Читать книгу "Моя ойкумена. Том второй. Поэмы"

Псковский десант
поэма

И Леонид под Фермопилами

Конечно, умер и за них.

Георгий Иванов

 
I
И во гневе Ахилл
                                разбросал по Кавказу доспехи,
И слезу изронил
                             хмурый Тмутараканьский болван,
И глумливые бесы
                                 затихли в «Вестях» и на «Эхе»,
И очнулся от дрёмы
                                   родство позабывший Иван.
Следом царь Леонид со товарищи —
                                                 триста спартанцев
Величанье и славу пропели
                                               уснувшим бойцам.
О, кого мне молить,
                                   и от горя куда мне податься,
Где главу преклонить,
                                  что сказать матерям и отцам?!
А молить буду я Александра,
                                              великого князя:
Приюти, Благоверный,
                                         ты сродников на небесах,
Пусть им свете пресветлый сниидет,
                                                          сквозя и лияся,
Пусть их радость и тишь
                                      убаюкают в райских лесах!
А пойду я, пойду,
                                сам покорный судьбе и России,
Через Дикую Степь,
                                 к изголовью гремучих хребтов,
Где суровые отроки
                                   в сердце врага поразили,
Где кровавая чаша не минула
                                                         праведных ртов.
Я главу преклоню
                                у Креста на граничном кургане,
Что на месте хазарского камня
                                                       воздвигнул Илья.
Мы на целой земле
                               как последней любви могикане,
А любовь не распять,
                                   не оставить на пир воронья.
Только тлен, только прах,
                                  только кости сынов убиенных,
Не ищите их душ – ни в гробу,
                                               ни средь белого дня,
Только точка сцепленья цемента
                                                    во взоре военных,
Только зевы могил…
                                   Ничего не скажу вам, родня!
Ничего не скажу —
                                   вы оглохли, ослепли,
Вы очнётесь не скоро,
                                   не завтра, увы, через год,
Может быть, осознаете
                                   как высоко и целебно,
Словно створки икон,
                                   синеву распахнул небосвод.
Но и даже тогда
                                   не просите ответа!
Смерть – последний ответ.
                                          Все вопросы уже позади.
На живой оконечности
                                             присно цветущего лета
Человеческий Сын
                                   утверждает рожденье пути.
Всяк, готовый на жертву,
                                           уже никогда не погибнет
А стократная жертва —
                                   то чудо на все времена.
Не в похабном угаре —
                                   в легенде и пламенном гимне
Будет петь ваша слава
                                  и жить, жить! всё та же страна.
 
 
II
Нам сказали духи: «Уходите!
Разойдёмся тихо, без огня.
В Турцию, а, может, на Гаити
Все уедут через два-три дня».
 
 
И ещё сказали: «Дело худо,
Вы – одни, а против – легион.
Русский царь – не боров, он иуда
И безбожник. Вас не вспомнит он!».
 
 
Мы молчали сутки, огрызаясь,
И тянули время, как могли.
В высоту скалистую вонзаясь,
Грелись и патроны берегли.
 
 
В узком горле горного прохода
На пути из выжженной Чечни,
Словно кость, торчала наша рота,
Поперхнулись ротою они.
 

 
Дождик был в четверг, а в эту среду
Смерть змеёй скользнула по виску.
Нас никто не выдал и не предал,
Сами мы остались наверху.
 
 
Сами мы последними глазами
Озирали этот рыжий склон.
Воду и табак делили сами
И копали грунт со всех сторон.
 
 
Сами разложили по приямкам
Весь наш золотой боезапас.
И записки написали мамкам,
А девчонкам – временный отказ.
 
 
И приказы командиров наших
Сами исполняли до конца.
Ждали помощь, бывшую на марше,
Под дождём из камня и свинца.
 
 
Нас вертушки в небе сторожили,
Рассыпая магниевый свет…
 
 
Мы бы, может быть, и дальше жили,
Но они в ночи ползли – как бред,
 
 
Как угар, как жрущие термиты,
Покрывая трупами траву
Прошлогодних пастбищ. Были биты,
Но ползли – во сне и наяву.
 
 
Я в бою о смерти и не думал,
Как-то было всё не до неё.
С порохом и запахом медунок
Я мешал дыхание своё.
 
 
Первые цветы на солнцепёке
Грелись среди щебня и стерни.
До чего ж казались мне убоги
Наши страхи, драки, наши дни,
 
 
Прожитые в гонке ненавистной,
По сравненью с небом и травой,
По сравненью с нежным коромыслом
Жизни и – любови ключевой.
 
 
Очередь, прыжок с переворотом,
И таюсь, как полоз меж камней.
На две трети сжалась наша рота.
Стала ночь раз в тысячу длинней.
 
 
Под конец огонь пошёл стеною,
В грохоте и сполохе сплошном
Над горой, над ротой, надо мною
В трепетном сиянье неземном
 
 
Я увидел ангельскую роту —
Как они хотели нам помочь!
Но такую адову работу
Совершали духи в эту ночь,
 
 
Что не все осколки и заряды
Обезвредил ангельский десант.
Тут я понял что такое «надо»,
Понял я, что нет пути назад.
 
 
И когда дошло до рукопашной
В предрассветных сумерках сырых,
Над горами яростно и страшно
Разнеслось опять: «Аллах велик!».
 
 
Прозвучало… Но Аллах не слышал
Иль не принял гневные слова.
Пасть дракона – вот она, всё ближе,
Всё огромней злобы голова.
 
 
Трупами усыпанные склоны,
Тёмная матёрая резня,
Судороги, хрип, мольбы и стоны…
Зацветай кровавая стерня!
 
 
Навалилось туловище зверя
И смердит, и корчится от ран.
И кричит, оглохший как тетеря,
Наш, с пробитым лёгким, капитан.
 
 
Он кричит в эфир: «Прощай, Маруся!
Мы погибли, но и им – хана.
Скажете: навеки остаюся
Твой и только твой. Прощай, жена!».
 
 
Капитан кричит: «Товарищ Трошев!
Весь огонь на нашу высоту!
Добивайте их! Всего хороше…»
Взрыв!.. переходящий в пустоту.
 
 
И полёт над белыми горами.
И объятья светоносных рук.
И зиянье боя в чёрной яме.
И – ни слёз,
                        ни горестей,
                                               ни мук…
III
Мне отец говорил: «Будешь ты пастухом,
Если русский язык, не узнаешь как надо».
И ещё говорил: «Нет ни гор и ни сада,
Где Голодная Степь. Не пробить кулаком
Кладку каменных глыб. А о чём и о ком
Я сегодня молчу – не для глупого стада».
 
 
Он смотрел на ружье и на саблю свою,
Но не брал со стены ни того, ни другого.
«Ничего нет острей и убийственней слова.
Говорят, молчуны обитают в раю,
Дремлет в почве зерно и сгорает полова,
Умный – скажет, а глупый – погибнет в бою».
 
 
Я запомнил, я вырос, я русский язык
Постигал как в горах перевалы и тропы,
Я узнал о морях и равнинах Европы,
Я к текучему мерному ямбу привык,
Русских женщин любил, города и сугробы,
Весь огромный, как нежная смерть, материк.
 
 
Только детское эхо корановых сур
Окликало меня из родного ущелья.
Я и сам понимал – мне не будет прощенья.
И во сне мне явился великий Мансур
И сказал о джихаде – огне очищенья:
«Будь свободен и прав, но не скучен и хмур!».
 
 
Я вайнахом родился, вайнахом уйду.
На границе эпох мы одержим победу!
А иначе навеки исчезнем со свету,
И мой правнук не вспомнит к позору-стыду
На каком языке и хаджи, и поэту
Довелось окликать нашу боль и беду.
 
 
Покосилась и рухнула прежняя крепь.
Необузданным селем валы и плотины
Проломило. Потоки обломков и тины.
Опустела душа, как Голодная Степь.
Но из тьмы выступают седые вершины,
И незыблема вера, как горная цепь.
 
 
Мне Аллах помогал. Я был горд и силён.
Как тончайшая струйка кизячного дыма,
Надо мною цвела высоко и сладимо
Даль родимых холмов, вязь любимых имён.
Но одно, лишь одно драгоценное имя
Про себя повторял я, уйдя в батальон.
 
 
В круг сойдитесь!
Пусть на поминальных столах
Задымится баранина. Песня прольётся.
Не закрыть и орлу свет горячего солнца.
Только в честном бою помогает Аллах.
Кто свободен и прав – тот живёт и смеётся.
А пленённой душе – впору рабство и прах.
 
 
Мы врага победили! Но собственный грех
Угнездился и вырос в огромного зверя.
Все заветы веков оскверня и похеря,
Мы вдруг стали делить только власть и успех.
И отвесной скалою алчбы и неверья
Наши души гремят, словно полый орех.
 
 
Так, в угрюмом упрямстве, я вышел на бой.
Я забыл иль закрылся от слова Мансура.
Путь джихада хранит сокровенная сура:
Жер-тву-ешь ты в огне очищенья — собой!
Выжигаешь свой яд, как шайтана-гяура,
Служишь даже бродяге и твари любой.
 
 
Мы и сотни юнцов не смогли одолеть.
Как проклятье, как меч, как небесное пламя,
Их веселье и ярость цвели над телами.
И как будто звучала далёкая медь:
То ли звоном литавр, то ли колоколами
В облаках ликовала и плакала смерть.
 
 
И когда мы ворвались на ту высоту,
Нам казалось, что мёртвые встали и бьются.
Лишь один мне навстречу успел улыбнуться
И на спину упал, и ушёл за черту,
За которой и месть, и вражда остаются
Слабым звуком, огнём фонаря на свету.
 
 
Мир наполнился громом до дна своего!
А мгновение пело, снижаясь, как мина.
Я вдруг вспомнил жену,
                                     дом
                                             и младшего сына.
Больше не было гнева,
всего ничего —
Лишь улыбка цвела на лице славянина…
Я в ответ улыбнулся
                           и – обнял его…
 
 
* * *
Оберегом-крестом на груди:
Не суди, милый мой, не суди.
Я на тёмное небо гляжу —
Не сужу, никого не сужу.
 
 
Это время качает прибой,
Замывая в горючем песке
Нас с тобою, неведомый бой,
Кровь, застывшую в чьей-то руке.
 
 
Двадцать лет я лишь звук сторожу.
В теле копится серая ржа.
Но держу, то и дело держу
Нить, что вновь ускользает, дрожа.
 
 
Даже если чего-то пишу,
Лишь затем, что живу и дышу.
Только милости Бога прошу
К палачу, Герострату, бомжу.
 
 
Паучок опустился на лист,
Весть принёс и застыл на краю.
Он такой же как я оптимист —
Не бросает работу свою.
 
 
Кто мне выберет смерть по душе?
На две трети я вышел уже.
Кто нас вынет на свет изо лжи?
Не варяги и не «калаши».
 
 
Наезжает вопрос на вопрос.
Жжёт Кавказ.
Не окончен рассказ.
Шум дождя… Долгий шелест берёз…
Или старца молитвенный глас?..
 
 
IV
Кто к монаху пришёл за ответом?
Я монах. Я и слаб и убог.
Прикровенный божественным светом
В малой келье – един уголок.
 
 
Но и тот для души не спасенье,
Только путь, не билет и не дверь.
Нам Господь даровал воскресенье,
А не отдых в исходе недель.
Как поведать бедняге слепому
И обычный и ясный предмет?
Он всё тщится – к тому и другому:
– Объясните, каков белый цвет?!
 
 
«Белый» это как белого зайца
Белый мех. – Отвечают ему.
Он пушистый? Он должен казаться
Тёплой варежкой? Я не пойму?
 
 
Нет же, нет, он слепит белизною,
Понимаешь, он бел, как мука.
Значит мягкий и с негой такою,
Что на нём отдыхает рука?
 
 
Не совсем. Он как снега сиянье,
В нём зима и царит, и поёт.
Он холодный? Я на расстоянье
Слышу, как снегопад настаёт.
 
 
Вновь не то. Цвет его, словно творог
Чистый-чистый…
– Он столь же сырой?..
 
 
Так пустые сомненья и морок
Нас в миру окружают порой.
 
 
Всё толкуем, о смысле не зная,
Судим небо от края горшка,
И вопим, и клянём, поминая
Имя Господа, как свояка.
 
 
В Царство Божие с райскою птицей
Мы желаем войти со Христом.
Но любить, но страдать и трудиться
Будет Пушкин – тогда и потом.
Есмь и я – раб, добра не достойный,
О высоком и светлом учу,
Но и куль, со страды мукомольной,
Мне, безсильному, не по плечу.
 
 
Тяжко утрами выйти к пришедшим,
Прясть беседы неровную нить.
Тяжко видеть всю грязь в согрешедшем,
И не в силах ему объяснить.
 
 
Мир таков. Но погибшие вои
Не его – им открыты глаза.
Вижу: тихо плывёт синевою
Крестный ход и златит небеса.
 
 
Ввысь уходят крылатые свечи,
Как Покров их дорога чиста.
Видел я, как их взяли за плечи,
В пенье славы ввели во врата.
 
 
Не скорбите, не бейтесь о камень,
Не хулите царя и судьбу.
Прикоснитесь ко гробу руками.
Знайте,
             наши сыны не в гробу!
 
 
Их успенье – великая милость.
Их изъяли из мира вражды,
Где душа от незнанья томилась
В жажде подвига и высоты.
 
 
Их спасли от погибели скуки,
От искуса ничтожных утех,
От угрюмого пьянства, от муки
Бесталанной – по имени Грех.
 
 
Жизнь скользит и ко смерти стремится.
Там – клыки, здесь – обрыв и скала.
Лишь любовь незволяет разбиться.
Лишь любовью Россия цела.
 
 
Не в могилах разбойного сада —
Будет рота во веки веков
Рядом с ратниками Александра,
И в ряду Куликовских полков.
 
 
Справа – Павлов, а слева – Евпатий.
За спиною – Панфиловцы в ряд.
Все смеются! Все други и братья.
Все приветствуют новый отряд.
 
 
Встала слава от Шипки до Бреста,
От Хингана до Южных морей…
Верьте! Радуйтесь!
                                               Рота воскресла.
Бог – свидетель, не врёт иерей.
 

17 августа 2000 г. г.

Новосибирск

Тобук
поэма

 
Не кричите подземные птицы,
Не будите беду.
Я три раза пытался родиться,
А теперь на роду
Трижды гибель начертана мне ли? —
Огнь, влага и тьма.
Горб гордыни и горечь похмелий,
И сума, и тюрьма…
 
 
1. Хакасия
I
Гул подземный со звоном и громом,
Гул из самой дали,
Так гармонь задыхается хромом,
Так разбивши рули,
За хребтами пространство буравит
Одинокий пилот,
Так безумие истиной правит,
А не наоборот.
Гул родился на грани сознанья,
На черте забытья,
Как тревожный итог заклинанья,
Как пророк Илия,
Весь зарницами опоясан,
В зеве туч говорит,
Иль прибой, что могуч и прекрасен,
Возле острова Крит.
Гул, подобием сердцебиенья,
Изнутри нарастал.
Вал, поток, столкновенье, роенье,
Словно некий кристалл
Фокусировал неумолимый
Рокот бездны во мне,
Страшный, дерзкий, издревле хулимый —
Прорывался во вне!
Треск чешуек и лязг сочленений,
Топот сотен копыт,
Трубный рёв, какофония пений,
Тектонических плит
Дрожь, подвижка, горящая влага,
Скрипы замкнутых врат…
Так Титаны средь муки и мрака
В тесном Тартаре спят.
 
 
Так вздымаясь и вновь затихая,
Перепончатокрыл
Нам грозит из пещерного рая,
Из гробов и могил,
Страж веков, пожирающий деву,
Змей, влекущий на дно,
Навсегда обращённый ко Древу,
Чьё познанье – темно…
 
 
II
Мы стояли в хакасской долине
У подножья Саян,
Азиатской земли посредине,
Где степной океан,
В лунобоких холмах заплутавши, —
Только травы да снег —
В тишине, в удивлении даже
Завершал свой разбег.
Здесь раскосые лики на камне
Окликали судьбу,
Хищный месяц вослед за волками
Выходил на тропу.
Бог небесный в сиянии русом
Здесь жену познавал —
Между Черным и Белым Июсом3535
  Реки в Хакасии, дающие начало Чулыму


[Закрыть]
В брачный дол кочевал.
 
 
Здесь родились великие предки,
Кузнецы и жрецы.
Здесь герой, огнекудрый и меткий,
В соболя и песцы
Обрядившись, и лыжи изладив,
С верным луком в руках,
Шёл любви и бессмертия ради
В мир по имени Страх…
Здесь я ночью на круглой поляне
Пробудился, дрожа
На какой-то невидимой грани…
Как ударом ножа,
Гул подземный реальность разрушил
Из оков пустоты
Я ушёл. Не затем ли на сушу
Выгребают киты?..
 
 
Спальный кокон я скинул в испуге.
Этим гулом гоним
Вышел в ночь. И на звёздной округе,
Где один за одним
Мчатся спутники, бездны блистают
И кружит Гороскоп,
Я увидел, как чудно хрустален
Мреет времени гроб.
 
 
Гул затих. На арене безмолвья
Полыхала луна.
А из облака, словно из моря
Вновь и вновь рождена,
Возникала зарёю девица —
Златобёдра, близка…
Пали росы. И вскрикнула птица.
И вздохнула строка.
 
 
III
Белым днём возле древнего Камня
Мудреца я спросил:
Что за странная сила такая
От округлых могил
Истекает? Откуда стозевный
Хор о чём-то былом
Пел во мраке? И что бы подземный
Значил топот и гром?
 
 
Мало ли… Два тяжёлых состава
На далёком мосту
Вдруг сошлись, и ж/д переправа
Сотрясла пустоту.
Страдный грохот по старому руслу
Докатился до вас.
Гео, я бы сказал, перегрузка,
Звуковой резонанс.
 
 
Не смущайтесь по поводу хора —
Это ветры веков.
Для заблудших – покров омофора,
Словно голос Отцов.
След беды и благого порыва
Не замоют года.
Знайте, сударь, что прошлое живо
И звучит иногда.
Что касаемо старых курганов,
Изваяний и стел,
Долгих каев3636
  Эпическое сказание, исполняемое певцом-кайчи


[Закрыть], хомусов-варганов, —
Это вечный удел
Род и кровь позабывшего сына.
А вернулся назад —
Вот и правда, и вера, и сила,
И с доспехами клад.
 
 
Впрочем, зря вы, наверное, стали
У Алыпа3737
  Богатырь (тюрк.)


[Закрыть] скалы.
Здесь недавно шаманы камлали
И пылали костры,
Заклинали больших ревизоров
Из далёкой Москвы,
И заклали овцу… Тёмный норов
Духов – чуете вы?
 
 
IV
Я лишь зыбкое марево чую
Вместо почвы и скал.
Я забыл оболочку земную
У деревни Фыркал.
Крики галок на рыжем закате,
Солнце, бьющее в створ.
И рабыни ценой по ногате
Окружают шатёр.
 
 
И прибытье с послом каравана
Из шаньдуньской3838
  Северный Китай


[Закрыть] глуби
Возле ставки Великого Хана
В Отюкэнской степи
Ожидается. Вот он открылся
У предгорья. И вдруг
Тарбаганьи3939
  Сурок (тюрк.)


[Закрыть] усатые рыльца
Повернулись на юг.
 
 
Караван! Караван! Медных ботал
Перезвяк издали,
Крики стражей, лихая забота —
С края в край по земли
Провести эти вьючные фуры
С пряностями, руном.
А погонщики – сухи и хмуры —
Всё поют об одном:
 
 
О любви, о судьбе, о дороге,
О победе в боях
И о том, как суровые Боги
В поднебесных краях
Наблюдают за странным и тщетным
Копошеньем людским.
Только чудится в оклике медном
Смысл – свят и сладим.
 
 
«Миру мир, – возвестят нам посланцы, —
А товару – пути!».
Приходите на той чужестранцы,
Ты, Ли Бо, приходи.
Пусть же печень баранья для друга
Зашипит на углях.
Путь слова мудреца Тоньюкука
Хана славят в веках!
 
 
Вот он вышел к костру головному
На двенадцатый круг.
Гимны дому вознёс кочевому
Сизый лунь, Тоньюкук.
Брызжет Небо алмазною солью,
Песнь восходит из мреж —
На Простор, где нам тюркскую волю
Отворил Ильтереш4040
  Великий каган, создатель второго тюркского каганата в VII – VIII в.н.э.


[Закрыть].
 
 
Возглашение Тоньюкука
От Кёгмёнских4141
  Саянских


[Закрыть] хребтов, от урочищ,
Где железо куют,
Где Алтай только благо пророчит
Стану тысячи юрт,
Мы прошли без путей, без оглядки
Во враждебный предел
И с похода упали на пятки
Роду «десяти стрел».
 
 
Гнали их за Жемчужную реку,
До Железных ворот,
И с тех пор – наш от века до веку,
В край, и из роду в род
Этот мир, это вечное Поле,
Это пастбище душ.
Не рабом, а собратом по воле
Стал огуз, и тюргюш.
 
 
Хан привёл к нам согдийцев, арабов
И тохаров привёл.
Кто свободны, кто духом не слабы,
Кто не прячет в подол
Взор лукавый, кто запах полыни
Ценит – яшмой в горсти,
Кто не ведает лжи и уныний,
С теми нам по пути!
 
 
Кто богами обласкан – тем паче!
Им, у ханских телег,
Честь и слава! И только табгачей4242
  Так кочевники называли китайцев, цивилизаторов


[Закрыть]
Опасайтесь вовек.
Предки наши за сладкие речи,
Спирт и злато, и шёлк
Продались и подставили плечи
Под ярмо, кнут чужой.
 
 
Опасайтесь! В дарах или в лести,
В сытой роскоши вы
Поглупеете… Также, как в тесте
Тает ломтик халвы, —
Растворитесь в народе огромном,
О былом позабыв,
Только в свисте ветров похоронном
Голос ваш будет жив.
 
 
Жить с табгачами, верить табгачам —
Гибель или позор!
Воли Неба не переиначим.
Обратите же взор
На родные Чугайские степи,
На Алтунскую высь,
Где крепились союзные цепи,
Где мы вновь поднялись!
 
 
Пусть же ветры от Жёлтого моря
Не баюкают нас.
Пусть торговля добавит не горя,
А добра и богатств.
Это слово я высек на камне,
Это слово стоит
В центре тюркской земли. И не канет!
Это слово – гранит!
 
 
V
Айналайн! Журавлиные трубы!
Лебединый полёт!
Негой чистою тронуты губы.
Это дева поёт.
Голос тот и ласкает, и ранит,
Словно шёлк и булат.
Слышу я из-за призрачной грани:
– То поёт Янаат!..
 
 
В честь послов, в честь даров каравана,
В честь цветов у ручья,
Янаат, сквозь завесу тумана,
Азиатка моя,
Голос плавает, тает, струится
От луны до скалы,
Машет крыльями белая птица,
Вьются хлопья золы.
 
 
Ближе, ближе! Хочу убедиться:
Это ты иль не ты?
Машет крыльями белая птица.
Льётся свет высоты.
В горле тает последняя нота,
Все ресницы в слезах.
Узнаёшь меня! Дивное что-то
Ожило в волосах.
То заколка. Со сценой боренья,
Страсти, схватки, гоньбы.
Словно самый момент Сотворенья
В ней восстал на дыбы.
И с любовной тоской аримаспа4343
  Скифское племя у предгорий Алтая


[Закрыть]
Я ступаю за грань,
Где в объятиях ярого барса
Вихрем вертится лань.
 
 
Жёлто-красного камня прожилки,
Вкус вина на губах,
И костра золотые развилки,
Как пылающий пах
Кобылицы, как летнего склона —
Трав и зноя дурман,
Как сиянье небесного лона
Сквозь предсмертный туман.
 
 
Поцелуя медовые струи,
Сон прозрачен, тягуч…
Грузнут косы серебряной сбруей,
А из них, как из туч,
Вниз скользнула, летит – долго-долго,
В бездну, и – где-то там
Сердолика витая заколка
Бьётся напополам!..
 
 
2. Казахия
I
Было, не было? Только виденье,
Только призрак любви.
Боже правый, прими во владенье
Родовые мои
Знаки, песни, летучие силы!
Я опять на тропе,
Где великое поле России
Думает о Тебе.
 
 
Сколько лет я блуждаю по свету,
Сколько жизней ушло,
Но манящую женщину эту,
Словно через стекло,
Что подёрнуто пеплом и влагой,
Прозреваю опять…
Перед рисовой мёрзну бумагой
И – робею писать…
 
 
…Вольно ехать по долгой дороге
В город Семипалат.
Вспоминать то Абаевы строки,
То таблицу утрат…
Наблюдать как покатою дыней
Ускользая обочь,
Зной сливается с желтой пустыней
И уносится в ночь.
 
 
Мимолетные станы и вёрсты,
Солончак, карагач,
Камня, глины сухие коросты,
Тонкий, блеющий плач
Рыжих коршунов, дым от пожара
За далёкой грядой,
И слепящая встречная фара,
И рассвет молодой!
 
 
Солнцем выжжена, ветром раздета,
Болью взята в полон,
Мать народа и воля поэта,
Вся земля – Полигон.
Здесь, сбежавшим из райского сада
В мир скитаний и тайн,
Лик свой, белой звездой термояда,
Обнаружил Шайтан.
 
 
Мы увидели то, что хотели…
Но – Аллах милосерд!
Зарубцуются раны на теле,
Вновь сияющий серп
Полумесяца дивно повиснет
Над колодцем сухим,
И акын на пиру и на тризне
Будет непобедим.
 
 
II
Едем, едем! Вперёд и до края,
На закорках беды.
Кельденбай пусть на домбре играя,
Как расплав из руды,
Извлекает заветную песню,
Золотой аманат4444
  Завет, заповедь (тюрк.)


[Закрыть]!
И невинно погибший – воскреснет.
И очнётся собрат.
 
 
Там за далью – Чингисские горы,
Там убежище лет,
Там горят в небесах семафоры,
Их магический свет
Направляет кочевье пернатых
По воздушным путям,
Там кыпчаков родные пенаты,
Тайна их – где-то там…
 
 
Вновь машина, над трассой взлетая,
Рвёт ветров постромки,
Вновь душа от заботы пустая,
Городские торги
Позабыв, устремилась на волю,
Где простёртая ниц
Степь глядится в глаза Кара-Кёлю4545
  Чистое глубокое озеро (тюрк.)


[Закрыть],
В мир влюблённых и птиц.
 
 
Тьма совой упадёт на дорогу
И – не станет земли…
Степь небесная к самому Богу
Серебра ковыли
Выстилает – мерцающий, зыбкий,
Лучезарый ковёр.
И плывёт, словно в ласковой зыбке,
Дух – на звёздный простор!
 
 
Там, на небе – джайляу Абая,
Юрта, светлый аил,
И трава, и вода голубая,
И пастух Джебраил
Напевает рассветные строки
Недосказанных сур.
И младенец сидит на пороге
Чуть улыбчив и мудр.
 
 
III
Караул. Это имя и место.
Рай не шибкий, но – центр.
Возле зданья овечьего треста
Был поэзоконцерт.
Слева Ленин. А справа чайная.
Посредине помост.
Речи, пенье, стихия степная
И – стихи в полный рост!
 
 
Целой дюжиной юных талантов,
С одобрения мулл,
Словно милостью в ханских палатах
Одарил Караул.
Голоса оглашали просторы,
Как звенящий булат.
И старух возвышались уборы,
И сияла Жаннат.
 
 
В серебре ожерелья тяжёлом —
Яшма и бирюза —
В платье вышитом скифским узором,
С песней под небеса
Устремлённою, торжествовала
Среди сцены она.
И как прежде мне душу сковала
Боль, любовь и вина.
 
 
Да, мы снова узнали друг друга
Среди белого дня.
Словно искры точильного круга,
Брызнув, иглы огня
Кровь пронзили… По лезвию века
Время вспять потекло.
Струны ожили, дрогнула дека
Лютой смерти назло.
 
 
О, седая тоска узнаванья,
Взоры издалека!
Возвращенье сквозь мрак расставанья,
Через горы песка,
Сквозь могильные плиты, сквозь Леты
И забвенье, и глушь…
Открываются тайные меты:
Я – владыка и муж.
 
 
IV
Вечер тихо окрасил приволье
В цвет охристой руды.
Праздник, перетекая в застолье,
Золотые плоды
Семиречья в широкой посуде
Пред гостями воздвиг.
Аксакал добирался до сути.
И ветвился язык.
 
 
А кумыс по пиалам клубился,
Как в конце Уразы.
Стол ломился, кренился, дымился!
Бешбармак и казы4646
  Блюдо из конины


[Закрыть]
Пребывали в томленье и неге.
И – на добрый совет
Я кивал евразийцу-коллеге
Дружной рюмкой в ответ.
 
 
Но не видел, искал и не видел
Стан и очи Жаннат.
Степи, степи, зачем вы таите
Нежный княжеский сад
За стенами? – с дыханьем эфира,
С лаской трепетных пут…
Но на круг азиатского пира
Женщину не зовут.
 
 
Неужели опять все случайно,
Мимолётно и не-
Поправимо?.. К чему величанья?
Разговор о цене:
Что важнее – душа или сутра,
Если столько утрат?
Если жизнь, как похмельное утро?
Если нету Жаннат?
 
 
…У автобуса, в полночь сухую
Я немею спиной.
Я творил тебя, жаждал такую,
Я тобою одной
Любовался…
Она улыбалась,
Лишь морщинки у скул.
Я два раза с тобой расставалась…
(Караул! Караул!)
 
 
До свиданья. Прощай. Всё вернется
В нам неведомый срок.
Долго ждать у сухого колодца
Тех чудес, видит Бог…
 
 
Из волос золотую заколку
Она вынула вдруг,
Разломила и – глянула долго:
Это… это тобук.
 
 
V
Я спросил у казахских поэтов:
– Что такое «тобук»?
Междометья заместо ответов —
Удивленье, испуг.
Но прервав череду восклицаний
Произнёс Улугбек:
Это выше любовных признаний,
Это клятва навек.
 
 
Даровавший святую частицу,
Оставляет в залог
Веры, верности дивную птицу…
Есть гнездовье, исток,
Что хранит и лелеет пернатых
В перелёте на юг.
Все мы грезим об отчих пенатах,
Наша память – тобук.
 
 
Труд и жертва – превыше печали.
Вещим даром живи.
Наши предки не то испытали,
Не утратив любви.
За народ, за просторы и дали,
Кюль-Тегин4747
  Каган, распространивши власть своей державы на всю Великую Степь


[Закрыть], Тоньюкук
Кровь и души свои отдавали!
Это тоже – тобук.
 
 
Знай, тоска золотых половинок —
Не пустые слова.
До рожденья и после поминок
Две души, тела два
Самой крепкою скованы цепью —
Для любви, а не мук.
От слияния неба со степью
Происходит тобук.
 

 
3. Алтай
I
Кто не ездил по Чуйскому тракту,
Тот обижен судьбой.
Как сестре или, может быть, брату,
Божьей твари любой
Я готов рассказать о дороге
По горам и долам,
Где века повторяют пороги
Строки эпиталам.
 
 
…В этот раз мы маршрут прочертили
Вплоть до плато Укок.
Ни себя, ни машин не щадили,
Всё на юго-восток
Забирая, ползли по ухабам,
Руслам и валунам —
Где царят только «если б да кабы»,
Неподвластные нам.
 
 
Позади – золотые долины,
И Сема, и Урсул,
Позади кедрачи-исполины,
Победительный гул
Уч-Сумером4848
  Белуха, три вершины, гора Мира, троица Азии


[Закрыть]^* рождённой Катуни.
Но назад не гляди!
Вон – курганы родов Шакья-Муни.
Весь Алтай позади.
 
 
Сколь картин промелькнуло за двое-
Трое суток пути.
Как играло твоё ретивое,
Как просторно в груди
Отзывалась полётная воля!
А громады хребтов
Зацветали огнём алкоголя
Средь небесных холстов.
 
 
И всё выше, как в песне, всё выше
Возносила тропа,
Будто мы на сияющей крыше
Мирового Столпа
Мановеньем судьбы оказались…
Стерегущие суть,
С неба беркуты грозно спускались —
Нам в глаза заглянуть.
 
 
А ночами во тьме рокотали
Карагем и Аргут,
И сквозь сон надо мною витали
Вечно ждущие тут
Три гиганта, три духа, три стража,
Вопрошая с высот:
– Чья нужда и какая пропажа
Гонит вас и ведёт?
 
 
II
Нас ведут эти горы и степи,
Птичий гам и трава,
След кометы на мреющем небе
И природа родства
К опоясанным силой и светом
Временам и мирам.
Мы свои, мы пришли за ответом
К диво дивным горам.
 
 
Нас ведёт колыбельная нота!..
Те дымы очагов
С десяти векового полёта
Я озрить не готов.
Впечатленная в камень личина,
Солнца выгнутый мёд,
Голубое куренье арчина4949
  Можжевельник, используется в богослужениях наподобие ладана


[Закрыть]
Нас манит и зовёт.
 
 
Нас ведёт до-Потопное знанье! —
И архаику слов,
И неведомых рун волхованье,
Словно рёв сарлыков5050
  Яки (тюрк.)


[Закрыть],
Дарит нам азиатская Муза.
Проникают под кров
Плач курая5151
  Флейта кочевников


[Закрыть] и космос хомуса,
И камланье ветров.
 
 
Нас ведут ясноликие предки.
Их поля и стада
Не скудеют. Так живы на ветке
В райском саде всегда
И плоды, и цветы, и зачатки
Урожаев иных.
Честь потомков – не выпасть в остатки
Поколений больных.
 
 
Мы пришли не для славы и злата!
Бог в любви не избыл
Ледников светозарные латы,
Рек живительный пыл.
Сила та весела и несметна,
Как сияние сот…
Вновь великая жажда бессмертья
Нас по свету ведёт.
III
Что нас гонит?..
Из града и мира,
Из углов и трущоб,
Из забитого ложью эфира,
Из забот и хвороб
Мы стремимся, бежим, изнывая
От оков и сует.
Беловодья ли память живая
Нам, как влага и свет?!
 
 
Может быть, для того, чтоб мужала
В нас душа для молитв,
Желчь сомненья, неверия жало
Нам всечасно сулит
Серый демон рассудка сухого?
Для того наш исход,
Чтоб над мраком владычило Слово,
А не наоборот…
 
 
Тишина… Даже ветра не слышно
Среди скальных оград.
Нет деревьев, что гордо и пышно
Над ручьями шумят.
Белой тучки на небе заплата,
Горной тундры простор.
Цель близка. Мы поднялись на плато
До Элизия гор.
 
 
Блеск озёр. Невозвратные дали.
Трав слепящий акрил.
А средь них роковые спирали
Златоскифских могил.
Этих скорбных колец вереницу
Наш вожак миновал
И на вросшую в землю гробницу,
Помолчав, указал:
 
 
– Археолог, быть может, не лучший
Человека удел —
Любопытство, тщеславие, случай…
Не тому б я хотел
Поклоняться… Нет, есть испытанье
Выше – Знанье-знатьё!
Здесь покоится древняя тайна,
Мы откроем её!
 
 
IV
Две недели мы землю долбили
До мерзлотных пород.
Разобрали курган, раскатили
Каменистый оплот
Вековой тишины и покоя.
Труд стал точен и скуп.
Но под щебнем и рыжей трухою
Обнаружился сруб.
 
 
Выходили сурово и ровно
Из подземных оков
Лиственниц чёрно-красные брёвна,
Двадцать с лишним веков
Замыкавшие крепостью склепа
Чьё-то небытиё.
Смерть извечно слепа и нелепа,
Мы презрели её.
 
 
Как из тины забывчивой Леты,
Выступали со дна
Лошадей голенастых скелеты…
Но златого Руна
Бледный отблеск хранили подпруги
И узоры попон.
Вы изведали скифской науки,
Одиссей и Ясон!
 
 
Пусть воротится всё, что любимо!
В погребальни ядро
Проникал я с тоской пилигрима.
Мерзлоты серебро
Запирало все скрепы, все входы
На жестокий замок.
Но под солнцем протаяли своды.
Но – окончился срок.
 
 
И когда мы разъяли упорно
Три наката бревён,
В домовине от времени чёрной —
Звук ли?.. Вздох или стон?!
В той колоде могильного веса,
Навсегда молода,
Невесомо лежала принцесса
В линзе синего льда.
 
 
V
Я пришёл к тебе! Я оказался,
Словно князь Елисей,
Средь пустынного звёздного зала —
У постели твоей,
У хрустального гроба, у края
Жизни, скорби и мглы,
Где, отчаянье в сердце играя,
Будит слово хулы.
 
 
Но смиренно цвело твоё тело,
Излучая сквозь лёд
Мир и свет родового предела.
Словно в дальний полёт
Ты отбыла… Мерцали браслеты.
Шее дивной под стать
Ожерелье из давнего лета
Продолжало сиять.
 
 
Вязью хищною выткана ловко —
Сила зверья и страсть —
Синей выделки татуировка
Вдоль по стану вилась:
Многоярусны, многоветвисты
То ль оленьи рога,
То ль грифоны крылато-когтисты
Настигали врага.
 
 
Я пришёл. Я мечтаю о встрече,
Словно кровь – о мече.
Ты близка. Но – за далью далече.
У тебя на плече
Вновь, взимая могучего царства
Сладострастную дань,
В гибких лапах летящего барса
Вихрем вертится лань.
 
 
Ты лежишь, не избывши ночлега,
Улыбаясь сквозь сон.
Я опять этой девственной негой
До конца покорён.
Каплю жгучей живительной смолки,
Словно – «верь и прости»,
Половинку заветной заколки
Ты сжимаешь в горсти.
 
 
Эпилог
Шорох гравия… Рухнула груда
Брёвен и валунов.
Изнутри, непонятно откуда,
Из начал, от основ
Он вернулся – небесным изломом,
Потрясеньем земли —
Гул глагольный со звоном и громом,
Гул из самой дали…
 
 
Я прощаюсь. Стихает поэма
Как рассветная дрожь.
Да, читатель, то старая тема,
Пролистай и умножь
Эти строки
на труд,
кровь и слёзы…
 
 
Эту землю, мой друг,
Я любил…
Всё, всё прочее – проза.
Сохрани же тобук.
 

май-июль 2001 г.,

Новосибирск – Абрашино