно Елены Передреевой имеется лапидарная запись, что «сведений о ней не имеется».

* * *

Стихи Лена, как видно, оставила.

В Литинституте я их не читал, но не думаю, что писала она плохо.

Ведь отец ее был не просто известным московским поэтом, но еще и другом моего старшего друга – ленинградского прозаика Валерия Петровича Сурова, а с людьми плохими и бездарными тот никогда не дружил.

С другой стороны, сам Петрович прожил жизнь нелегкую и не слишком счастливую – и, боюсь, что дружеское окружение его тоже не отличалось устроенностью судеб.

А благополучное пребывание на вершинах литературного Олимпа без сильной поддержки невозможно.

Да, Лена пожила год как человек, благородно зарабатывая внешними данными в том неведомом агентстве. Но ведь одним годом все и ограничилось; с западных подиумов она вернулась на заплеванный асфальт России.

И те привезенные из заграниц наряды, что ослепляли нас на первом курсе, к концу учебы ветшали и блекли – о чем говорит эпизод с «лисьим стриптизом».

Красуясь в разваливающейся шубе посреди холла около учебной части заочного отделения, Лена делала хорошую мину при плохой игре.

* * *

Надеюсь лишь на то, что Лена Передреева удачно вышла замуж.

Сменила фамилию, куда-то уехала и забыла богом прОклятую шестую часть суши, как тягостный сон перед рассветом.

* * *

А я до сих пор вспоминаю ее с тихой радостью.

Вспоминаю Елену Передрееву как одного из солнечных людей, которыми дарила меня жизнь в далекой и счастливой молодости.

Она была первой девушкой, вошедшей в Литинститутские впечатления, и осталась со мной навсегда.

И в своем давнем шуточном стихотворении «Алексею Ланкину» я посвятил нашей милой королеве красоты целую строфу…

Аня Данилова – моя любовь на первых курсах

Фамилию Анину – указанную в заголовке – знает не только вся Россия, но и весь читающий мир.

В девичестве она была Гребенниковой, в первом замужестве (и в Литинституте) – Дубчак, в последующих… это уже неважно.

Сотрудничая четверть века с московским издательством «ЭКСМО» (не говоря уж о менее значимых, как здешних, так и зарубежных), Аня выпустила полторы сотни книг разных направлений.

В любом приличном книжном магазине целая полка отведена Аниным книгам, а сама она аттестуется как

КОРОЛЕВА ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ТРИЛЛЕРА

Аню читают все, но не многие могут гордиться знакомством с нею.

Писателем с большой буквы и Женщиной на «ять».

* * *

Именно на «ять», как выражался мой полный тезка и любимый герой, артиллерии поручик Виктор Викторович Мышлаевский из Булгаковских «Белой гвардии» и «Дней Турбиных».

Об этом можно говорить долго, я ограничусь лишь фактом того, что все 5 Литинститутских лет в нее был безнадежно влюблен сам Юра Обжелян.

А уж этот украинский прозаик, писаный красавец, любитель и ценитель, являлся знатоком… не меньшим, чем ЧК АН СССР профессор А.Ф.Леонтьев.

* * *

И тем более никто не представляет роли, какую она сыграла для меня.

Аня Дубчак-Данилова – АНЯ с трех строчных букв – оказалась главной женщиной моей литературной судьбы.

Не стану говорить общепринятых слов насчет того, что Аня стала моей музой. Не верю я ни в каких «муз», само это понятие – для дилетантов.

Просто Аня остается самым светлым пятном для меня как прозаика, хотя и не уверен, что корни явления станут ясными по прочтении мемуара.

Но меня не волнует, будет ли понято нечто, лежащее между строк и таящееся в глубинах моей души, или не будет.

Важно лишь то, что я живу и в моей писательской жизни есть она, моя милая прежняя сокурсница.

Если в отношении мужской писательской дружбы Литинститут ассоциируется у меня с Самарским драматургом Сашей Ануфриевым, то символ литературной чувственности, без которой бессмыслен сам творческий процесс – это Аня Данилова.

Более того (при полностью платонической сути наших отношений!) Аня осталась второй из трех женщин моей жизни (первой и третьей были две моих жены), которой я без календарных причин неоднократно дарил цветы.

* * *

Не буду лукавить: в «абитуре» я Аню еще не знал.

За месяц, проведенный в полупустом общежитии на улице Добролюбова, я не открыл для себя ни одну из будущих сокурсниц; видел только Лену Передрееву.

Да и то лишь видел, не узнав не имени ее, ни фамилии.

Вообще, по большому счету, летом 1989 года я общался лишь со своими соседями по комнате «литобщаги» – Шурой Ануфриевым и Петербургским прозаиком Лешей Ланкиным.

(Которые остались моими друзьями на значительный период жизни.)

* * *

Не приехал я и на установочную сессию 1 курса.

Ведь в те годы я сам преподавал на математическом факультете Башгосуниверситета и любая отлучка со службы требовала непростого переноса аудиторных часов моей нагрузки.

Поэтому все 5 лет учебы каждую осень я отправлял в деканат письмо о невозможности приехать на сессию по причине «производственной необходимости» и являлся в Москву лишь раз в год, весной. Впрочем, получить все зачеты и сдать все экзамены за один приезд никогда не составляло для меня труда.

С Аней мы познакомились чудесной весной 1990 года, во время второй для всех и первой для меня сессии 1 курса Литинститута.

* * *

Училась Аня Дубчак на втором прозаическом семинаре нашего заочного курса.

«Втором», конечно, с точки зрения автора этих строк, учившегося на семинаре Олега Павловича Смирнова.

На самом-то деле Анин семинар – ведомый известным писателем Владимиром Орловым (автором нашумевшего в свое время романа «Альтист Данилов») – должен считаться как раз первым.

Ведь наша учеба прошла впустую, из Смирновского семинара профессиональным писателем не стал никто, а из Орловского вышли и Аня Данилова и мой постлитинститутский друг Валера Роньшин.

* * *

Как я писал, всем курсом мы встречались только на потоковых лекциях, где общались не очень интенсивно. Да и сидел я всегда с тем, кто составлял компанию по пути с улицы Добролюбова до Тверского бульвара.

А таковым почти всегда оказывался Саня Ануфриев, мой бессменный сосед по комнате и задушевный друг на все пять курсов Литинститута.

Посещения лекций никто никогда не контролировал, слушать их приходили не из-под палки, а по собственному желанию – и даже мне там было не до девушек.

Более-менее живой контакт с сокурсниками происходил на практических занятиях, группы которых формировались по признакам, которых я уже не помню.

Но зато прекрасно помню день, когда увидел…

Точнее, ощутил всем своим существом Аню Дубчак, случайным образом оказавшуюся соседкой по столу на практике русского языка.

* * *

Хотя теперь, про прошествии без малого 30 (!) лет, я понимаю, что тот образ не мог быть случайным.

* * *

Одета незнакомая сокурсница была во что-то довольно скромное: простое платье или блузку с юбкой – светлых тонов с голубоватыми разводами.

Это что-то восхитительно подчеркивало достоинства Аниной фигуры…

Хотя нет, это в первый момент я отметил восхитительность подчеркивания, а сейчас понимаю, что меня пронзила ее аура.

Аура женственности и внутренней силы.

Я не буду говорить, была ли незнакомка красива – Аня была прекрасней, чем тысяча тысяч записных красавиц.

Она была самим совершенством.

Она была…

Для описания того, кем она была, даже сейчас мне не хватает слов из запаса в 100 000 единиц.

* * *

Скажу просто: в момент между моим вопросом относительно Аниного имени и ее ответом я понял, что пропал.

Пропал мгновенно и безвозвратно, утонул в этой женщине, как в манящей пропасти.

И пропадал оба первых курса, а потом, по сути дела, остался там на всю оставшуюся жизнь.

В общем, любому читающему должно быть ясно, что я в очередной раз влюбился; не влюбиться в Аню было нельзя.

С того эпохального дня завязались наши отношения с Аней.

* * *

Здесь стоит сделать еще одно отступление от темы женщин в сторону личности автора этих строк.

Ведь без ее представления невозможно понять и представленный им взгляд.

* * *

При всех итоговых неудачах своей жизни должен признать, что природа меня не обделила.

Родился я в русской семье и оказался интеллигентом минимум в 4-м поколении.

«Судьба меня снабдила…»

Нет, тем самым местом она снабдила не меня, а Пушкина, о чем он и писал.

Меня судьба снабдила существенным ростом, стройной фигурой, густыми и пышными (до определенных времен) волосами, непроницаемо темными глазами… и некоторыми иными атрибутами харизматического мужчины.

Кроме того, имея память на любую информацию, кроме числовой, и прочитав в начальных классах школы все 50 томов синего «Сталинского» издания Большой Советской Энциклопедии, я знал если уж не всё, то почти всё. И не просто знал, а умел использовать знания на двести процентов даже там. где их вовсе не требовалось… а нужно было что-то иное…

Еще кроме того я имел блестящее светское воспитание.

Меня вышколила, словно юнкера императорских времен, старая Ленинградская барыня Вера Федоровна… Не Комиссаржевская, конечно, а просто ИвАнова (ударявшая свою фамилию на второй слог!) – бабушка моей одногруппницы по мат-мех факультету Миланы Максимовой (моей любови №5), мать одногруппницы моей мамы Елены Александровны Быковой и теща Игоря Николаевича Максимова, поведавшего мне фабулу рассказа «Пари».

Я знал, как вести себя с дамой на улице, при входе в дом, в доме и за столом, а за этим самим столом привык держать вилку в левой руке, а нож в правой и управляться им, не прерывая легких искрометностей беседы.

(Хотя однажды, ухаживая у тех же Максимовых за своей соседкой по столу, Миланиной одноклассницей Аллой Р., (имевшей ноги длиной 97 сантиметров) неловким (или, наоборот слишком ловким?..) движением руки отправил ей в декольте кусок жареной щуки.

Но тот случай вызывает во мне лишь досаду от того, что мне не позволили летучую щуку собственноручно оттуда извлечь…)

И еще кроме кроме я имел приемлемый музыкальный слух и достаточно сильный непротивный голос широкого диапазона – что вкупе со знанием двух иностранных языков на разговорном уровне, нескольких сотен песен и романсов и игрой на 6-струнной гитаре давало мне просто-таки неописуемые преимущества в общении с женским полом.

(Я уж молчу о своем занятии бальными танцами и умением вести в танго даже полностью несмышленую партнершу: применение танцев как метода обольщения противоположного пола требовало наличия и пола и музыки и подходящей обуви. И одежды; преимущественно концертного фрака, в котором я ощущал себя comme il faut как ни в чем ином.)

* * *

Относительно последнего тоже стоит сделать некоторые комментарии.

Рабом одежды я не был никогда; слишком сильное пристрастие к моде в мужском характере мне кажется признаком скудоумия.

Не глупости, а именно скудоумия – стиля жизни, основанного на стремлении скользить по на поверхности сиюминутностей.

(При словах о бегущем за модой мужчине я вижу Игоря Ш-ва.

Уфимского врача и бизнесмена, одного из самых отъявленных негодяев в моей судьбе (после знакомства с этим мерзавцем я даже хотел поменять имя симпатичного мне героя «Мельничного омута» – и уж точно самого отмороженного придурка.

В без малого 50 лет неуемный коротышка Ш-в выщипывал спереди челку и оставлял сзади тинейджерские «битлы», носил носки, едва прикрывавшие пятки, омерзительно обтягивающие джинсы «слим» и сумочку для айфона на причинном месте.

Надеюсь, что в данный момент Игорь Раисович Ш-в уже скончался от прогрессивного паралича, являющегося вершиной сифилиса.)

Я же одевался не модно, а соответствующе, и всегда был великолепен.

А уж той счастливой весной 1990 года и вовсе выглядел, как селезень кряквы в брачном наряде.

* * *

О том времени и об авторе этих строк тех времен с присущей ей точностью сама Аня Данилова выразилась в одном из недавних писем ко мне:

– Как же было хорошо! И каким восхитительно жизнелюбивым ты был, Вик!

И все было действительно так.

А привел эти факты я лишь для того, чтобы сказать: не только Аня Дубчак – бывшая Гребенникова, будущая Данилова – понравилась мне донельзя, но и я имел все шансы ответно понравиться ей.

* * *

В общем, так или иначе, между нами проскочила искра взаимного интереса.

Что было дальше, может представить себе любой, имеющий понятие о взаимоотношениях понравившихся друг другу мужчины и женщины.

В очередной раз отмечу, что эти отношения у нас с Аней были платоническими и это отнюдь не умаляет их даже для меня, записного любителя женщин в итоговом варианте.

Ведь женщин в моей жизни было хоть и не чересчур много, но все-таки немало, а вот Аня Дубчак – единственная и неповторимая.

Разумеется, имелись между нами все атрибуты внешних форм: нежные взгляды, упомянутые цветы и даже несерьезные объятия…. – но не весь этот опереточный антураж оставался именно антуражем, а внутренняя суть моей привязанности к Ане была совсем иной.

* * *

Гораздо более глубокой – о ней еще в 30-годы пел милый моему сердцу Леонид Осипович Утесов; она была

 
«сильнее страсти и крепче, чем любовь…»
 

* * *

Основой нашей дружбы, зародившейся в момент моего первого взгляда, лежало глубокое уважение к Ане как к человеку и как к писателю.