Читать книгу "Моя ойкумена. Том второй. Поэмы"

Великая суббота
Калбакташ, 03.05.2002

 
I
Мы были здесь в Великую субботу.
Господь во гробе. В небе только ветер.
А там внизу, как в древней Иудее,
Пустынный склон, и овцы разбрелись
Без пастуха – пространная долина
Распахнута до самого слиянья
Катуни с Чуей…
                                   Странная тоска
Щемила сердце. Много лет я не был
У древнего святилища, не трогал
Поверхностей, изъеденных морозом,
И тонкой влагой, и палящим жаром,
Но всё ж хранящих в каменных страницах
Такую мощь иных прикосновений,
Что до сих пор на плоскостях, покрытых
То серым мохом, то сетчаткой трещин,
Живут в полёте тени и виденья
Великих предков…
                                   Сколько тысяч лет
Назад – они долбили этот камень,
Чтоб выбить, как молитву и посланье,
Всю эту галерею, хоровод,
Весь этот гороскоп ветхозаветный?..
 
 
II
Пустыня пожирала душу мне.
Покинутостью, холодом, прощаньем
Насквозь была пронизана окрестность.
И я уже не верил, что вернусь
Когда-нибудь к работе и веселью,
Стихам, вину, любви и болтовне
О милых пустяках в кругу любезном.
 
 
Пустыня настигала, как судьба…
 
 
III
А было время, здесь же, я изведал
Такую полноту развоплощенья,
Такую силу токов родовых
И в безвременном море растворенность,
Что навсегда утратил эгоизм,
Тщеславный огнь, страхи бездны…
                                                   Впрочем,
Есть вещи, о которых невозможно,
Небезопасно даже говорить,
Чтоб не потратиться, не изолгаться…
 
 
То давнее – беспошлинно моё,
Души отчизна, поле возрожденья.
 
 
IV
Да, да, то было много лет назад,
В другой стране, с другим, полузнакомым,
Невежественным, дерзким гордецом,
Которого переполняло нечто
Незнаемое… Он не мог вместить
Томлений тех и зова, и величья,
Хотя стремился. Право, даже очень.
Но не сумел, не понял, не достиг.
 
 
V
На родину стремишься перед смертью.
Но мир – яйцом пасхальным обернулся,
Что на ладони Господа ютится.
Уж родиной – планету мы зовём.
Мы дома. На любом из континентов
Зарыты кости родственников наших.
Всё вертится пасхальное яичко.
Суббота не закончится никак…
 
 
VI
Мой ангел, ты как прежде за спиной.
Всё веруешь, и разочарованью
Моей души не хочешь уступить.
 
 
Я не достоин этакой опеки.
 
 
Но всё ж, признаюсь, только на тебя
Надеюсь, уповаю, среди здешней
Душевной пустоты.
                                   Уже давно
Я ощутил твоё прикосновенье…
Не понимая, кто меня ведёт,
Я шёл с тобой по тропам азиатским.
И вот однажды, здесь, на Калбакташе,
В одной из экспедиций, жарким днём
Я прикорнул у самого подножья
Скалы с иконостасом трёх вселенных,
Где в верхнем мире семь богатырей
Сражаются с медведицей хвостатой,
А в среднем – всё охота, всё любовь:
Погоня, козы, волки да олени,
Полёт стрелы да остриё копья.
А в нижнем, нижнем – тени да личины,
Тамги родов, шаманская тропа…
 
 
Я спал на щебне, подложив под щёку
Овальный камень, голубой песчаник,
Чуть тронутый лишайником, нагретый
Июльским солнцем, спал, одолеваем
Истомой странной, будто бы меня
Баюкали невидимые руки,
Спал в центре храма,
чуть ли не в алтарне,
И был таким покоем переполнен,
Что мой товарищ, кинооператор,
Уж с вожделеньем камеру поднявши,
Вдруг засмущался тишины блаженной,
Улыбки невменяемой и слюнки,
Стекающей из уголка, морщинки
Загубной…
                       Он ушёл, не потревожив
Нездешних сновидений. Он ушёл
К реке, чтобы сварить походный ужин,
А я остался, предками храним.
 
 
Пока я спал, эпохи и эоны
Промчались, человеческие расы
В горниле войн смешали своё семя,
Пока я спал, и солнце докатилось
До ближнего хребта, пока следил я
Произрастанье мирового древа,
Над древнею долиной собрались
Подобные ворчанью горных духов
Тугие фиолетовые тучи,
Пока я спал, Алтай заволокло
Свирепой бурей. По всему пространству,
От Уч-Сумера и до Алтын-Кёля,
Свой чёрный скот Эрлик, подземный демон,
Спеша, погнал бичами длинных молний.
И, словно пыль от стад неисчислимых,
Мрак грозовой покрыл, окутал горы,
И старый тракт, и наш костер неяркий,
Который наш приятель-археолог
Не разглядел во тьме предсотворенья,
Промчался мимо на своём УАЗе,
Двумя лучами щупая тропу.
 
 
В святилище, на камне,
                                  в оке бури,
Я спал, не слыша грохота и топа,
Но от случайной капли вдруг очнулся,
И, разымая плотные ресницы,
Над скальным козырьком успел заметить
Твою улыбку,
                     тихий ангел мой.
 

май-август 2002 г.

Новосибирск

Призрак Селенгинска

 
«Дикости дичее одичанье», —
Грустный Битов, кажется, заметил.
Но забвенье хуже, много хуже.
Если ни бурьяна, ни руин,
Если всё затянуто пустыней
Или степью, если даже след
От дворцов, дацанов иль усадеб,
От дворов гостиных и казарм,
От рядов торговых, от погостов,
Крепостцы, часовен и мостов,
Даже след уже неразличимо
Затерялся в мареве пейзажа,
Даже след ушёл в сухую почву
И запутан жёсткою стернёй,
 
 
То-то страшно…
 
 
Быть и знать и ведать,
Что вот здесь, ещё не боле века
Город был, и жизнь во всю кипела,
А теперь – трава, трава, трава…
 
 
На моторке долго-долго плыли
Селенгой, минуя Конский остров,
Вон скала с названьем Англичанка,
Память о разлуке и любви,
Вон, вдали, Бестужева могила,
Он любил Бурятии просторы,
Так и жил с мольбертом над рекою,
Уж иной свободы не ища.
 
 
Нет давно ни пристани, ни взвоза,
Берег крут, а полдень беспощаден.
Друг мой, всех ойротов предводитель,
Ты зачем меня сюда привёл?
Время издевательски надменно
Замело, замыло, источило
И труды, и меты, и могилы…
Жёлтый панцирь, старая трава
Укрывает почву городскую,
А над этой хрусткою циновкой
Уж во всю цветёт, шумит другая,
Ныне и вовеки – лишь трава.
 
 
Разорвав холстину ломких стеблей,
Чтоб могильный камень обнажился,
Я не смог ни имени, ни даты
На бугристом фоне разобрать.
 
 
Друг мой, что ты ищешь в этом поле?
Даже если славный хан джунгаров,
Хан Амырсана, последний воин,
Где-то здесь был тайно погребён,
Он давно травой повит и выпит,
Он давно кочует белой Степью,
С белым стадом, в белой-белой юрте,
Утешаем словом бодхисатв.
 
 
Не ищи, не тщись,
Травою знойной
Не броди по призрачному граду,
Лишь ковыль да чабер вместо улиц,
Вместо хижин – пижма да осот.
Да цветы мельчайшие – ползучей
Неизвестной, цепкой, мелколистной
Травки, что над полем источают
Запах, сладкий запах,
Словно тлен,
Тлен прошедшей жизни проступает
Из состава гумуса и камня!
 
 
И встаёт, дрожа, над Селенгою
Города умершего мираж.
 

4 августа 2002 г.

Новосибирск

Кызыл-Джар

 
Нет пути, что к морю не выводит,
Но бывают путаные тропы
По горам или тайге валежной,
Коль пойдёшь, так норовишь попасть
В осыпи, тупик или тяжёлый
Бурелом…
                        У тайны два лица…
И душа в щемлении прекрасном
Не желает знать иного смысла —
Только эта странная охота,
Страсть, полёт, погоня.
                                               Для чего
Молодость так любит игры смерти?
Оттого ль неведомое манит,
Что лица погибели не видно,
Лишь азарт, веселье и восторг.
 
 
* * *
 
 
– Вот флакон святой воды в дорогу, —
Мне отец Андрей с благословеньем
Преподнёс.
– Алтай – такое место,
Где сошлись в невидимой борьбе
Воинства вселенские…
                                     Я ехал
Улыбаясь, и моя «восьмёрка»
Чуть скулила, ныла, шелестела,
Упиваясь ветром и свободой,
И летела, чуя горизонт.
 
 
Низкие ойротские селенья…
Юрты шестигранные покрыты
Лиственницы огненной корою,
Арака, кумыс, коровье племя
Посередь дороги,
Брёх собак,
Нищета, глядящая украдкой,
Нищета среди великолепья —
Царственного, грозно-молодого —
Гор окрестных.
                         Острые хребты
Замыкали светлые долины,
Каждая – сама подобна храму,
В каждой есть и паперть, и притворы,
И до неба – Царские врата!
 
 
Мы не знали нрава Кызыл-Джара,
Мы промчались каменною степью
До Бельтира.
                         Мудрые старухи
Сотворили медленный обряд,
Напоив очажный дух кумысом.
Затворив запретами все двери,
И сказав, что Кызыл-Джара2525
  Красный яр (тюрк.), один из распространённых топонимов за Уралом


[Закрыть] возле
Нас кёрмёсов2626
  Бесы-демоны (тюрк.)


[Закрыть] стая стережёт.
 
 
Но – куда там!
Истина дороже.
Даже если истиною стало
Узкое ущелье, даже если
Путь размыло в четырёх местах.
 
 
Через пойму – в полых лужах ливня,
Через русла, колеи, канавы,
В камышово-глинистую дельту
Выскочили.
                     Посередь реки
На песчаной отмели стояло
Рыжее, с арабскими глазами,
Стадо кривогорбое верблюдов,
Словно бы в косматых зипунах
Дервиши безмолвные толпились
У мечети, куполом подобной
Синеве – Тенгри, святому Небу…
Как грязны, грубы и позабыты,
О, Аллах мой, дервиши твои!
 
 
Неприступны скалы Кызыл-Джара,
Будто многоярусная крепость
В облака уходит. У подножья
Древний глетчер вереницу глыб,
Словно зубы мёртвого дракона,
На века посеял…
                          На краю
Замкнутой поляны изваялся
Чёрный, как египетские ночи,
С голосом буддийского хорала —
Царь Тибета, горный бык, сарлык,
Сам подобен дикому монаху,
Как живая глыба, необъятен,
Архаичен, страшен, в чёрных ризах
До копыт, он медленно вдыхал
И, вздымая морду, низко-низко,
Хрипло-хрипло, как Тувы сказитель
Потрясал и души, и пространства,
Рёвом охраняя свой гарем.
 
 
Дальше ехать некуда.
                                     Курганы
У подножий – в каменные кольца,
Как на дне террария, свернулись…
 
 
Между двух базальтовых грудей
Куча пепла и золы свинцовой —
Свежая шаманская могила.
Всё сожгли, к чему он прикасался,
До сих пор подошва сапога
Из золы торчит. Само кострище
Плотно огорожено жердями,
Не хватает лишь стальной колючки,
Знака радиации да слов
Про опасность…
                        Спутник мой, этнограф,
Проворчал: «Знать, шибко нехороший
Был он, далеко откочевавший,
Даже род свой зашугавший кам»2727
  Шаман (тюрк.), отсюда «камлать»


[Закрыть]…
 
 
Первым пёс неладное почуял
И, скуля, забился под УАЗик.
Следом повариха вместо лука
Покрошила мыло в котелок.
Лишь водитель, стойкий пролетарий,
Произнёс: «Поганое местечко»,
Заперся в кабине и погромче
Новости пекинские врубил.
Оператор, камеру таская,
Всё хватался за виски, затылок:
– Давит, что-то давит…
                                     И пытался
Как-нибудь работу исполнять.
 
 
Но начальник наш куда суровей
Был порушен. Воздух Кызыл-Джара
Для него едва ль не ядовитым
Оказался. Яростная сыпь
На ногах, на пальцах и запястьях
Вдруг возникла: так по сухостою
Низовой пожар ползёт всё выше,
Так по телу пламя поднялось.
 
 
Вот уже и нос, и рот, и горло
Отекают. В медежах багровых
Грудь. И прерывается дыханье.
Я кричу: «Димитрий, погоди!»…
И, воспомнив про отца Андрея,
Потрошу рюкзак… и умываю
Я лицо ему святой водицей,
И попить даю, и отхлебнув
Сам – смотрю, как пламя отступает,
Как светлеет взгляд, уходит ужас,
Как, дыханье взявши полной грудью,
Он опять командует:
                                  «Пора
Сматываться! Чёртово ущелье!
Чуть не задушило».
                                  И поспешно,
Костерок залив и погрузившись,
Мы бежим, бежим от красных скал.
 
 
* * *
 
 
В городе, под дюжину златую
Пива ярославского, под связку
Хариусов вяленых, мы смотрим
Той поездки видеоотчёт.
 
 
Хохот, восклицания, восторги,
Путь наш и отснят, и оцифрован,
Вот мы – среди гор, долин, урочищ —
Живы, словно в книге Бытия.
Только вдруг на месте Кызыл-Джара
На экране – холод и пустыня,
Белый шум эфира, искры мрака,
Белый шум и серый-серый снег…
 
 
И когда я думаю о тайне,
И когда я грустно повторяю:
«Да, у тайны два лица»,
                                    мне страшно,
Страшно и представить, что покров,
Тот, второй,
                   случайно приоткрывши,
Ничего я больше не узнаю,
Ничего я больше не увижу,
Только пустоту да искры мрака,
Серый снег, что всасывает душу,
Только белый-белый-белый
                                             шум.
 

18. 08. 02 г. Новосибирск

Сухой колодец

Роллану Сейсенбаеву

 
I
Я не шепчу в испуге «бисмилля»,
С тобой, Рэке, мне здесь не одиноко,
У нас одна дорога – на Восток и
Мы вновь пойдём по сопкам Заиртышья
Туда, где Чунгистау широко
Раскинули свои холмы пустые,
Опять туда, где в детском далеке
Ты прятался с отарою в распадке,
А молодой отец, храня семью
От насквозь прожигающего света,
От ока смерти, от звезды Шайтана,
От топота коней Армагеддона,
Бежал с кошмою толстой, чтоб укрыть,
Упрятать, уберечь…
 
 
                            Но ты боялся
Не грохота, не вихря Полигона,
А старца, что совсем неподалёку,
В сухом колодце, двадцать пять зимовий
И двадцать пять летовок уж томился.
Старик Кажы2828
  Шакарим, племянник Абая, наряду с ним является основоположником казахской литературы, в первую очередь эпической поэзии (поэмы «Энлик-Кебек», «Смерть Кодара» и др.), расстрелян осенью 1931 года местным ГПУ на пороге собственного дома, брошен в старый колодец у гор Чингистау, тело его только в 1962 году было перевезено на родовое кладбище в урочище Жидебай. В настоящее время могила Шакарима, как и могила Абая, являются основой гигантского мемориального комплекса недалеко от райцентра Караул в Восточном Казахстане.


[Закрыть], забытый и убитый,
Старик Кажы – на дне, во тьме кромешной,
Чекистами застреленный, костлявый,
Он там, он мёртвый…
                          Лунными ночами,
Когда ковыль серебряным ручьём
Струится, когда филины хохочут
На скалах,
                 он выходит из тюрьмы
Безвестной и бессрочной…
                                           Серой тенью
Скользит он мимо юрт, кошар, загонов,
Как будто ищет купола мазаров,
Как будто просит милости людской…
 
 
Скажи, Рэке, нужна ль певцу могила?
Поэт – посланец, вестник,
                                         он умчится,
Исчезнет, как орёл за перевалом,
Лишь песни и стихи – его надгробье,
Лишь купол неба – вечный мавзолей?..
 
 
II
Но как прекрасен домбры тонкогорлой
Пустынный голос!
                                   Он цепляет душу,
Тревожит и велит остановиться,
Как биюрган-трава в сухой степи.
 
 
Пойдём, Рэке, возьмём по две лепёшки
За пазуху,
                              верблюжьего кумыса
Тугой бурдюк,
                           пойдём туда, где ветер
Разносит прах сухого чернобыла,
Где плачет коршун жеребёнком сирым,
Где с жёлтой гривы виден горизонт,
Дугою уходящий в оба края,
Где всё прошло, промчалось, протекло,
И лишь земля всё также длится, длится,
Как песня домбры…
                                     В седловине той,
Ты говоришь, походная стоянка
Чингиса, повелителя народов,
Случилась?..
                             А вдоль этого ручья,
Что оживает только на неделю,
Когда цветут тюльпаны,
                                   Аблай-хан2929
  Абильмансур, принявший имя Абылай-хана, последний казахский хан, авторитет которого бал непререкаем во всех казахских землях, в 1755 году вступил в союз с последним ханом Джунгарии Амырсаной для борьбы с маньчжурами династии Цин. После падения Джунгарии и уничтожения маньчжурами более миллиона ойротов, остатки их откочевали в Россию, под защиту Сибирской казачьей линии – севернее Зайсана, на правобережье Иртыша. Абылай-хан умер в 1781 году в Ташкенте, который уже очень скоро после его смерти перестал быть казахским.


[Закрыть]
Скакал со свитой, вековую распрю
С джунгарами желая прекратить.
 
 
Но было поздно.
 
 
Так всегда бывает:
Два брата что-то делят, рвут рубахи
И бьются насмерть. Но покуда бьются —
Мать умерла от горя и стыда.
 
 
Где родина? Где Туркестан Восточный?
Пока ойроты резали казахов,
Пока казахи резали ойротов,
Чугая степь Китаю отошла.
 
 
Мой друг, мой брат, пойдём,
                                   мы снова вместе,
Мы дышим этой синею полынью
И караган ломаем для кострища,
И бешбармак готовим в казане.
 
 
Степь рыжая в подпалинах, сединах,
Как будто шкура старого корсака,
Над нею небо, как шелка Шираза,
Где по ночам, монистами звеня,
Гарем созвездий в призрачном сиянье
Всё кружится…
                      А твой великий старец,
Которого ты в детстве так боялся,
Наверное, давно на небесах.
 
 
И Полигон умолк.
И только пепел,
Скелеты юрт да черепа пустые
Пропавшего скота напоминают
О прежних временах и прежней боли.
Пойдём, Рэке…
 
 
* * *
Как я люблю, когда один лишь ветер
Шумит быльём, свистит и давит уши,
Когда земля и небо заплывают
В объятия друг другу…
                                  Я хочу
Дождаться той весны, того мгновенья,
Когда пустой колодец перестанет
Гудеть под ветром, как бутыль пустая,
И станет вдруг целительным Аржаном
Для всех, кто жив,
                         кто жаждою томим.
 

23 августа 2002 г.

Новосибирск

Ганлин
Поэма

11 сентября 2002 года в Иволгинском дацане Бурятии состоялось вскрытие саркофага с прахом Даши-Доржо Итигэлова (1852—1927 гг.).

Тело было изъято из захоронения ламы в местности Хухэ-Зурхэн в присутствии священнослужителей Буддийской традиционной Сангхи России и русских патологоанатомов. Всеобщее удивление вызвало то, что спустя 75 лет с момента погребения тело Великого ламы сохранилось нетленным.

Даже среди очень продвинутых буддийских практиков достижение нетленности – редчайший случай. Только великие Учителя, уходя из жизни, могут войти в состояние медитации-самадхи и очистить свое тело так, что после смерти оно сохраняется в неизменном виде. В этом случае процесс смерти – угасание жизненных функций тела – находится под сознательным контролем. Но не всякое тело может сохраниться нетленным, утверждает старейший бурятский Гэлэк-Балбар лама. Можно предположить, что Хамбо лама Даши-Доржо Итигэлов был практиком величайшего уровня, который достиг прямого постижения Пустоты – Великой реальности всех явлений.

Уйдя в 1917 году по болезни с поста Хамбо ламы, Д.-Д. Итигэлов приложил немало усилий для сохранения и предотвращения погромов дацанов в переломные годы истории нашей страны. Умер Хамбо лама в 1927 году. Как настоящий буддийский практик, перед смертью он дал последние наставления своим ученикам и попросил их начать читать ради него «hуга Намши», специальную молитву – благопожелание для умершего. Ученики не осмелились произнести ее в присутствии живого Учителя. Тогда Хамбо лама начал сам читать эту молитву, которую постепенно подхватили его ученики. Читая благопожелание и находясь в состоянии медитации на Ясный Свет Ума, он ушел из этой жизни. Перед уходом Итигэлов сказал: «Придите ко мне через 30 лет. Посмотрите мое тело. А через 75 лет я к вам вернусь». Монахи откопали ламу в 1957 году. И, увидев, что тело не разложилось, захоронили вновь. Если бы оно разложилось, то по буддийским законам тело бы обязательно сожгли.

В сентябре 2002 года лама и в самом деле вернулся. Сейчас он восседает под стеклянным саркофагом в Иволгинском дацане (монастыре). И до сих пор не подвергся тлению – при обычной комнатной температуре.

…Один из учеников Итигэлова, сидевший во время ареста в 1938 году в одной камере с Агваном Доржиевым (Доржиев – великий бурят, учитель Далай-ламы XIII), вспоминал, что еще в 1921 году Итигэлов предупредил Доржиева, который в этот момент вернулся из Монголии: «Зря Вы сюда вернулись. Лучше бы Вы остались за границей. Скоро начнутся аресты лам. Попадете к ним в руки – живым они Вас не оставят». Агван Доржиев в ответ спросил: «А ты почему не уезжаешь за границу?». На что Итигэлов ответил: «Меня они не успеют взять».

 
I
Данзан-Нима-лама, держатель солнца,
в дацане кто-то плачет по ночам,
так жалобно, так нежно и печально,
как будто чья-то девичья душа
в саду камней, во мраке заблудилась
и сетует…
Терновник, валуны,
столбы,
             ограда,
                        стелы,
                                   изваянья
да острый гравий замкнутой тропы…
Не может восьмисвечие Ученья
ее освободить…
                        Она поет,
поет и причитает.
             Что за диво?
 
 
Во храме пусто.
Снежная крупа
царапает по крыше.
Свод ганчжира3030
  Ганчжир (тиб.) – «полный сокровищ», функционально подобен куполу церкви, при освящении храма заполняется свитками молитв.


[Закрыть]
молитвенною полон тишиной,
и стены, занавешенные шелком,
и стеллажи для свитков и даров
полным-полны молчащих статуэток
из алебастра и папье-маше.
Здесь только мыши,
                         их грызущий шорох.
 
 
Откуда взяться девичьему плачу?
Кого зовет он?
Чье кочевье кличет?
 
 
Не утаи, Данзан-Нима-лама.
 
 
II
Это голос Ганлин,
Это флейта Ганлин —
Соловьиное горло озер и долин.
 
 
Флейта сделана та из берцовой кости,
Из девичей кости лишь могла прорасти.
 
 
Но не просто из девичьей кости пустой —
Все Ганлин извлекаются только из той,
 
 
Что, подобная лотосу, в теле цвела,
Что в невинной, не венчанной деве была.
 
 
Эта юная дева в любви и тепле
Возрастала, не ведая зла на земле,
 
 
Но погибла, случайно погибла она,
В ней чужая печаль и чужая вина.
 
 
Девять желтых монахов ее унесли
За полынную мглу, на ковры-ковыли,
 
 
Там, где рыскают звери, где кружат орлы,
Там, где белые кости от солнца белы.
 
 
Травы мая цветут и не знают стыда…
Девять желтых монахов вернутся сюда,
 
 
Запылают тюльпаны и жаворонка
Серебристую трель отразят облака.
 
 
Из корней и стеблей прошлогодней травы
Вынут девы останки… И вспомните вы,
 
 
Как она щебетала в распахе долин —
Молодая Ганлин, золотая Ганлин.
 
 
И в кипящее масло опустит лама
Благовонные травы, и костная тьма
 
 
Напитается запахом вышних миров
И степной благодатью, и светом костров.
 
 
И, резцом отсекая всю тяжесть и мглу,
Мастер полую трубку опустит в золу,
 
 
В перламутр оденет и красную медь,
Отшлифует, просверлит и выучит петь.
 
 
Это голос Ганлин, это флейта Ганлин.
Набухает нефрит, и зардел турмалин,
 
 
И, в чеканке серебряной, пояс вождя
Стал тяжелым, как войлоки после дождя.
 
 
Снова сердце трепещет от боли живой.
Снова вещая песнь прорастает травой,
 
 
Золотой и лазурной травою небес,
Прах земля поглотила, а голос воскрес.
 
 
III
В темных недрах дацана, до срока тихи,
Возлежат, как разъятые части дракона,
Хэнгэрэ-барабаны и трубы-быки,
Колокольчики-хонхо и танка-иконы.
 
 
Храм, подобный орлу, как распластанный гром,
Замер (только звенит тишина в перепонках),
Огражденный щитами с молитвою «Ом»,
Под охраной зеркал и бездонного гонга.
 
 
Свет улыбки прозренья ста бронзовых Будд —
Знак того, что постиг человек, а не боги:
Храм хранит, как вино сокровенный сосуд,
В рождество Шакьямуни под деревом Бодхи.
 
 
Рядом тот, кто, придя, будет выше дерев,
Правдой веры разя, как заря, пламенея,
Со ступнями огромными, грозен, как лев,
Он – надежда живых, он – Спаситель-Майтрейя.
 
 
И хранитель Ученья, гонитель слепцов,
Пожиратель чудовищ – Ямантака кровавый,
Смерть и ад победивший, в кольце черепов,
Навсегда знаменован возмездия славой.
 
 
Здесь, в полночной тиши, вновь сребристая трель
Раздается – зовет безутешная птаха,
В потаенной глуби, в сердце храма свирель
Будит дремлющий дух молодого монаха.
 
 
На границе миров, между явью и сном,
Видит он хамбо-ламу, светлоликого старца,
Лама каждую ночь просит лишь об одном:
Не в могиле своей, а в дацане остаться.
 
 
Плачет флейта Ганлин… А Бурятии сын
Видит сон иль не сон, озираясь от страха.
И свиваются охра и ультрамарин
В колесо Калачакры3131
  Калачакра – бог-хранитель, приводящий в движение колесо жизни.


[Закрыть] в сознанье монаха.
 
 
IV
Все великие реки в Тибете начало берут
И у нас на Алтае.
Все великие Тайны искать заповедано тут,
До вершин вырастая,
 
 
Восходя до истоков, ступая по тонкой тропе
Между ложным и мнимым…
Не во вне твои беды и радости – только в тебе,
Страждущем и хранимом3232
  Человек на Востоке храним Ченрегизом (подобно Иисусу Христу, он олицетворение милосердия и сострадания, спаситель всех людей).


[Закрыть].
 
 
Я учился любить, как ходить, говорить и писать —
От ступени к ступени.
Жизнь и есть восхожденье по следу святых бодхисатв,
Нет пути постепенней.
 
 
В монастырь возле Лхасы, где древняя школа Гоман,
Я дошел от Байкала:
Три пустыни, сто двадцать ночевок, самум и буран,
Три больших перевала…
 
 
Желтошапочный город, маруновой ткани река,
Ветер каменноликий,
И, горящие заревом, ниже вершин облака,
И Потала3333
  Потала – дворец Далай-ламы.


[Закрыть] великий!
 
 
Да, я полз на коленях до храма три русских версты,
До обители входа.
Да, я знаю по содранной коже, насколько просты
Тишина и свобода.
 
 
Далеко за стенами – Россия и жизни тщета,
Страх, борьба и рыданья,
Но, как гуси на Озеро наше, стремлюсь я сюда
Мантрами состраданья.
 
 
На Гусиное озеро! Где на сосновой горе —
Перевал Убиенный,
Где багряные кроны по склонам горят в сентябре
У предела вселенной.
 
 
И дацан драгоценный, где Знающий мне указал
Путь любви и служенья.
И долины, подобные тысяче храмовых зал
В свете преображенья.
 
 
Возлежит от Зайсана до Лены – Великий Алтай,
Сын покоя и воли.
Он оставлен таким, сберегающим тайное тайн,
Сокровенным, доколе
 
 
Не исполнятся сроки, пока среди смуты и лжи
Не возникнет опора…
Камни Скифии вечной охраняют его рубежи
От заклятого Вора.
 
 
V
Но рухнули Башни на сломе времен.
И стало понятно
за клубами пыли,
Что это – не сон,
Что все безвозвратно.
 
 
Уже не вернутся на скошенный луг
Пастух и пастушка,
И полон забвеньем истории круг,
Как пухом подушка.
 
 
Увы, не случайно возникли в стенах
Бурятского храма —
Ожившая флейта и юный монах,
И тень хамбо-ламы.
 
 
О знаках, о снах, о ночных голосах
Узнали в дацане,
И миру открылся таинственный прах,
нетленный!.. – Ом мани
падме хум…
 
 
VI
То ли жив, то ли мертв?
Область анабиоза.
Файл под шапкою Word,
Ни поэма, ни проза.
 
 
Смысл неизречен!
Против времени бега
Возвратился зачем
Чрез три четверти века?
 
 
Может быть, потому,
Что за прошлую эру
Мы погрязли во тьму
И утратили веру.
 
 
Или же оттого,
Что лишь чуду возможно
Разбудить естество,
Поврежденное ложью.
 
 
И сидит человек,
Как на лотосе Будда,
Скоро – вот уже век,
Задремавший как будто.
 
 
И сиденьем своим
Доказует предивно:
Что не хлебом одним,
Нет, не хлебом единым!..
 

 
P.S.
И последним штрихом,
В сноске или в ПостСкрипте —
Как тибетским стихом
В вековом манускрипте,
 
 
Иль на камне степном
Рун уйгурских столбцами,
Иль на сердце больном
Ледяными резцами:
 
 
От начала душа
И чиста, и невинна,
Но не дремлет ракша3434
  Ракша – демон, чудовище (скр).


[Закрыть],
Но крепка пуповина
 
 
С миром косным, как гроб,
Отягченным страстями,
Где средь скорби и злоб
Мгла бряцает костями.
 
 
И любой человек
Каждый миг – у порога.
 
 
Валит медленный снег…
От Отчизны до Бога —
Пустота, пустота,
Поле белого света,
Ни звезды, ни куста,
Ни следа, ни ответа.
 

 
Плачет флейта Ганлин,
Возвещая жестоко
Справедливость былин
О всевластии рока.
 
 
Разве ты исполин?
Или святости полон?
Плачет флейта Ганлин
Всею сущностью полой.
 
 
Из эдемовых глин
Сотворенным Адамом,
Плачет флейта Ганлин
О бессмертии, данном
 
 
В давнем дивном саду,
За пределом страданья,
Где не место стыду,
Где опять по суду,
Верю я – по Суду
Нам назначат – Свиданье.
 

16—28 января 2008 г.,

Переделкино