Читать книгу "Моя ойкумена. Том второй. Поэмы"

В поисках поводыря
поэтическое выступление в библиотеке для незрячих

 
I
В чаше богоспасаемой Алма-Аты
Я оказался в апреле, когда цветы
 
 
С тонким-тонким «чпок», как целуют снег,
Словно сквозь негу полусомкнутых век,
 
 
Раскрывали бутоны на вдохе весны —
Глупо блаженны, но до конца честны.
 
 
Город хорош по утрам, пока тих и свеж,
С вишней цветущей, со стенами цвета беж,
 
 
С мшистою кладкой арыков под малахит,
С властною сенью старых дубов и ракит.
 
 
Город, пока он не тронут рёвом машин,
Кажется палисадом большим-большим,
 
 
Так бы и жил, и гулял меж кустов и клумб
Праздным зевакой птиц и рекламных тумб.
 
 
II
Близился день Победы, тюльпанов вал
мемориал панфиловцев омывал.
 
 
В ясном зените, одолевая зной,
Горы светились матовой белизной.
Храм золотел, словно кремовый Эверест,
В нём ли Хранитель Древностей, аки перст,
 
 
Жил?.. И на барсе крылатом казах-батыр
Обозревал, как Гагарин, кочевий мир.
 
 
III
Я ждал авто возле временного жилья —
Воля в гостях, так уж водится, не своя:
 
 
Я аксакал, я и свадебный генерал,
Я здесь и русской поэзии федерал.
 
 
Снова под песню курая и звон струны
В зале сойдётся читатель степной страны,
 
 
Чтобы для всех скорбящих и малых сих
Мир не казался обителью для слепых.
 
 
Мир есть библиотека, где всяк незряч
Трогает азбуку, пробует том задач,
 
 
Целое ищет в сумме прямых углов
И прозревает по мере рожденья слов.
 
 
IV
Что мы хотим увидеть за той чертой,
Коей не одолел и хаджа святой?
 
 
Только один вернулся, ступивши за…
Да, правоверные, то был пророк Иса.
 
 
Да, правоверные, только лишь Божий Сын
Утихомирил иудину дрожь осин.
 
 
Только Спаситель, только лишь он один
Ад одолел, возгласивши: «Аллах един!».
 
 
Только Спаситель, слышите, только он
Пасхою сделал обморок похорон.
 
 
И с той минуты молим мы небеса:
«Благослови на любовь нас, Сын Божий Иса».
 
 
V
Прямо из зала – в небо, за край земли,
Ввысь устремились гамзатовские журавли.
 
 
Пели слепые, пели за рядом ряд,
Пели так, как в заре облака парят.
 
 
Пели, раскачиваясь и не пряча лиц,
Слёзы текли из невидящих мир глазниц.
 
 
Пели, в улыбке молитвенной вознесясь,
Пели, забыв ущербность и боль, и грязь.
 
 
Что в этой песне было такое, что?
В радости – Вестью Благою пережито,
 
 
Словно с Вожатым Лазури – сквозь тьму молясь —
Встав на крыло, обрели мы прямую связь…
 
 
VI
В это же лето в Андах во чреве руд
Шахта сомкнула челюсти скальных груд.
 
 
Чтобы явить нам в образе той тюрьмы —
Как далеки от горнего света мы.
 
 
В этой ли области мраком сомкнутых вежд
Бездна держит объятием без надежд?
 
 
Тесно и душно в трюме на дне морском,
Тесно – по штреку – ощупью да ползком.
 
 
Тесно душе в забвении, взаперти,
Если ничто не может её спасти.
 
 
Если в последней искре угасла боль,
Высохла вера и, горшею из неволь,
 
 
Каменным сводом на ледяные мхи —
Рухнули наши вины, суды, грехи.
 
 
Вынуть подвластно единственно лишь Ему
Нас – по молитве,
по нити,
по одному…
 
 
VII
Кажется мне порою, я тот солдат,
Что не доплыл в обугленный Сталинград.
 
 
Через снега из Бийска меня везли
Степью, великой степью – на край земли.
 
 
Здесь ли, впадая в небо, река несёт
Сонмы незрячих, всё выше – за взводом взвод.
 
 
Тысячи, сотни тысяч – своих, врагов!
Волга от крови вышла из берегов.
Нет берегов у горя. И смерти нет.
Лишь
            очей
            врата
                            отверзающий —
                                                         свет.
…Пойте же, братцы, пойте, любовь хороня.
В этом строю будет место и для меня.
 

12 ноября 2010

Новосибирск

Баллада о молодом генерале

 
I
Есть за МКАДом лесные угодья,
Там живёт молодой генерал.
У его высокоблагородья
Я намедни слегка перебрал.
 
 
Было скромно: селёдка и грузди,
Два графина, брусники бадья,
Сам хозяин ― с улыбкою грусти ―
И жена генерала, и я.
 
 
Всё расписано в русском застолье:
Тосты, здравицы, смех и печаль,
И, конечно, одна из историй,
За которую жизни не жаль.
 
 
Ах, Балканы, седые Балканы!
Где от века ― война да война…
― Что ж, по новой наполним стаканы.
За тебя, дорогая жена!
 
 
II
Я командовал тем батальоном,
Что пустился в рисковый бросок ―
Тот, что назло брюссельским воронам
Югославию всю пересёк.
 

 
Боевые машины десанта,
Русский флаг и братва на броне!
А под кителем ― грудь полосата,
Алягер, мы опять на войне!
 
 
Нас встречали вином и цветами,
Нам кричали: «Россия, виват!»…
А девойки славянские сами
Были, словно победный парад.
 
 
Через горы, цветущие горы,
Где шпалеры лозы золотой,
Где монахов келейные норы
И сокровища веры святой,
 
 
Мы промчались под песни и марши
Полем Косова. И за бугром,
Возле Приштины воинство наше
Лихо заняло аэродром.
 
 
Нас в Афгане не худо учили
Слышать запах врага за версту,
Зря пендосы ногами сучили
И кричали: «Ату, их, ату!»
 
 
Трус не знает ни рода, ни веры…
Затворили для нас небеса
И болгары, и румы, и венгры.
А борта всё ждала полоса.
 
 
Там, где Принципы пулей чреваты,
Глухо ждать милосердья с высот.
Там, где ангелы подслеповаты,
Вряд ли снова Россия спасёт.
 
 
III
Дух предательства стелется низко,
Отравляя угаром сердца,
Словно русская Кэт-пианистка,
Мы в плену, но стоим до конца.
 
 
Обложили: французы, датчане,
Мерикосы ― как бройлеры в ряд,
И себе на уме ― англичане
Окружают российский отряд.
 
 
И не вырвешься, и не поспоришь…
Лишь албанцы мышкуют своё:
Им КейФОР и помога, и кореш,
И живого товара сбытьё.
 
 
Где взорвать, где поджечь или выкрасть,
Где продать человека за грош…
По-холопьи ― во взрослые игры ―
И для Запада будешь хорош!
 
 
Наркотрафик ― весёлое дело!
Сбыт оружия ― тоже бабло…
Хашим Тачи! ты ― Нельсон Мандела!
Как же с родиной вам повезло!
 
 
IV
Нас мытарили год или боле,
Как умеет лишь еврокагал,
Эту песнь униженья и боли
И Шекспир никогда не слагал.
 
 
Никого мы, брат, не защитили,
Не спасли ни ребёнка, ни мать,
И ни храм, ни плиту на могиле
Мы взорвать не смогли помешать.
А погосты росли и гремели
Взрывы чаще, чем грозы в горах.
Воевать мы, конечно, умели,
Только где он ― неведомый враг?
 
 
Тот ли мальчик в рямках и заплатах
Из семьи о двенадцати душ,
Что готов за ничтожную плату
Верить в самую чёрную чушь.
 
 
Та ли девочка, ангел окраин,
Что пластит волокла в рюкзаке
И расплакалась в нашей охране,
Зажимая два бакса в руке.
 
 
Эти пыльные сёла албанцев,
Этот мусорный ветер и стыд!..
Нищету, что готова взорваться,
Нам Господь никогда не простит.
 
 
V
Джентльмены галанта и лоска,
Что стоят у беды за спиной,
Отольётся вам девичья слёзка,
Детский страх и торговля войной.
 
 
Я жену потерял в Кандагаре,
Когда миной накрыло санчасть.
С той поры только в пьяном угаре
Мог на ласки девчат отвечать.
 
 
А увидел Айни в окруженье
Своих скалоподобных бойцов
И забыл о войне, о служенье
И о прошлом, в конце-то концов!
 
 
Как рыдала она, как хотела
Умереть, мусульманка Айни,
И тряслась, и глазами блестела,
Как боялась отца и родни.
 
 
Мы в рюкзак ей продукты набили,
Я в конвой отрядил четверых,
И когда они в хату ступили,
У семьи переклинило дых.
 
 
Каждый был чуть поменьше медведя
И с базукою наперевес.
Я просил передать: «Вы в ответе
За девчонку ― братья и отец».
 
 
Если с нею беда приключится,
Не сойдёт вам пластит задарма,
Если вздумает кто сволочиться ―
Всем мужчинам кердык и тюрьма.
 
 
И смутились они, и поникли,
А старик всё аяты читал,
И склонялся в любви и молитве
В пояс русских солдат ― аксакал…
 
 
VI
А в Генштабе решили: не худо
Чужедальний поход завершить,
Потому ― если ты не Иуда,
Неча вместе с иудами жить.
 
 
Нам три месяца дали на сборы,
Чтоб следы замести и забыть.
Ой, вы горы, скалистые горы!
Как же вас не хвалить, не любить?!
 
 
Ой, вы горы, скалистые горы,
Где шпалеры лозы золотой!
Где за божьего сада просторы
Мир готов заплатить кровь-рудой.
 
 
Адриатики синяя бездна
И зелёные стены долин!..
И пока никому не известна
Оконцовка новейших былин.
 
 
Что там будет ― позор или слава?
Кто напишет поэму про нас?
Прощевай же, Европа-шалава,
Так похожая здесь на Кавказ!
 
 
Нет, не поздно, родимые други,
Изваять золотую скрижаль,
Ту, где память любви и поруки,
За которую жизни не жаль…
 
 
VII
А в итоге? Что было в итоге
Знает только сверчок-домосед.
Истекали балканские сроки,
И пора было топать отсед.
 
 
Но случились мои именины
И тайком забродил батальон,
Как умеют армейцы-мужчины ―
Заговорщики с давних времён.
 
 
Перед штабом все роты построив,
Под оркестра удар духовой,
На крыльцо меня вызвали трое,
Образуя почётный конвой.
 
 
И в громовом «Ура!» коридоре,
Шаг чеканя, как перед Кремлём,
Мне бойцы, словно грозное море,
Тайный дар поднесли кораблём:
 
 
Это судно библейского сада
Всё увитое свежей лозой,
В грузных гроздьях ядра-винограда,
Полных солнца и счастья слезой,
 
 
Та корзина плодов побережья,
В розах, лилиях ― только взгляни!
Только где же я, Господи, где же?
В той корзине сидела Айни…
 
 
Эпилог
Это был батальона подарок,
Мне в ауле купили жену,
И купили считай что задаром ―
Двести баксов за душу одну.
 
 
Я растаял… но принял за шутку,
Мол, отдайте девчонку отцу.
А друзья мне: «Комбат, на минутку,
Эта слава тебе не к лицу.
 
 
Как семья была рада калыму,
Как за внучку радел аксакал,
Эту пьесу, аля пантомиму,
И Шекспир никогда не слагал.
 
 
Нет в исламе дороги обратной,
Нам её не вернуть, командир,
Для расправы отцовой и братней
Можешь гнать, но ― позоря мундир.
 
 
Ты для них выше графа и князя,
Ты прославишь их землю и род,
Дар Аллаха прими, помоляся,
И с женою в Россию ― вперёд!
 
 
Мы же видим ― мила и желанна,
Да и жизни ещё не конец,
Завтра крестим её, станет Анна,
И, ещё помолясь, ― под венец».
 
 
Ах, Балканы, седые Балканы!
Где от века ― война да война…
― Что ж, по новой наполним стаканы.
За тебя, дорогая жена!
 

февраль ― май 2008,

Черногория-Новосибирск-Абрашино

Повести странствий

Белый старец

Юрию Кублановскому

 
I
Как часто ты, придя на Соловки,
Искал следы Зосимы и Луки,
И осязая каменную кладку,
Что коренится в холоде морей,
Воображал, что сам Гиперборей
Ее слагал, как дань миропорядку.
 
 
Как часто я, блуждая средь камней,
Под литии божественных теней
Желал коснуться сонного величья
Героев азиатского шатра,
И мертвецы с высокого одра
Мне царственное слали безразличье.
 
 
II
И вот мы вместе едем от широт
Полуночных; обителью сирот,
Собак бродячих, бомжиков весёлых,
От мглы губернской, дрязг и толчеи,
Одолевая тернии ГАИ
И бражничая в подорожных сёлах.
 

 
Уже равны в симпатиях – Далай-
Лама и Мирликийский Николай,
Их рядом садит смуглый дальнобойщик
На хрусткий скотч в углу лобовика,
Пока, пока! Дорога далека…
Самса, манты, да лобио, да борщик,
 
 
Шашлык-башлык, потом базар-вокзал,
Поди не всё, приятель, рассказал,
Останется до следуйщего раза.
До перевала – двести пятьдесят,
Как знамена там беркуты висят…
О, трубный звук идущего КамАЗа!
 
 
Дорогу невозможно победить,
Но лишь – пропеть! Уже не нам судить,
Насколько долгим будет наше эхо.
Вон белый старец посохом грозит
Кому-то… и по воздуху скользит…
Звезда Монгуш глядит в полы прореху…
 
 
III
И скрытный люд по сумрачным скитам,
И казаки, пришедшие к братам^*1818
  Так русские называли бурят или северных монголов, отсюда Братск.


[Закрыть],
С надёжей на Николу Чудотворца
В большом пути, с иконкой на груди,
Молилися: «Никола, огради
От козней – всею силой дивноборца!».
 

 
А северный монгол и тубалар1919
  Ветвь тувинцев в Прибайкалье, современный этноним – тофалар.


[Закрыть]
Или тунгус, везущий на базар
Вязанку соболей и белоснежных
Песцов, и переимчивый ойрат2020
  Общее название тюрков-кочевников, населявших Джунгарию, их потомки живут в Туве и на Алтае.


[Закрыть],
Все повторяли – розно и стократ:
«То старец наш, спаситель безнадежных,
 
 
Являвшийся в погибельных местах,
Его халат всегда в косых крестах,
Наш белый старец, самый добрый старец,
Кто с ним пришёл, однако, не враги!»…
И возводили храмы казаки,
И съеживался тьмы худой останец.
 
 
Свой частокол слагал полуустав
В живую цепь молитвенных застав
Под строгой башней буквицы заглавной.
Дорога открывалась на Восток,
И лотоса небесный лепесток
Был испещрён молитвой православной.
 
 
IV
Надменный нрав подале убери,
Уж коли взял меня в поводыри,
Смотри, мой друг, в заведомые дали,
На вечные долины и гольцы,
Отсюда унесли во все концы
Сынов Адама древние сандальи.
 

 
Краеуголен сон начал времён —
То Святогорья тайный пантеон,
Десятки тысяч каменных курганов!
К столпам златой Прародины взорли,
Сюда со всей Евразии везли
Царей, вождей, шаньюев и хаганов.
 
 
Молва гласит о дереве племён,
Под ним сундук неназванных имён,
Что запечатан до конца эона.
От дней Потопа – тризны каждый год,
О сих местах дотошный Геродот:
«Страна могил», – поведал удивлённо.
 
 
Вот в эти горы – на Большой Алтай
Является святитель Николай
С заботою о будущем и прошлом,
Пути готовит для Святой Руси,
Прямыми её делая стези
В ядо-кислотном мороке безбожном.
 
 
V
Нас настигал, привстав на стременах,
Закат, и в опустелых чайханах
Сошло на нет басовое роенье…
Хребты росли в коралловом огне,
И наши души в колокольной тишине
Опровергали мира нестроенье.
 
 
Долины золотистый достархан
Остерегал гранитный истукан
С полудремотным взором ясновидца.
Катунь притихла, обнажив порог,
И бирюзы осенней разворот
Бил по глазам, просил остановиться.
 
 
Смеркалось. День сгорел – и был таков.
Взгляни на нас, радетель пастухов,
Паломников, бродяг и пилигримов!
Мы расплеснём на дальнем рубеже,
Свирель и рифма в нашем багаже
Да – вера, что поднесь необорима.
 
 
Здесь можно необъятное объять,
Лишь эти горы смогут устоять
Под самохвальства гибельным раздраем…
Святитель нам вернуться разрешит,
Ведь мы не хуже тех, кто здесь лежит,
Мы тоже о покое помышляем.
 

февраль-март 2004

Новосибирск

Брод

Льву Николаевичу Гумилёву

 
I
По Таманской косе оленуха бежала,
Вдоль по морю – всё уже полоска песка,
Стрел монгольских всё ближе свистящие жала,
И всё чаще биенье в паху у соска.
 
 
Пот солёный – как солнце, что в море пылает.
Обложил её лёгкий монгольский разъезд.
Улюлюканье, топот, подобие лая…
Только жёлтая лента и влага окрест.
 
 
Настигают добычу, уже настигают,
Бравый сотник хохочет в мальчишьи усы.
И всё реже нагайки по бёдрам стегают,
И уж вот он – конец золотистой косы.
 
 
Только что там, нукеры?!
Поводья, как струны!
Весь отряд в удивленье привстал в стременах.
Оленуха шагнула в морские буруны,
Тронув воду копытом, ступила за страх.
 
 
Осторожно, на ощупь, сажень за саженью…
Вот уж точкою стала на глади морской.
Словно бог Посейдон помогает движенью.
Вот и крымского берега очерк сухой…
 
 
II
Брод открылся, как нить над зыбучею бездной,
Ветер с Дикого Поля в Тавриду проник.
Суховей азиатский лавиной отвесной
Тьму за тьмою несёт на иной материк.
Кровотворных годов быстроногое чудо!
Тень уплывшей Дианы преследую я.
Там, где крошится век за минутой минута,
На безумьем протянут мосток бытия.
 
 
Рухнул Корчев и Корсунь. И Сурожа стены
Запылали во тьме на изломе судеб.
Сохранят ли мой дух этих лет перемены?
Пусть разрушится дом, но не выгорит хлеб!
 
 
Это половцы гибнут, объятые с тылу,
Это Калка кричит под помостом глухим,
Распадается всё, что постыло и гнило,
Лик Вражды обнажился!
                                  И что же за ним?
 
 
Неужели Война?
А за нею – Победа?
Даже если война, даже если она!
Накатило затменье… упала комета…
Только брод, только брод,
                        что дрожит, как струна.
 
 
Я иду за тобой по косе златотканной,
Оленуха младая, мой рок и игра.
Нет дороги пустой, нет и жизни желанной,
Есть лишь долгая песнь кочевого костра.
 
 
И когда отзвучит эхо третьего эха,
Через восемь веков,
                                  на обломках страны,
Между двух берегов,
Как последняя веха, —
Брод мой снова возникнет
                                       подобьем струны.
 

Тамань, август 1994

Ильмовая падь2121
  Ильм – степной тальник с мелкими серебристыми листьями


[Закрыть]

 
I
Для римлян – долг, а хуннам – только воля.
Что может быть прекраснее полёта
И облавной охоты, и степной
Мужской игры, где самый сильный воин
Под радостные вопли одаряем
И кушаком, и резвым скакуном,
И взорами невест зеленоглазых.
Мир нерушим и цел, и нов —
                                             кольцом
Кочевья опоясаны просторы.
О чём молчит Китайская стена?
О том ли, что никто (лишь ветра кроме)
Её не разрушает, не штурмует,
Одни лишь космонавты, удивляясь,
Глядят как целых десять тысяч ли2222
  Около 500 метров, китайская мера длины.


[Закрыть]
Змеится то, что хуннов отделяло
От церемоний, роскоши, карьер
Стремительных,
                      интриг, доносов, страхов…
 
 
Но не спасла Китайская стена.
 
 
Сладка цивилизация… И душу
Шелка и вина, дивные дворцы
Прельщают, пеленают.
Но лишь хунны
Свободны и не знают ничего
О заповедях и предначертаньях
Небесных императоров.
«У хуннов
Жить веселей и радостней».
                                               Бегут!!
Бегут, оставя скот, и дом, и пашню,
За Стену, в степь, на север, к дикарям.
 
 
С богатырём по имени Рабдан
Мы ехали окрестностями Кяхты.
Весьма однообразен Чайный путь,
Когда б не дух великих потрясений,
 
 
Не гулы вулканических эпох,
Не камни, не курганы в отдаленье,
Не запах степи…
Да, когда б не то,
О чём так сладко думать, вспоминая,
Но что неуловимо, как пыльца
Полыни под ступнёю.
                                   От шоссе
Чуть отойди – и двух тысячелетий
Как бы и нет…
                        Мы часто тормозили
У родников-аршанов, у развилок,
У пирамидок каменных, обо,
Где на ветвях серебряного ильма,
Увещевая духов, оставляют
Все странники цветные лоскутки.
 
 
…Мы приближались к устью, к царству мёртвых,
К долине, где покоятся шаньюи —
Великие князья тех самых-самых
Ужасных и печально знаменитых
Племён.
Когда б кошмарный Фрэди Крюгер
С Бен Ладеном сумел соединиться
В одно лицо, и то… и то, наверно,
В миру цивилизованном бы меньше
Волнений было. Ильмовая падь
Хранит их прах в гигантских погребеньях2323
  Возраст этих погребений более двух тысяч лет.


[Закрыть],
Но на свободе дубли и подобья!
Все тени – лгут,
 
 
Не правда ли, Улисc?
 
 
II
– Ты на подошвах, в мыслях и сомненьях
Так много грязи тащишь. Предки близко.
В последний раз, позволь, остановиться.
Пойдём, отслужим маленький обряд.
 
 
Рабдан огромен, из автомобиля,
Как из скорлупки, выйдя, он обходит,
Подобно туче, каменную стелу,
Неведомые мантры бормоча.
Он достает лампадки, знаки-тамги,
Тибетские воскуривает травы
И, водку распечатав, окропляет
Четыре ветра четырёх сторон.
Да будет милость, милость и участье,
Пускай черноголовые буряты
Не забывают, из какого корня
Произрастал их родовой побег.
Бурят есть брат – брат единоутробный,
Брат тех, кто опрокинул сон империй,
Сегодня мы всего лишь поклониться
Большим могилам пращуров хотим.
 
 
Рабдан священнодействует, токует,
Меня спиралью дыма окружает,
И за плечо берёт, в пространство глядя,
И медленно огромную ладонь
На темя мне кладёт.
– Ты в детстве думал
О жертве и бессмертии, ты верил
В своё предназначение. Зурхай2424
  Монгольская астрология


[Закрыть]
Не может ошибаться. Ты такой же,
Как тридцать лет назад. Но ведь без спроса
Спасать других – сугубая гордыня.
Твой друг, Серёжка, он не успевал
По нескольким предметам, ты обидел
Его… ты говорил, что стоит только
Тебе напрячься, сильно захотеть,
И – вылепишь отличника! Но милость,
(и милостыня даже) не даются
Из чувства превосходства, снисхожденья…
 
 
Слепой, убогий, нищий на ступенях
Не обратятся в противоположность
Свою. Что знаем мы об их желаньях?
Но только состраданье и любовь
Прохожих, что украдкою бросают
Гроши, чтоб торопливо, и стыдливо
Прочь отойти – любовь и состраданье
Способны быть опорою спасенья.
Но – не чужая воля! Не давленье
Соперника. Серёжка над собой
Не разрешил пустых экспериментов.
И вы расстались…
Прежде чем спасать,
Давайте спросим у возможной жертвы
Несчастья?..
 
 
А безумная сноха,
Которая из алкогольных дебрей
Ночей горняцких ринулась бежать? —
Из паутины скотства, из ничтожных,
В сплошной поток сливающихся дней.
КАК ты ее ловил в ноябрьской грязи
И нёс версту, босую, на руках,
К тому же возвращая…
А беззлобный,
Всегда счастливый Вася-дурачок?
Ты, кажется, хотел его лечить?
Но он, от зверских матов и побоев
Родительских – залез в петлю…
 
 
                                           А рыжий
Безногий, вечно пьяный дядя Коля,
Гармошкой веселивший всю округу?
Не ты ли рассуждал про ЛТП,
Дом инвалидов, помощь государства?
Но он замёрз однажды возле дома —
С улыбкой…
 
 
А насмешливый казах,
Которому до фени жаркий пафос
Ин-тер-национальных пацанов?..
Всегда между спасеньем и свободой —
Знак равенства. Недаром говорят,
Не подавай руки тому, кто тонет,
Коль не уверен иль не ухватил
Другой рукой за крепкую основу,
Ты палку протяни, а свой конец
Держи, покуда силы не оставят.
Когда сумеешь вытащить – тебе
Почёт и слава. Не сумеешь – что же,
Знать не судьба, но ты, ладонь разжав,
Всё ж сохранишь свою живую душу —
Хотя б она пучины избежит…
 
 
Я слушал и стыдом переполнялся,
Мне толковали, что Рабдан – провидец,
Что прошлое читает, словно комикс,
Но я, признаться, не предполагал
Всей тяжести таких живых картинок.
 
 
– Достаточно, пойдём, твоя душа
Омылась унижением и скорбью.
Ты будешь чуток, ты услышишь то,
Чего не различают горожане…
 
 
III
А хунны хоронили не в бору,
Но бор стоит на месте древней степи —
Трехвековой, могучий, медногрудый,
Как будто пешей армии шеренги,
Бронзоволато, царское становье
Собою окружили…
 
 
Вновь Рабдан
Творит своё неведомое действо.
Он благовонья крỳгом воскуряет,
Он расставляет малые лампадки
Причудливым узором, он читает
Враскачку заунывные слова
И водкой заставляет причаститься,
И, голову склоня, стоит смиренно,
Стоит минуту, две, и четверть часа,
И вот уже от ритма, от молитв,
От сладких ароматов, от мерцаний
Семи огней средь сумеречных сосен
Становится свободно и легко,
Становится вольготно и просторно,
И будто бы иные голоса
Подхватывают ритм полузабытый,
И оживает бор, и по вершинам,
Ознобно пробуждения волна
Проходит.
– Будь покоен. Предки близко.
Нам боле ничего не угрожает,
И, может статься, сбудется с тобой
Одно из родовых предначертаний…
 
 
Меж тем, уже упала темнота,
В просвете сосен бледные созвездья
Повисли. Серебристою тропой
Единственное облако над нами
Стелилось от зенита на восток.
 
 
– Ворота отворяются до срока,
Ты здесь, чтобы узнать о неизбежном,
Уже святые мощи оживают,
И Слово возвращается, и даже
Умершие навеки города
Из праха проступают на поверхность,
Чтобы явить безмерную тщету
Гордыни человеческой.
Насилье
Становится обличьем торжества
Добра и справедливости… Недолго
Осталось ждать, когда нас всех спасут!
От глупости, от снов и заблуждений,
От странностей никчёмных, от фантазий,
От верности земле, от веры в Бога,
От кровных уз, от жертвенных преданий,
От совести, от горя и любви…
 
 
«Империя клонированья счастья»
Для подданных готовит вечный праздник,
Упорным – пересаживают душу,
А слабые – готовы для пресс-форм,
Для малых дел, для сереньких эмоций,
Для песен и стихов о гуманизме,
Для вежливых улыбок и старанья
Продлить свою растительную жизнь.
А чтобы миллионы недовольных
Не посягали на такой порядок,
Уже созрели лазеры и бомбы,
Уже растёт Великая Стена,
Её вот-вот поднимут на орбиту,
Всевидящей закружат каруселью,
И новым хуннам станет очень трудно
В своих степях пасти свои стада.
 
 
В Империи Клонированья Счастья
Запрещено раздумывать о смерти,
О том, что жизнь – поступок, а не тленье,
О том, что выше жертвы и любви
Нет ничего на свете.
                                   Новым хуннам
Придётся вырываться на орбиту,
Чтоб выколоть глаза Большому Брату.
Я вижу гибель – гибель и огонь.
 
 
IV
Рабдан заплакал. Страх, почти растаяв,
Вновь оковал суставы-сухожилья,
Я немо наблюдал как из гиганта,
Из тучи – человеческий восхлип,
Почти ребячий, вырвался…
                                               Я понял:
Свобода и спасение едины!
Нет, никогда потомки погребённых
В долинах повитухи-Селенги
Князей – не согласятся на замену,
Кровь будет кровью,
Песня будет песней,
А смерть – не электронною игрой,
А подлинным души освобожденьем.
Ты прав, Рабдан, уже не миновать
Начертанного предками исхода.
Ильм серебрится, залитый луною.
Седлай коней. Я принят. Я с тобой.
 
 
V
Мы обернулись, выехав на взгорок.
Бор затаился – черен и незыблем,
И облако все так же от зенита
Тянулось, как дорога на восток.
Луны прожектор облачную трассу
Во всю длину высвечивал, казалось,
Что кавалькада всадников, сутулясь,
Уходит на косматых лошадях
Туда, всё выше, к области Полярной
Звезды… И лишь теперь возликовала
Душа! Моя душа – не столбик чисел,
Не кем-то сочиненный алгоритм!
Всё правильно.
В небесной эстафете —
Мы звенья, мы не можем оступиться.
Прощайте, вековечные могилы,
До срока, до кочевья, до войны…
 
 
Эпилог
Прошло три года.
Муза дальних странствий
Все реже посещает нашу пристань.
Я думаю о прошлом с недоверьем,
А встречи и события давно
Переплелись в растрёпанный сценарий,
Где очень много вымысла пустого
Но отделять плевелы от живого
Зерна уже, ей-богу, не хочу.
Мне пишут, что Рабдан остепенился,
Что он уже лама, а не астролог,
Что строит храм-дацан, что дар провидца
Его оставил. Магия судьбы
Куда чудесней даже тайных знаний.
А пройденное —
В камень обратилось.
 
 
До встречи, друг мой,
                                  на пути к себе.
 

3 ноября 2002 г.

г. Новосибирск