Читать книгу "Проклятие Огненной Лошади"

17

Мила, узнав, что муж находится в следственном изоляторе, упала на диван и полдня проплакала. Вечером пришла мама, которая уже знала о нагрянувшей беде. Она села рядом на диване и, гладя волосы Милы, говорила слова утешения:

– Ты слишком не убивайся. Эдуарда подержат, подержат, да и выпустят, ведь он защищал честь своей любимой девушки, а за это судят не так строго. Жизнь продолжается, тебе надо защитить диплом, заниматься воспитанием дочери. Людочка, доченька моя, все образуется, надо надеяться и верить.

Мила привстала с дивана, обняла маму и сквозь слезы проронила:

– Эдика посадят, и надолго. Я это чувствую.

К тому времени, когда начался суд над Смирновым, Мила защитила диплом и осталась работать при университете. Наступали девяностые, народ был озабочен добыванием хлеба насущного, поэтому суд над каким-то милиционером не привлек сколь-либо серьезного внимания.

Перед судом адвокат поговорил со своим подзащитным:

– А может быть, нам говорить, что потерпевший выхватил нож со стола, куда ты его ранее положил по опрометчивости?

– Этот вариант не пойдет, – отказался Смирнов. – Есть один свидетель, который утверждает, что ножа возле трупа не было.

– Совенко?

– Да, он.

– Что за урод такой! – в сердцах воскликнул адвокат. – Его надо самого привлекать к ответственности за укрывательство. Если тебя осудят за умышленное убийство, я добьюсь того, чтобы он пошел следом.

– Вряд ли, – махнул рукой Смирнов. – Следователь сделал его железным свидетелем обвинения, суд тоже будет придерживаться этой линии.

Суд длился полмесяца и закончился вердиктом: признать Смирнова Э. С. виновным в совершении преступления, предусмотренного ст. 103 УК РСФСР, и назначить ему наказание в виде десяти лет лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима.

Для Милы это был удар. Своим чутьем, которое ее никогда не подводило, она поняла, что лишилась человека, с которым познала первую настоящую любовь. Она знала, что прежней счастливой жизни рядом с любимым мужчиной уже никогда не будет, вердикт приговора поделил ее жизнь на «до» и «после». Казалось, что она потеряла интерес к жизни: безучастно ходила на работу, вечером брала дочку из детсада, ужинала и ложилась спать, чтобы завтра повторить в точности то же самое. В промежутках этой монотонной жизни она носила продуктовые и вещевые передачи своему мужу в тюрьму.

В понедельник перед ноябрьскими праздниками ей позвонили:

– Людмила Алексеевна?

– Да.

– Вас беспокоит бывший начальник Эдуарда Николай Орестович Щукин. Слышали про такого?

– Да, Эдик много о вас рассказывал.

– Людмила Алексеевна, Эдуарда на днях этапируют на зону в Иркутскую область. Я был в изоляторе и встретился с ним. Он очень сильно просит организовать с вами свидание. Как вы на это смотрите?

– Ой, конечно! – воскликнула она. – А это возможно?!

– Я договорюсь с оперчастью тюрьмы, организуем.

– А когда?

– Я вас предупрежу. Скорее всего, в ближайшие выходные.

Впереди была почти неделя – пять или шесть дней до долгожданной встречи. Эти дни Мила жила грезами о предстоящем свидании. Она купила для мужа толстый нательный костюм импортного производства, носки, бритву, щетку и всякую мелочь, запаслась продуктами. Хотя Смирнов и не курил, она прикупила и папиросы, зная, что курево наравне с чаем в тюрьме приравнивается к свободно конвертируемой валюте.

В конце недели она сходила в салон красоты, хотя это было излишним – она была и так блистательна.

В субботу утром позвонил Щукин и предупредил Милу, что завтра с утра он заедет за ней, чтобы поехать в изолятор. В эту ночь она спала плохо. Она с нетерпением ждала наступления утра, вновь и вновь представляя, как произойдет свидание с любимым человеком, которое, может быть, окажется последним, прощальным аккордом их совместного сосуществования. Десять лет для нее казались целой вечностью, она даже не бралась думать, что может произойти за это время, сможет ли она дождаться мужа, переживет ли любимый годины заточения вдали от нее.

Под утро она не заметила, как уснула. Ей снился сон. Д’Артаньян приставляет к ее груди шпагу и произносит речь:

– Миледи, ты убила всех моих друзей. Так умри же сама, исчадие ада, дочь сатаны!

– Не-е-ет, не я их убивала!

С криком отчаяния она резко села на кровати. Все ее тело было покрыто холодным потом.

18

Утром, когда она спустилась вниз, начальник угрозыска, увидев ее через стекло автомашины, толкнул водителя в бок:

– Теперь я понимаю Эдуарда. За такую и постреляться не зазорно.

Посадив ее в машину, Щукин поинтересовался:

– Ничего не забыли?

– Вроде бы нет, – пожала она плечами.

– Тогда трогай, – приказал он водителю и обратился к Миле: – Людмила Алексеевна, кто надоумил Эдуарда идти в судьи?

– Он сам решил. Я сомневалась, а он был непреклонен.

– Правильно сомневались. Если бы не это его решение стать судьей, про него никто бы и не вспомнил… Эх, я же предлагал ему вернуться обратно в уголовный розыск!

– Вот видите, как получилось, – покачала она головой. – Сам же нашел себе проблему на ровном месте.

– Ладно, Людмила Алексеевна, не переживайте. Что случилось, то случилось, сейчас придется уповать на досрочное освобождение. Лет через шесть может выйти на свободу.

– Шесть лет… – задумчиво произнесла она. – Это ж сколько терпения надо.

Щукин провел Милу до кабинета на втором этаже и, поговорив с оперативным сотрудником изолятора, представил его Миле:

– Его зовут Семен Петрович Артемьев. Он уже получил указание руководства и все организует. До свидания, Людмила Алексеевна, если что-то будет нужно, звоните.

– Спасибо, Николай Орестович, – поблагодарила Мила начальника угрозыска. – Я даже не знаю, как вас отблагодарить.

– Какие могут быть благодарности, – махнул рукой Щукин. – В свое время Эдуард был моим лучшим сыщиком, это дань уважения к нему.

Мила осмотрелась. Она находилась в темном и мрачном кабинете, обитом какими-то деревянными панелями. Стекла зарешеченного толстой арматурой окна, очевидно, выходящего во двор изолятора, были тусклы и грязны, и, если бы не горящая лампа, в кабинете было бы темно даже днем. Тонким обонянием она уловила до боли знакомый запах камеры.

Тюремный опер, с плохо скрываемым интересом разглядев ее с ног до головы, удалился из кабинета, предупредив, чтобы она не выходила в коридор.

Она сидела одна в кабинете, с замиранием сердца ожидая появления мужа. Теперь ближайшие десять лет для него пройдут в таких, а может быть, в еще более мрачных и унылых местах. Ее ум отказывался понимать, какое надо иметь терпение, чтобы выдержать такую обстановку не то что десятилетие, а день, неделю, месяц от силы…

Гулкие шаги в коридоре отвлекли ее от грустных размышлений. Дверь открылась, и в кабинет зашел Смирнов в сопровождении Артемьева. Увидев жену, он воскликнул:

– Люда!

Она шагнула навстречу и попала в его крепкие объятия. Забыв обо всем, они впились губами друг в друга, пока не услышали покашливания тюремного опера.

– Немного отвлекитесь. Я вас проинструктирую.

Мила смущенно отпрянула от мужа. Артемьев вытащил из встроенного шкафа одеяло и простыню, бросил на узкий диван, пояснив:

– Диван раскладывается.

Далее он достал из того же шкафа электрочайник.

– Можете заварить себе чай. Следите, чтобы не перекипела вода, а то устроите мне пожар. Можете смотреть телевизор, хотя зачем он вам? Я вас закрою снаружи, будут стучаться – никому не отвечайте.

Закончив с инструктажем, он посмотрел на часы.

– Сейчас время двенадцать. Я даю вам… – Артемьев призадумался и объявил: – Два часа.

Прежде чем выйти из кабинета, он еще раз бросил взгляд на милое лицо, стройный стан девушки и, немного подумав, с доброй усмешкой обронил, добавив время свидания:

– Я приду ровно в три, к этому времени вы должны быть одеты и готовы.

Когда за работником изолятора закрылась дверь, Смирнов вновь бросился с объятиями к своей любимой. Он, засунув руки под кофту жены, погладил ее по спине и дрожащими пальцами пытался безуспешно расстегнуть бюстгальтер. Если он это раньше проделывал одним мановением, сейчас руки его, огрубевшие в камерном быту, никак не могли разобраться в застежке волнующего женского туалета. Она мягко убрала его руки от себя и шепнула:

– Я сама. Потуши свет.

Смирнов задернул штору, выключил свет, но одна лампа в металлической решетке продолжала гореть, тускло освещая помещение. Он стал искать второй выключатель, но, не обнаружив его, решил, что лампа выключается со стороны коридора. Унимая внутреннюю дрожь, он разложил диван и застелил его простыней. Закончив с делом, Смирнов повернулся к жене и пошатнулся от внезапно прилившей к голове крови – перед ним предстала она в совершенно нагом виде. Ее прекрасное тело белело в полумраке кабинета соблазнительными формами, излучая неодолимое желание близости.

– Какая же ты, Людочка! – восхищенно выдохнул Смирнов и, подойдя к ней, упал на колени, прижавшись головой к груди. – Любовь моя, я так скучал по тебе!

Когда они очнулись, вырвавшись из плена страстной любви, Смирнов взглянул на часы и ахнул:

– Осталось полчаса! Почему, ну почему время летит так быстро?! Остановись же, замедлись, проклятое!

Они быстро оделись, Смирнов убрал простыню, собрал диван.

– Я сейчас приготовлю поесть, – сказала Мила, взяв в руку сумку с передачей. – А ты поставь чайник.

– Не надо, я все возьму в камеру, и там поедим с ребятами, – отказался он от предложения жены и притянул ее к себе. – Люда, иди ко мне, я так соскучился по тебе. Посидим, поговорим.

Мила опустила сумку на пол и села мужу на колени. Тот, уткнувшись носом в ее волосы, тихо проговорил:

– Люда, это наше последнее свидание. Я тебя больше не увижу.

– Почему так говоришь? – удивленно вскинула она голову. – Я к тебе и в Иркутск буду приезжать.

– Нет, этого не случится.

– Почему же?

– Ты слишком красива, чтобы меня ждать десять лет.

– Эдик, что ты говоришь-то? Ты мне не веришь?

– Нет, верю. Но десять лет – слишком долгий срок.

– Но тебе тогда будет всего сорок лет. Для мужчины это не возраст, самый расцвет сил.

– Какой расцвет?! Это на зоне-то расцвет? – горько усмехнулся Смирнов. – Люда, Людочка моя любимая, годы, проведенные с тобой, самые лучшие годы в моей жизни. Я ни на что не променяю это время.

– Эдик, мне не нравится то, что ты сейчас говоришь. Действительно, как будто прощаешься со мной. Ты что, разлюбил меня?

– Да, нашел здесь зэчку, – горько сыронизировал Смирнов и, поцеловав жену в щеку, прошептал на ухо: – Тебя разлюбить невозможно, второй такой нет на свете.

– Так в чем дело?..

Она не успела договорить. Послышался звук открывающейся двери, Мила быстро вскочила с колен мужа и стала перед зеркалом поправлять волосы.

Зашел Артемьев, опять же с доброй усмешкой смерил взглядом Милу и поинтересовался:

– Ну как, молодые? Все ли у вас в порядке?

– Спасибо! – улыбнулась тюремному оперу Мила. – Все у нас нормально.

– Тогда вызываю конвоира.

Когда появился конвой, прежде чем выйти из кабинета, Смирнов крепко обнял Милу и прошептал:

– Прощай, любимая.

У нее навернулись слезы, она, еле сдерживая рыдания, произнесла:

– До встречи, любимый.

Артемьев проводил Милу до контрольно-пропускного пункта и, глядя ей в глаза, сообщил:

– Автобусная остановка тут недалеко. Если вы не запомнили, меня зовут Семен. Я всегда к вашим услугам.

С этими словами он сунул ей в руку клочок бумаги.

Мила, выйдя из изолятора, раскрыла бумагу и прочитала записку с довольно прозрачным намеком: «Телефон 424141, звоните в любое время. Семен».

Она усмехнулась и скинула письмо в урну для мусора.

Прошла неделя. Как-то раз Мила пришла с работы и готовила ужин, в это время зазвонил телефон. Она взяла трубку и услышала голос Щукина:

– Людмила Алексеевна, крепитесь. Эдуард в изоляторе покончил жизнь самоубийством.

Мила, ничего не говоря, опустилась на пол и долго сидела в прострации. Она слышала, что из трубки доносится голос Щукина, который пытался с ней говорить. Так она просидела довольно долго. Начальник угрозыска давно уже отключился, были слышны прерывистые сигналы телефона. Мила встала, положила трубку на место и легла на диван. Она не плакала. Плачут, когда несчастье приходит внезапно, а когда его ждешь постоянно, плачет невидимыми слезами душа человека. На последней встрече с мужем в изоляторе она предчувствовала какую-то беду, и это предчувствие не покидало ее до сегодняшнего вечера, превратившись в страшную реальность. Она вспомнила последние слова мужа и сделала вывод, что он уже тогда решился на отчаянный шаг, чтобы расстаться с жизнью.

Повторно зазвонил телефон. Это был Щукин.

– Людмила Алексеевна, почему бросили трубку? Вам плохо?

– Нет, все нормально. Николай Орестович, как это произошло?

– Он повесился в камере. Дождался, когда всех выведут на прогулку, а он отказался, ссылаясь на боли в спине, и повесился.

– Где он сейчас?

– В морге.

– А похоронить его я смогу? Мне выдадут его?

– Да, выдадут. Мы поможем вам с похоронами.

Через минут десять телефон зазвонил вновь:

– Людмила Алексеевна, это звонит Семен из изолятора. Извините, я взял ваш номер телефона у Щукина. Смирнов оставил предсмертную записку, ее изъял следователь, но я снял копию. Вам завезти?

– А вам удобно? Далеко же…

– Я все равно еду в город, по пути заеду.

– Хорошо, жду.

Артемьев, передав записку Миле, потоптался в прихожей, очевидно, ожидая приглашения в квартиру, но, не дождавшись, проговорил:

– До свидания, Людмила Алексеевна. Если что, звоните.

Закрыв за поздним визитером дверь, Мила дрожащими пальцами развернула письмо и, вытирая катившиеся по щекам слезы, прочитала:

«Дорогая моя, милая, любимая! Я ухожу из этой жизни, будучи не в силах пережить горечь расставания с тобой. Любовь моя к тебе настолько сильна и безгранична, что я даже не знаю, как ее выразить словами. Здесь, в камере, я долго думал о тебе, о дочери, о нашей семье и сделал для себя неприятное открытие – на чужом несчастье счастье построить невозможно. Несмотря на это, если бы мне дали возможность начать все с того момента, когда в Сочи я впервые увидел девушку небесной красоты, я бы все равно выбрал тебя, потому что с тобой связаны все самые лучшие годы моей короткой жизни. Прощай, любимая».

Мила уронила записку на пол и, упав на диван, проплакала всю ночь.

* * *

Через два дня состоялись похороны. На прощании народу было мало. Из отдела милиции пришли три оперативника, которые в разное время работали вместе с покойным. Мимоходом заскочил и Щукин, который, сказав доброе слово про усопшего, выпил рюмку водки и удалился по своим делам.

Вот так закончилась жизнь в общем-то неплохого сыщика. Правильно ли он поступил в этой жизни, не нам судить да рядить. Любовь – она штука такая, тут советчики не требуются.

19

Василий Щеглов, он же бывший когда-то в роли д’Артаньяна, возлежал у себя дома на диване, с удовольствием вчитываясь в страницы увлекательного детектива.

Когда комиссар Мегрэ только напал на след преступника и прокручивал в голове план, каким образом вывести изворотливого убийцу на чистую воду, зазвонил телефон. Досадливо поморщившись, Василий встал с дивана и, отложив книгу в сторону, поднял трубку.

Это была одноклассница Марина. В школьные времена она была самой некрасивой и нескладной девочкой в классе, но зато являлась активисткой, старостой класса. Ей всегда и до всего было дело, особенно доставалось от нее мальчишкам-двоечникам и прогульщикам, к коим относился и Василий. Окончив школу, она свои привычки не бросила, частенько названивая своим одноклассникам, собирая их на посиделки, вечера и так далее. Регулярно звонила и Василию, даже была знакома с его женой, поскольку некрасивость Марины так и осталась при ней, что не давало лишнего повода для ревности. После школы она поступила, как и Мила, на факультет иностранных языков, и вот уже год учительствовала в одной из городских школ.

– Василий, здравствуй, – поприветствовала она одноклассника. – Звоню я, Марина. Узнал по голосу?

– Вот уже пронеслась семилетка, как окончили школу, но твой голос ни с кем не спутаешь, – рассмеялся Щеглов. – Здравствуй, Мариночка. Какие заботы привели тебя ко мне?

– Ты слышал, что у Милы умер муж?

– Это тот мент, который расстрелял Витю?

– Не расстрелял, а защищался и защищал свою семью. Ты же сам знаешь, что Виктор пошел по скользкому пути, связался с преступниками, Петю застрелил.

– Тогда почему мента посадили?

– Оговорили, Василий, самым возмутительным образом оговорили… Ну, дело не в этом. Говорят, он умер в тюрьме, Мила уже успела похоронить его. Все это прошло мимо меня, я узнала об этом только постфактум.

– И что? – насторожился Василий, предчувствуя, что одноклассница поручит какое-нибудь дело, связанное с покупкой венка, цветов, или что-то в этом роде.

– Надо собраться и сходить к ней на девять дней.

– А я тут при чем? – удивился Василий. – Вы, подруги, сходите к ней, а я ее мужа в глаза не видел.

– Девочки идут, нас пятеро. Хотелось бы, чтобы был кто-то из парней. Кроме тебя, в городе никого не могу найти.

– А все парни полегли у ее ног, – саркастически усмехнулся Щеглов. – Остался я один живой.

– Не говори так, – укорила его бывшая староста. – Ей не повезло в жизни, мы, одноклассники, в трудную минуту должны ее поддержать.

– Ладно, когда девять дней? – наконец сдался Василий.

– Завтра. В четыре встречаемся у Милы.

– Хорошо. До встречи.

На второй день ровно в четыре часа Василий постучался в квартиру Милы. Дверь открыла удивительной красоты женщина. Он не видел ее семь лет. Из той красивой девочки далекого юношества она превратилась в по-настоящему восхитительно-прекрасную женщину. Он, онемев от такой неожиданности, несколько секунд стоял молча, пока хозяйка не пригласила его пройти в квартиру.

– Здравствуй, Мила, – поздоровался он с ней. – Прими от меня глубокие соболезнования…

Она не стала поправлять его, чтобы он называл ее Людой. В те бессонные ночи после похорон мужа она поняла, что, изменив имя, она не сможет изменить свою судьбу, которая в очередной раз нанесла ей смертельный удар в спину, разрушив семейное счастье. Поэтому она решила оставить все как есть. Она ни на минуту не задумывалась над тем, что все ее беды крутятся вокруг ее красоты. Красота, если ею распоряжаться неумело и необдуманно, имеет огромную разрушительную силу, что в яркой степени было доказано жизнью этого прелестного существа, твердо уверенного в своей непогрешимости.

Вездесущая и заботливая Марина со своими подругами готовила на кухне поминальную еду. Стал прибывать народ. Василий, кроме одноклассниц, никого в доме не знал, поэтому сел в уголке зала и наблюдал за домашней суетой женщин. Перед ним несколько раз прошла Мила, он сопроводил ее оценивающим взглядом, отметив для себя, что она слишком хороша для безутешной вдовы. Черная обтягивающая водолазка и брюки по щиколотку выдавали ее потрясающую фигуру, лицо с тенью скорби было утонченно-прекрасным. Василий поймал себя на том, что Мила ему очень и очень нравится. Теперь, когда она появлялась в зале, он неотрывно следил за ней. Она тоже заметила его интерес к своей персоне, улыбнулась краешком губы. Эта сладостная улыбка, сравнимая с улыбкой Джоконды, вывела его из равновесия. Он пытался отвлечься, бездумно листал домашний альбом, но, когда появлялась она, он все бросал, впившись глазами в прекрасный образ. Он был загипнотизирован, он уже находился в плену ее бездонных глаз, вырваться из которого никому еще не удавалось.

Когда все стали рассаживаться, Марина указала Василию его место. И это место оказалось рядом с прекрасной вдовой! Сев за стол, Василий уловил тонкий запах духов, исходящих от Милы, который волновал и притягивал его настолько сильно, что он ни о чем больше не мог думать. Марина, сидевшая рядом, шепнула:

– Василий, разливай кисель.

Он потянулся за графином, одновременно потянулась и Мила, и их руки случайно сплелись в единое целое, он почувствовал ее гладкую и нежную кожу, отдающую прохладой свежего утра. По телу словно пробежал электрический ток, он резко отдернул руку. Мила, глядя в глаза Василию, вновь незаметно улыбнулась, приведя его в смятенные чувства.

За столом разговорились. Марина вспоминала школьные годы, тактично обойдя вниманием историю «трех мушкетеров». Мила, уносясь воспоминаниями к детсадовским временам, поинтересовалась:

– Василий, ты помнишь, как мы ходили в одну группу?

Он пожал плечами:

– Если честно, то нет.

– Как не помнишь? Тебя еще мама привозила на санках, а я ходила пешком.

– Не помню. Я даже первый класс плохо помню.

– И меня не помнишь?

– Нет.

– А ты из-за меня подрался с одним мальчиком. Укусил его за палец.

– Не помню, – покраснел Василий, – все забылось.

Когда все стали расходиться, Марина распорядилась:

– Василий, ты иди домой, а мы тут останемся с девчатами, немного посидим, повспоминаем.

Ему не хотелось уходить. Он без особого желания стал одеваться, в душе надеясь, что Мила попросит его остаться. Но она, провожая его в темной прихожей, не просила об этом, и он ни с того ни с сего судорожно и неумело подхватил и поцеловал ее руку, нечаянно уронив с полки какую-то вазу с разной мелочью.

– Ой, что я наделал?! – схватился он за голову. – Мила, включи свет, я все подберу.

– Ничего, ничего, я сама все уберу, – успокоила она Василия. – А свет у меня в прихожей не горит, меняла лампочку – без толку. И звонок пропал.

– Проводка, наверное, – со знанием дела предположил он. – Я завтра могу прийти и все починить.

– Серьезно? – спросила она, впервые открыто и широко улыбнувшись. – Было бы здорово.

– До завтра, – попрощался Василий, испытывая внутри приятную истому. – После рабочего дня и зайду.