Читать книгу "Моя ойкумена. Том второй. Поэмы"

Мать Чингисхана

поэма1313
  Перевод с алтайского


[Закрыть]

(Поэтическая версия Бориса Укачина одноименной картины Н. К. Рериха)

 
На долгой монгольской равнине,
Где небо и горы в огне,
Кочует с печалью о сыне
На хмуром мохнатом коне.
 
 
Безмолвная мать Чингисхана.
Куда ее гонят ветра?
Под сень ли сыновнего стана?
Иль прочь от пустого шатра?
 
 
Ни гнева, ни слез, ни порыва…
Где плоть ее – раб иль каган?
Колеблется конская грива,
Лицо – словно серый туман.
 
 
Байкальского рода меркитов,
Та самая – мать Темучи…
Свершилось, что было сокрыто.
Мир страшен – кричи, не кричи!
 
 
Как черная буря из Гоби,
Поет в ее сердце беда.
Ее – он был только в утробе,
А нынче далек, как звезда.
* * *
Сородичи – злые нойоны —
Упали на юрты вчера,
Связали под вопли и стоны,
Смеялись под пляски костра.
 
 
В колодку-кангу заковали,
Всю шею сдавив Темучи.
И плеткой сырою хлестали,
Глумясь, как враги-палачи.
 
 
От стиснутой деревом шеи
Все тело горело в огне.
И алые молнии-змеи
Струились по голой спине.
 
 
В плену он… Кто матери скажет:
Он жив ли – батыр и герой?
А, может, бежал из-под стражи?
А, может, под хохот и вой
 
 
Затравлен собаками?.. Боже!..
Все едет, все едет хатун.
Никто ей уже не поможет
В чреде убывающих лун.
 
 
* * *
…Когда разлетится колодка,
Какие ударят грома?!
Дар Неба – не рабская плетка,
То мать прозревает сама.
Как знамя небес азиатских,
Покинув враждебный улус,
Из мрака урочищ аратских
Звезда вознесется Монгус!
 
 
Затмится светил половина
Звездою, чье имя Чингис.
И лопнет земли пуповина,
И горы покатятся вниз,
 
 
Очнется вселенское лихо…
Но сын ее пленник пока.
Таинственно, мудро и тихо
Небесная мреет река.
 
 
Когда еще соколы хана —
Любимцы Тулуй и Бату —
Падут на бессильные страны,
Весь мир превращая в орду.
 
 
Пусть мать и не ведает близкой
Беды, что посеет война.
Пусть едет по степи Хентийской
Тинственной тенью она.
 
 
Двуосную Степи основу
Раздавит копытная Тьма,
А тихое ханское слово
Прокатится, словно грома.
 
 
Так будет!
Роды и народы
К Владыки ногам упадут,
Звук клятв перед ликом природы
Взыскует и милость и суд.
 
 
Баргуты, туматы, кыпчаки,
Татары, уйгуры, все-все
Сойдутся под ханские стяги,
Став слугами Ясы!
                                   И се
Державою станет.
                                   Из пленных,
Из дальних чащоб и полей
Шлют хану коней драгоценных
Да черных, как смоль, соболей…
 
 
* * *
Благое да сеется семя! —
Рек бывший колодник. – Так вот:
Пусть выживет каждое племя,
Пусть дружит с народом народ.
 
 
Пусть с небом все соединятся
В один необъятный Улус,
Чтоб жить ради Правды стараться,
И Правда скрепит их союз!
 
 
Пусть станет над ханством великим
Великой души господин.
Орды племена стоязыки
Лихих пусть не знают годин.
 
 
…Но знать ли равняется с чернью?
С рабами не пьют богачи.
Хоть вышел в Чингисы кочевник,
Нойоны все мстят Темучи.
Есть каждого племени ханы —
Кровь разная, песня своя!
Где юрта под стать великана,
Чтоб села в ней Мира семья?
 
 
* * *
Все разом обняться не сможем,
В сто змей расползутся пути.
Владыку рабов уничтожим,
Тропу свою чтобы найти.
Так рухнет же знамя Чингиса!..
Есть доли-долины свои:
Кому-то лосниться от риса,
Кому-то труды да бои.
 
 
Ведь даже два брата забыли
Кровь Рода – как псы на цепи.
Сердца их лица застыли,
Как древние камни в Степи.
 
 
Так шепчут нойоны заглазно,
Стравляя с народом народ.
При хане – кивая согласно.
Нет хана – и каждый плюет.
 
 
То мать Темучи и не знает…
Но Сыну дарован Простор!
Златая звезда прозревает,
Грозя из-за каменных гор…
 
 
* * *
Качаясь в повозке злаченой,
Чингис движет тьмы на Закат.
Ор войск, и рыданья, и стоны
За ним, словно чайки, летят.
 
 
За лодкой рыбацкой… Качаясь,
В повозке злаченой он спит.
И тучами пыли вздымаясь,
Война на Закате кипит.
 
 
Волнуется в сердце победа.
Сон Хана, как пламя, встает.
Сребристое облачко света
Таинственным знаком плывет
 
 
За ним в поднебесье… Вдруг – махом! —
мир гаснет. И – сажей на снег —
Вся жизнь идет комом и прахом,
И мраком кончается Век…
 
 
Где Хана тумены промчались,
Пиры для волков и орлов,
Над трупами псы одичали,
И нет ни овец, ни коров.
 
 
Война, без пожара и мора,
Жрет все, что скопили года.
Раздавлены оси Простора,
Мир скачет туда и сюда.
 
 
Где рыскали стаи нухуров,
Посеяны угли и кость.
…И дети врагов-багатуров
Разрублены надвое вкось!
 
 
…По-прежнему, тихо качаясь,
В повозке злаченой спит Хан.
И сны золотые, вздымаясь,
Текут, как Небес океан.
 
 
Но дернется ус его рыжий,
И – трепет в коленях владык:
Становятся ниже и тише
Улусы Великой Орды.
 
 
Труд матери – служба творенья,
Где нежность, печаль и любовь
Рождают иное горенье,
И Року здесь не прекословь!
 
 
Под сердцем взлелея младенца,
В слезах и мученьях родив,
Мать может лишь в очи вглядеться,
Грядущее ж – словно обрыв.
 
 
В груди, что полна молоком лишь,
Ни зависть, ни злость не живут —
Лишь звук колыбельной воспомнишь
Под сенью родительских юрт.
 
 
И мать ли виновна в жестоком
Порядке на долгой земле,
Где демоны борются с богом,
И – чья-то печать на челе…
 
 
…Чингиса текучие рати
Сметают страну за страной.
Сдаются, лишь Имени ради,
Орде и эмир, и герой.
 
 
Невольницы, девы и вдовы
Рожают по следу войны
Детей, что в Отечестве новом
Не знают отцовской вины.
 
 
Их матери плачут ночами,
И скорбь над вселенной стоит…
Кого называть палачами?
Кого же Господь обвинит?
 
 
…И груди красавиц не ядом,
А гнойным полны молоком.
Младенцы мертвы или взяты,
Ком огненных игл под соском.
 
 
В очах боли марево брезжит,
Под кожей – холмы мурашей.
…А грудь кто в отчаянье взрежет —
Гной брызнет по следу ножей.
 
 
…Пусть души от ужаса голы,
Пусть демоны Богу грозят,
Но кони сквозь степи и горы
На крепких ногах прорысят.
 
 
…Смешаются крови жестоко:
Тавром на столетних листах
Широкие скулы Востока
Проступят в Европы чертах.
 
 
Но матери грозного Хана
Не ведать о знаках судеб.
Есть линии Божьего плана,
Есть вечные Небо и Хлеб.
 
 
Пусть травные ветры Отчизны
Смирят мыслей огненных рать.
Хентийскя степь, поле жизни
Врачует великую Мать,
 
 
Врачует красой и покоем…
Мать вдаль едет, зная одно,
Лицо наклоня – но какое?..
Не видно, какое оно…
 

1993,

Новосибирск-Горно-Алтайск

Соглядатай

 
I
Кто мраку отхлебнул, тот о себе
Узнал поболее иных непосвященных…
Не пей до дна…
А тени холодны.
А за тенями тени, снова тени.
 
 
Кто наблюдал рожденье родника
в толкании, в биении сердечном,
тот помнит эту тайну тишины —
из тьмы сырой земли, из тла, из почвы —
ток жидкокристаллический. В нём дух
живой. В нём только истина и холод —
течёт, течёт… А ты – давным-давно —
лежишь на кочке дёрна мальчуганом,
вниз гловёнку свесил, всё глядишь
на дно, следишь былинки и песчинки,
что родничок тихонечко клубит,
ключ что-то говорит тебе… Ледышка
под ложечкою тает, и щемится
от страха сладко сердце.
                                               Больший страх —
распахнутый колодец. Или погреб.
Иль пыльное мерцанье чердака.
Повсюду кто-то есть. Повсюду кто-то…
Повсюду – кто?..
                                   Лишь взрослые дела
закрыли эту чакру ожиданья,
ты более уже не духовидец,
из света в тень забыл перетеканье,
забыл полёта дрожь и свист паденья…
Но не совсем.
 
 
II
В античной простоте
так много было детских откровений,
был мир прозрачен, перенаселён
соседними твореньями – дриады
и нереиды мирно хлопотали
в священных рощах,
                        мудрые кентавры
хранили эпос древних теогоний,
сатиры виноградную лозу
оберегали для дионисийских
веселий необузданных. Сулили
для смертных эти праздники свободу
от тесных уз телесных…
                                        Но, увы,
ирония – безверия сестрица —
и эллинов сгубила. Голоса
природы отступили, замолчали,
лес и ручей, гора и луговина —
всё перестало быть одушевлённым,
пенаты отвернулись от своих
былых любимцев.
                                   Но осталось место,
верней, страна – отдельная планета:
в горах от Иртыша и до Байкала
ещё живут герои древних саг.
И каждый камень там вочеловечен,
и дерево, и горная вершина,
над очагами молятся хозяйки
и тёсей1414
  Духов (алт.)


[Закрыть] не пускают на порог.
Там всё точь-в-точь как было при Гомере,
там я встречался и с его потомком,
там за тобой всё время наблюдает
через своих посланцев Хан-Алтай.
 
 
III
В глуши дремучих гор, у Карагема,
чей вал грохочет, как сарлычье стадо,
чей вал быком ревёт в теснине моста,
биваком стали мы у тополей
прибрежных. А над нами нерушимо,
как гребень звероящера зубчатый,
отрог хребта пролёг, в его подоле,
в семидесяти метрах от реки,
на высоте пологой возвышаясь,
как два щита, две каменные чаши,
торчали гордо груди богатырши,
что в гору погрузилась с головой,
а ноги ей река замыла щебнем,
по бёдрам же дорогу проложили,
и только два сосуда полновесных
нам старый миф оставил напоказ.
 
 
Те груди были местом поклоненья
и почитанья. Предки завещали,
что попусту нельзя здесь появляться,
кричать, шуметь и бражничать – ни-ни,
табу! Но наша цель была – рисунки,
петроглифы, творенья неолита:
быки, олени, тамги, человечки…
Татуировок каменный ковёр
покрыл два скальных выступа, неясно
кто и зачем оставил эти знаки?
О чём поведал? Почему алтайцы
Сосцы Хатун обходят стороной?
 
 
IV
 
 
Тиха была погода.
                                    Серой ватой
клочкастых облаков перетянуло
небесной юрты купол. На вершинах
белёсой мглы курились очаги,
струя по складкам дымные косынки
туманов… и по ходу невозможно,
мне было, ковыляя по долине,
вот сей момент, навскидку угадать
где солнца диск болтается. Шумела
река, подобно шелесту сухому
осенней рощи под широким ветром.
Я возвращался в лагерь по тропе
или, точнее, по тропы подобью,
гигантские окатыши гранита
непроходимо заполняли пойму,
меж ними рос шиповник, можжевел,
акации колючие сплетенья
щетинились у валунов подножий.
Я думал: «И какому же потоку
под силу было так вот обкатать
в овалы многотонные каменья?»
Похоже, лишь Всемирному…
                                      Гнев Божий
перепахал планету. Как же, как же
пред этой мощью жалок человек!
 
 
V
С трудом я обогнул нагроможденья
Потопных жерновов и вновь увидел
и мост, и лагерь у хребта подножья,
дымок костра, палатки, склон горы,
где две скалы священные. Как странно
издалека следить за копошеньем
стоянки человеческой: немое
кино про лилипутов…
                                        Из кустов
мне под ноги Кумай, наш сторож верный,
любимый пёс начальника, метнулся:
и хвост поджат, и уши на затылке,
скулит, зовёт кобель:
                                        «Куда, куда
меня ты тянешь? Что такое, братец?
Где, что стряслось? По виду ― всё спокойно.
Ну, погоди, дай огляжусь»… Я вынул
измятый «Честерфилд» и, прикурив,
уселся на валун.
                                               «Однако тихо.
Вон, погляди, Павлуша варит ужин,
а твой хозяин ползает букашкой
по выпуклым поверхностям, опять
рисунки инспектирует, снимает
на фото, в эстампажи переводит…
А кто с ним рядом? За спиной? Похоже ―
водитель, без бинокля не видать,
весь в сером? Ну, чего ты так извёлся?
Не чёрта же средь бела дня увидел?
Хотя местечко ― Господи, помилуй,
cпоткнёшься и – ау, ищи-свищи!»
 
 
VI
― А с кем ты на скале работал нонче?
С Кумайкою мы долго наблюдали
за вами из-за речки…
                                  Я прервался
на полуслове ― рыжий черемис,
начальник, что провёл полжизни в поле,
вдруг замер, поперхнувшись и смурнея,
и долго на меня в недоуменье
смотрел: «Ни с кем, один».
                                   Из-за плеча
Этнограф Ира громко зашептала,
перекрывая шум реки: «Ты тоже,
ты тоже видел? Я с горы спускалась
вон там по склону, он за ним ходил
след в след, он был всё время за спиною,
весь серый, будто бы в комбинезоне,
как будто сторожил, следил, шпионил…
Ведь до меня лишь в лагере дошло,
что это здешний дух, хранитель места,
алтайцы говорили, что недавно
Амырка-тракторист сюда припёрся,
придумал спьяну парочку сколоть
рисунков, мол, продам американцам,
ну, в самом крайнем случае, полякам
(они ж не все на сплаве насмерть бьются,
которые доходят до конца
маршрута) ― вот и будут сувениры
о скалах близ кошмарного Аргута,
где гиблый перевал Верблюжье Ухо1515
  Непроходимое для сплавщиков ущелье, участок реки Аргут.


[Закрыть],
где Карагемский мост. Ну, в общем, он
едва успел примериться зубилом,
как тут же и на щебне поскользнулся,
упал, короче, выродок и ногу
вот сей момент, прямёхонько, сломал».
 
 
VII
Давно ― уже в ином тысячелетье
со мной всё это было, до дефолта
примерно за неделю и задолго
до новой лжи кромешной, до войны…
 
 
Уж нет ни Югославии, ни Башен,
умолк Шамиль, невесело Саддаму1616
  Уже после написания этой вещи произошло событие, после которого строчка, видимо, должна завершаться словами «повесили Саддама».


[Закрыть],
и, может, только белые медведи
не знают об Аль-Каиде1717
  Террористическая организация запрещена на территории РФ.


[Закрыть] и о
глобальном потеплении… Но скоро
их, как и нас, проверят на лояльность,
ни мыса не останется, ни льдины
без бдительного ока CNN.
 
 
Дверь заперта, мы смотрим на творенье
сквозь щель замочной скважины, мы смотрим
сквозь объективы теле– или фото
глазами соглядатаев чужих.
Тень репортёра, проданного в рабство
за лживый долг свободы и комфорта,
маячит за спиною непокорных ―
он серый, он навеки пригвождён
к подобью ремесла, к лукавой страсти
пустого знанья… Ни любви, ни смысла
не создаёт зависимое племя,
и ― шумно на невольничьих торгах!
 
 
И все молчат о подлинном владыке,
не выдавят ни знака, ни намёка,
а кто и проболтается по пьяни,
Бжезинский или Гибсон ― на того
найдут управу…
 
 
                         Павич, Солженицин,
Джон Фаулз, Маркес, Брэдбери, Мисима ―
последние обломки Атлантиды —
пучиною почти погребены.
И у меня ― не крылья за плечами ―
два спутника за левым и за правым ―
один свистит, другой поёт и плачет,
один толкает, а другой хранит.
 
 
И только купол неба и вершины
незыблемы пока и лучезарны,
и не подвластны воле и веленью
вселенских наблюдателей. Пока.
 
 
Пока, мой друг,
                                   нам до второго раза,
похоже, не дожить. Оно, быть может,
и к лучшему.
                       Финал у этой фильмы
не голливудским будет, видит Бог.
 

декабрь 2006,

Новосибирск

Люди льда
поэма

 
I
За перевалом Громотуха – уж двести лет одна житуха,
Не любят пришлых и чужих.
С околоземной верхотуры светла долина, горы хмуры,
А белый свет – от сих до сих:
 
 
От той гряды, где чернь и золото, до двух хребтов у горизонта,
Что в синей дымке залегли,
Даль ограждённая, ковчежная, заветная и неизбежная,
Как сон затерянной земли.
 
 
По берегам заимки летние, курят, отпугивая слепней,
Дыша овчиной и кирзой,
И от становий вдоль покоса рябит на перекатах Кокса,
Высверкивая бирюзой.
 
 
Притормози, ослабь поводья, вот створ и своды Беловодья,
Странноприимные места,
Раскольники, переселенцы хвалили этот сад зеленый
Во славу Господа Христа.
 
 
Буддисты и несториане, баптисты, суфьи-мусульмане
И пилигримы всех мастей
Брели сюда, в огне и в духе, чтоб у подножия Белухи
Увидеть свет благих вестей.
 
 
Но здешний быт суров и сдержан: ойротский глаз, кержацкий стержень
И неуступчивый язык.
Винтарь, топор, седло УАЗа, имератрицина Указа
Слова про вольный материк.
 
 
Не изумись на повороте! Здесь не Лучано Паваротти,
А только небо и вода,
И горы в ангельском обличье поют Отцовское величье…
Странноприимные места.
 
 
II
Когда по лету все отары, под звоны, крики, тары-бары,
Мы угоняем на верхи,
То там – лицом перед гольцами, неделями и месяцами
В безлюдье вязнут пастухи.
 
 
Тот мир пустынен и просторен. Для человека не проторен
Ледовый путь через кордон,
Жить в окруженье стражи вечной да бессловесности овечьей
От века Авель обречён.
 
 
Ни чем не скрасишь полногласной и безответной, и напрасной
Всё поглотившей тишины,
Молчит луна, молчат собаки, молчат таинственные знаки
Во лбу базальтовой стены.
 
 
И только чайник забормочет, задребезжит и заклокочет
Над древоядным очагом,
Да о премьере «Баязета» вдруг явится лоскут газеты
Под мяса вяленым куском.
 
 
И там, в груди, у заболони, и защемит, и захолонет,
И не отпустит ни на миг,
Душа запросится в долины – на пир, на той, на именины,
На женский смех, на детский крик.
 
 
Но только духи, только духи, как полумёртвые старухи,
Кудель сомненья и тоски
Растеребят, рыдая, ночью, на клочья сна, на веры клочья,
На жуть, давящую в виски.
 
 
И примерещится… и выйдут наружу видимые виды,
Высокогорий чудеса:
То едущий по небу витязь, то столп огня, то звёздный выброс,
То призраки, то голоса…
III
Как розы зев, вершина шает и свет до бездны возвышает,
И одиночеством гнетёт.
Сюда, к подножию, на склоны, бредут паломники и клоны,
Разнокалиберный народ.
 
 
Туристы и сноубордисты, сенсеи, маги, рерихисты,
Чья страсть азартна и слепа,
Ловцы тарелок, контактёры, расстриги, вечные актёры,
Разноплеменная толпа.
 
 
Они у алтаря Природы поют и водят хороводы,
Рисуют мандалы у скал,
Уже в любое время года всё ищут в Шамбалу прохода
Ждут просветления накал.
 
 
Но вход зарёю навечерней, как огненным мечом очерчен,
Что у Привратника в руке,
Никто со дня грехопаденья не усыпил его раденья,
Не был с Отцом накоротке.
 
 
Но, видно, близость тайны тайной по траектории фатальной
Иных начётников влечёт —
Услышать стук плодов в Эдеме, познать, одолевая время,
И вкус, и шорох вечных вод.
 
 
Наверх, по тропам, мимо стойбищ, мол, посвящённые достойны
Стать чашей для святых даров…
За поднебесными лугами, где высь одета ледниками,
Найти себе последний кров.
 
 
Ввиду алмазного сиянья, они, как Будды изваянья,
Садятся лотосом живым
И замерзают отрешённо, восторженно, заворожено,
Пред ангелом сторожевым.
 
 
IV
А по весне, под новым солнцем, когда по осыпям несётся
Рек новорожденных поток,
И до Студёна океана со льдов Алтая и Саяна
Катится вниз живой клубок,
 
 
Когда у скальных оснований в черте земных обетований
Уже проталины цветут,
Тогда из ледяной натуры выходят мертвецов скульптуры,
Себя оставившие тут.
 
 
Лукавому отдавшись духу, как будто стерегут Белуху
Окоченевшие тела,
В них замерли в немом значенье – перерождения мученья
И тайнознанья кабала.
 
 
На них, наткнувшись, волки воют, их огибает всё живое,
Крик вертолётчика с небес
Их древним матом покрывает, и ничего не согревает
Упокоенья веры без.
Лишь пастухи по милосердью при столкновении со смертью
Над бренной тенью возведут
Каменногорбые курганы, и медногорлые варганы
Те погребенья отпоют.
 
 
И всё останется, как было, когда лишь Авеля любила
Медоточивая земля,
Опять по кругу, по теченью, солнцеворотному верченью —
Творенья и любови для.
 
 
И длящийся, как день воскресный, вершины облик поднебесный
В потоке белого луча
Останется тоской свиданья – как перед образом созданья
Неугасимая свеча.
 
 
Эпилог
Я не успею оглянуться, душе захочется вернуться
И посетить, и облетать
Стоянки, юрты и заимки, и золотые фотоснимки
В себе самой перелистать.
 
 
И вдоль излучины долины полёт наклонно-соколиный,
Играя с ветром, повторить
В восторге непереводимом… И с аксакалом нелюдимым
У очага поговорить.
 
 
Не гор пустынная граница, а только лица, только лица —
Народ у самой кромки льдов!
Души потерянной отрада – не люди льда, а люди сада:
Травы, деревьев и цветов.
 

23 марта 2006,

Новосибирск

Звонок Пифии
поэма

 
Пролог
Он уже уезжал,
Но вернулся, машину попятил,
Лязгнул ключ,
И в прихожей моргнули, ожив, зеркала.
Взял перчатки,
                       мобильник у края стола:
– Экий дятел!
И себя как-нибудь позабуду
Не со зла…
 
 
Он подумал,
Что сумрак квартирный,
Как чуткая дрёма собаки
В ожиданье хозяина,
И – что загадка зеркал
В невозможности существования,
                                               паки-паки,
За пределами созерцания
И творящих начал.
Усмехнулся мудрёности,
И шагнул, и уже на пороге
Телефонный звонок
                                   повернул его вспять.
– Ну, кому ещё нужен я,
                                   евразийские боги
И япона-мать?!..
 
 
Треск сухой, белый шум,
Уходящее эхо,
Женский голос откуда-то
                       очень, очень издалека:
– Срок истёк,
                       остаётся семь дней…
И – свистящего вихря помеха.
Звон. Гудки.
На отлёте —
долго-долго трубку держит рука.
 
 
– Бред какой-то! Семь дней?
Как же так? Невозможно!
Я ещё не готов. Неужели финал?..
Но – колотится сердце,
            но рука задрожала не ложно.
Да,
            похоже, ты знал…
 
 
***
Было странно потом —
Вроде, стыдно и глупо бояться,
Сумасшедшая баба
позвонила незнамо куда,
Но у названных дам
не бывает таких интонаций…
В общем, да.
 
 
Медленно,
как ползущий ледник
И неслышно, как рост сталагмита,
Время движется в нас —
от рожденья до детских чудес,
Так в сознании Рода
тянулись века мезолита,
Пока не повзрослели мы,
и покуда Один не воскрес.
 
 
Время – центростремленье,
чтобы сердце от страсти взорвалось,
Центрифуга души,
чтобы тело в песок утекло…
Время лишь для того,
чтоб не было, а только казалось,
Не любило, а жгло.
 
 
И – мельканья среди,
в ускользании дней мимолётном,
Когда кадры дробятся, сливаются
в веерный след,
Вдруг заявлено, сцежено
голосом полудремотным:
Время вышло, увы,
для кор-рек-ции хода обратного нет.
 
 
Не исправить судьбу.
Тот распятый разбойник
Оказался счастливцем,
спасенью в глаза заглянув.
Ты на кладбище лет,
ты всего лишь ходячий покойник,
Заведённо глотай
сна цикуту, зари белену…
 
 
Пожирание жизни
завершается победоносно!
Клип за клипом, игра за игрою,
show must go on,
Но стекает забвенье
подобием крови венозной
Невозвратной тропой —
в Ахерон.
 
 
Эпизоды и комментарии
Хорошее начало.
И, пожалуй,
мне лучшего не надо для поэмы,
когда бы не исчерпанность… в зачине
есть некий фатализм, уже программа
запущена, и золотые диски
вращаются со свистом, пистолет
нацелен и взведён курок, и Муза
скучает в ожидании развязки:
«Ах, бедный Йорик, жертва Голливуда,
допрыгался»… Вот то-то и оно.
 
 
I
Не тошно ли проторенной дорогой,
без приключений, в заданном режиме
проехать от завязки до финала?
Ну, что там?
Перепуганный герой,
конечно же, пророчеству поверил,
в нём холод и смятение, и горечь,
он хочет скрыться, он почти раздавлен,
не далее как год тому назад
подобное с его ближайшим другом
случилось, назовём его Иваныч,
Иванычу приснился в день рожденья
престранный сон – опять же телефон
звонил на грани морока и яви,
Иваныч отвечал: «А кто вам нужен?»,
и голосом неведомого пола
ему в ответ: «Восьмого ноября
умрёте вы»…
Да, да.
Он пробудился.
Он рассказал домашним. Посмеялись.
Но пролетело лето. Отрешён
все месяцы был друг,
как будто тело
отдельно от души существовало,
он всех жалел, он всем прощал обиды,
но иногда почти не узнавал
товарищей, лишь чуть кивнет, и снова
куда-то устремится, будто видит
страну, что нам неведома покуда,
о, бремя обречённых!
не дай Бог
нам знать свою судьбу.
 
 
Похоронили
Иваныча в ноябрьскую стужу.
Небесной манной сыпали снежинки,
и плакал губернатор, а герой наш
вдруг ощутил себя у края бездны,
кто следующий?
Впереди – зима.
 
 
II
Ах, пифии проклятые, зачем вы
смущаете покой непросвещённых
и легковерных смертных? Наше дело —
жить без оглядки, жить, покуда есть
желание, пока Господь не принял
за нас своё решение, покамест
есть нечто, подающее надежду
на то, что не исчерпана любовь.
 
 
А если – нет? Тогда ничто не держит.
Гуд бай, прости-прощай, ариведерчи,
Но прежде ЧЕМ… ещё раз, Бога ради,
Хотя бы без отчаянья – уйди.
 
 
III
Не буду называть, он безымянен,
он имярек, герой моей поэмы,
NN или она, а в этой главке —
мужчина средних лет, который вдруг
уверовал, что время завершилось,
всего семь дней, уже другой вселенной
не изобресть для личного спасенья,
ты больше не творец и не хозяин,
куда, родимая, бежать?
 
 
IV
Он заметался… В храме было пусто.
Христос не разделял его сомнений
и страхов, а живительные слёзы
вскипели, но, увы, не пролились,
он не готов был…
сердце громыхало,
обидою щемило подреберье,
он кинулся в деревню, дальше, дальше
от мятых лиц и взглядов, от нужды
изображать спокойствие и бодрость,
но, выскочив на трассу, удивился,
что быстро ехать боле не способен,
так как привык за жизнь, он жал на тормоз
при виде встречных, он искал угрозу
за каждым поворотом и кустом,
он крался, дорожил собой, надеясь,
а вдруг всё бред, неправда или глупость,
а так со страху дёрнешься и вот он —
финал.
 
 
V
В усадьбе, на краю большого бора
он баню истопил, поставил чайник,
и порешил неделю отсидеться,
мол, чему быть, тому не миновать,
но нет его смятению покоя,
деревня любопытна и жестока,
всяк норовит заботой и советом
развеять свою скуку, он узнал,
что по его усадьбе ходят козы,
поскольку нет щеколды на калитке,
что не сложил поленницу как надо
и что забор завалится вот-вот,
а за его отсутствие, за месяц
уже не стало Сеньки-рыболова
и бабы Маши, и ещё Вахтанга…
один в Оби утоп средь бела дня,
другая у троих сынов обузой
быть не смогла, преставилась, а третий —
во всей округе главный генацвале,
ковбой грузинский, истинный хозяин,
в короткой перепалке с пастухом
за грудь схватился, рухнул и – поди ж ты,
вдова в слезах, а сто голов скота
ревут по стойлам.
Это ли не карма?
 
 
VI
Он, в лабиринте сна перемещаясь,
то над горами в залежах тумана,
то в глубине пещеры, чреве шахты,
где меж теней, в рассеянном луче
предчувствуется выход на поверхность,
то среди скал подводных, где рябое
над головой колеблется пятно,
блуждал, витал, мучительно надеясь,
что самочинно выйдет из ловушки,
но вмиг туман смыкался, и бросало
его на осыпь мокрую, катился
по скользкому курумнику, а следом
вдруг упирался рёбрами в тупик
сырого подземелья, наконец,
он вынырнуть пытался, но за ноги
цеплялись, как лианы оплетая,
прилипчивые водоросли, Боже,
он с этим словом, кажется, проснулся:
«Я снова жив, я есть! Надолго ли?».
 
 
VII
Над голограммой облака в заливе
два гоголя тишайше проплывали,
мой визави устал бродить по бору,
по берегу, где каменный карьер
оставил битый мрамор и железо,
изломанное бурями эпохи,
Империя подлеском зарастала,
да утопал Горыныча скелет
в чаду бурьяна и чертополоха,
земля свои зализывала раны
сперва дурной травой, потом подростом…
ворона глянет через тридцать лет —
и следа нет срамного динозавра,
и мы, его рабы, повымирали,
одна лишь равнодушная природа,
увы, увы, без Пушкина уже.
 
 
VIII
И в шелесте листвы, и в шуме леса
есть память о морском происхожденье,
волнующая память; он вернулся
почти что убаюкан, во дворе
ходили куры во главе с горластым
и по-гусарски важным ухажёром,
герой мой захотел поесть, конфорка
фиалкой газа вспыхнула, вода
чуть розовым от косточки бараньей
окрасилась, он луковицу бросил,
убавил пламя и решил картохи
с полдюжины из подпола достать,
откинул крышку лаза, обнаружил
привязанную к лестнице верёвку,
подумал, э-э, друзья понаследили,
уже с неделю как тому назад
они гостили в доме, пировали,
удачную рыбалку обмывая,
тогда же, ну, как раз об эту пору
(он вспомнил!) по мобильнику звонил
Димитрий, говорил, что всё закрыли,
что ключ в условном месте, что одно лишь
всех огорчает: не смогли осилить,
уехали, а в подполе, на дне —
решётка-гриль с остатками улова,
с десяток – и подъязки, и сорога,
спустили вниз, но в спешке позабыли,
боялись – не успеют на паром.
 
 
IX
Души наоборот не существует,
её изнанки лучше бы не ведать,
тяни же за верёвочку, дружище,
и столькое откроется…
он ждал
подобного чего-то, но увидев
на месте рыбы – только копошенье
червей могильных, облако распада,
лицо Горгоны, тлена белый шум,
он чуть не закричал,
их были тыщи,
они ползли, клубились, осыпались:
ужели дух покинул нас, ужели
всё кончится вот так и навсегда?
где сети ваши, кто меня уловит,
кто сохранит для смысла и молитвы,
вы были рыбарями в Галилее,
заведомые Пётр и Андрей,
хлеба там стали телом и пролилось
вино живою кровью, рыбы стали
нетленным знаком жизни – эти мысли
герой навряд ли складно изложить
тогда б сумел, но близкие терзанья
испытывал, пока улов протухший
и пожранный опарышем до праха,
выбрасывал… и чистил дом и сени,
дрожа от омерзенья и стыда.
 
 
X
Увы, его деревня доконала
той неизменной бунинскою правдой
и простотою смерти, он сбежал,
не выдержав назначенного срока,
всё чудилось слепое копошенье,
всё представлялось, что уже под кожей
та толчея гниенья началась,
нервишки дребезжали, но не стало
ни страха, ни тупого береженья
себя родного, он погнал машину
чуть резко, но уверенно… Ордынск
с паромной переправою – скрывался
в дали зеркал, всё больше умаляясь,
часовня Заволокина мелькнула
и мост, где он погиб, помилуй Бог,
и дальше сотню вёрст за час неполный
он одолел, тихонько напевая,
мол, «выхожу один я на дорогу»,
а дома глухо запил,
никому
и ничего впотьмах не объясняя,
перебирая ощупью былое,
быть может, полагая —
будет проще
переходить из морока во мрак.
 
 
XI
Но на седьмые сутки от исхода
он вынырнул – глубоких погружений
с ним не случалось, только в мелкой луже —
на грани сна и полузабытья,
где память и сознанье не размыты,
а действуют в немом оцепененье
и подмечают что же происходит
во мнимых иль невидимых мирах…
он вынырнул ещё хмельной и вялый,
но с радостным одним воспоминаньем,
видением – реальнее и ближе
всего, что под рукой и за окном,
он ТАМ от умиления и света
почти что растворился и растаял,
и непонятно – женщина ли ангел,
кто излучал такую благодать?
он был ещё пронизан и напоен
всем этим, словно тело изменилось
и стало лёгким, он запомнил запах —
там каждый звук и луч мироточил,
и странно, что, очнувшись, он всё также
улавливал его, как будто тело
воссоздало молекулы и токи
сего благоуханья, он поднёс
к лицу ладони и вдохнул, и долго
кружил в залитом золотом пространстве,
где лишь покой и музыка венчанья…
и он заплакал тихо и светло.
 
 
XII
Дотла, до дна… и мгла золою стала,
ни проблеска, а путь лежит далёко,
померкли звёзды, и песок пролился,
и – ничего исправить не дано;
всё это сказки тронутых поэтов
и дервишей бродячих, никакого
раскаянья не хватит, чтоб исправить
нажитое за глупые года,
не искупить ни страхов, ни сомнений,
ни мерзостей, и, вряд ли в одночасье
простишь (когда за жизнь не научился)
обиды, оскорбленья и злобỳ…
 
 
тревога оккупировала полночь,
тревогою немеркнущей и жгучей,
как дверью луч в зашторенной квартире,
щемило грудь, он вспомнил о любви,
о той последней, горькой, неизбытой,
о той одной, которая навеки,
и что-то вдруг, как птаха, заметалось,
затрепетало, словно о стекло
душа его невидимая билась,
ну, вот и всё, он весело подумал:
я не успел, как прежде, отшутиться
на полную катушку… по ногам
сначала стужей дунуло, а следом
колеблемая тьма возликовала,
и до груди прибойными волнами
вновь докатился хлад небытия,
он вышел на балкон – к ночному небу,
уже в гортань выпрыгивало сердце:
на всё, на всё твоя Господня воля,
за всё, за всё готов держать ответ…
и трижды! разрушительным цунами
он сокрушён был, смят и исковеркан,
и схлынуло, и следом наступило —
прощение, покой и тишина…
 
 
Эпилог
Не верьте байкам, опусам и бредням
всех, отягчённых страстью и талантом,
они готовы собственную гибель
изобразить в пророческих тонах,
рассказанное здесь – имеет место
быть иль не быть, кому какое дело,
а грани между вымыслом и правдой
и не существовало на земле.
 

ноябрь 2005 года

Новосибирск