Читать книгу "Российские этюды"

Банан и другие

Мусороуборочная машина стоит на тротуаре. В кабине двое. Дверь открывается и на асфальт летит шкурка от банана. Я в изумлении останавливаюсь. Двое в кабине смотрят на меня с неодобрением. Потом дверь снова открывается, выходит мрачный мужчина в оранжевой дорожной куртке, подбирает шкурку, бросает ее в мусоросборник машины и возвращается в кабину. «Жизнь налаживается!» – думаю я и иду дальше. Это новое, непривычное.

Новое в метро. Пытаюсь найти человека с бумажной книгой. Не нахожу. Планшеты, букридеры, смартфоны… Интересно – что читают? Набираюсь наглости и смотрю на экран планшетника мужчины лет тридцати. Там он отчаянно сражается с оравой монстров. Надо отдать должное – сражается успешно. Ряды монстров редеют, москвичи могут спать спокойно.

У двери вагона метро висит объявление: принимаются вклады с выплатой 10% в месяц. При этом всем желающим дают кредиты под 1,5% в день. Это почти 60% в месяц. Это в какой финансовый ужас надо окунуться, чтобы брать деньги на таких условиях? Но проблемы можно решить. Об этом говорит реклама на выходе из метро. Гарантии? Вы только посмотрите на главного «решателя» проблем! Он демонстрирует свои наручные часы – такие часы могут позволить только люди с лишними деньгами, а это и есть гарантия, что все проблемы решаются.

Отель Ритц-Карлтон на Тверской. Это лучше, чем кошмарная стеклянная коробка времен перестройки, но зачем такие колонны? Господа архитекторы, вы бы посмотрели вокруг! Нет такого рядом и не надо. Но может я что-то не понимаю? Может в новом городе теперь такой стиль – «знай наших!»

На Манежную не захожу. Хватит и отеля для огорчений. Украдкой смотрю на Собакину башню Кремля. Она на месте, ее флюгер показывает вправо. Это редкость. Раньше это означало, что на работе будет удача.

Покупаю красную икру.

– Скажите, а чем отличаются эти банки?

– Одна за 900, а другая за 800.

– Это я вижу, а в чем разница?

– Так я вам говорю: одна за 900, а другая за 800!

Старые книги

Старая московская квартира на Садовом кольце. Большая прихожая заставлена книгами: БСЭ, Паустовский, Тургенев, Виноградов, Лесков… Эти книги я помню, это тоже мостики через реку времени.

– Зачем ты это хранишь?

– Есть в механике мудрый принцип наименьшего действия. Что-то выкидывать – это прилагать лишние усилия!

Новодевичий монастырь

Пустынная Большая Пироговская упирается в Новодевичий монастырь. За его стенами из нового только черный внедорожник, стоящий у Казначейских палат. Почти все двери закрыты – это тоже из прошлого. Открыты палаты царевны Софьи – там выставка поделок. Сами палаты – это просто стены. Ничего от мятежной царевны тут не осталось. Жаль! А ведь при участии Софьи были построены многие здания монастыря.

Еще открыт Смоленский собор. Скрещенные кости и череп под изображением распятого Иисуса Христа. Это напоминание, что распятие произошло на Голгофе. В США пишут – Calvary. По-латыни Calvariam – череп. Утверждается, что гора Голгофа (Calvary) была похожа на череп. Еще пишут, что на этой горе был похоронен Адам и капли крови Христа омыли череп Адама, смыли его грех. Так что «черепом» это гору назвали не зря.

У некоторых пиратов похожий символ: череп со скрещенными абордажными саблями. Что это – издевка над христианской символикой? Хорошо хоть у наших электриков на плакатах «Не влезай – убьет!» только череп, без скрещенных костей!

Впрочем, причем тут пираты, электрики. Кончается последний день в Москве. Идеально-белые пластиковые окна, пластиковый подоконник. На Останкинскую башню опускается облако. Голые ветки тополей начали отбрасывать тени на стены.

До свиданья новый город! Ты не отталкиваешь тех, кто любит город ушедший. Ты еще даришь теплоту оставшихся зданий, красок, звуков…

– Пристегните ремни! Наш самолет начинает снижение.

Облака рассеялись, под самолетом бесконечная пустыня из настоящего снега.

Золотое Кольцо 2015

Москва, Подмосковье, Питер, Владимирская область, Ярославская, Костромская. Лексус у старенького дома, женщины в кофтах времен «оттепели», французские коньяки в деревенском магазине, пьяный мужик, бормочущий, что всех надо удавить, польские лыжные шапочки на рынке рядом с костромским льном, веселые спокойные лица гуляющих на ВДНХ, тишина в Сапсане, новенький китайский автобус с двумя поломками за пять дней пути, шофер Эдик, бывший ВДВшник, готовый помочь кому угодно в любое время суток и остановивший автобус прямо около моего дома на месте, где остановка запрещена… Впрочем, давайте по порядку.

Мы стали другими

– Не нравится? Чемодан, вокзал, Гейропа. Нравится? Тогда выпей и послушай. Мы стали другими в последние дни!

Я киваю. А кто это мы? Но это уже мысли про себя. Я не умею говорить за всех. Мы все такие разные. Мы разбросаны по всему миру.

– Самое страшное – это внутренние враги и предатели.

Я киваю и радуюсь, что Америка с Европой – это не самое страшное. Им потом достанется, без это никак нельзя.

Надпись на заднем стекле машины: «На Берлин!» Я вздрагиваю. Неужели пора? Да нет, еще не пора. Это просто память. Нельзя забывать. Конечно нельзя. И нам и им.

За окном маленькой дачи идет дождь. На столе коньяк и много вкусностей. И еще стоит агрегат для чая. Иностранный. Тут все иностранное, кроме шашлыка и других приятностей. Я хочу налить чай, но не знаю, как запустить агрегат. Чувствую себя отсталым и замшелым.

– Может кофе?

Кофе в другом агрегате. Заправляется кофейными таблетками и водой из колодца.

Приехал мотоциклист. Молодой, красивый, голодный. Кожаный костюм, фантастический шлем. Человек двадцать первого века. Я прикрываю рукавом свои дешевые часы.

– Где ты работаешь?

– На американской фирме. Продаю…

– А что и как?

– Я не хочу о работе.

Конечно, за столом не надо о работе. О ней вообще не надо в выходные. А о чем еще? Салат вот вкусный. И мотоцикл такой мощный…

Банкир

Уютное двухместное купе. Мой сосед – банкир. Утром в Питере у него совещание, пить он не может. Но может говорить. Искусственный интеллект его не интересует.

– Нам он не нужен, – говорит банкир. – У нас есть стандартные программы и еще есть правила, которые надо соблюдать. Но молодежь даже этого не хочет делать. Думают о своем кармане. Мысли о банке, который их кормит, и о государстве где-то на десятом месте.

– А что на втором и третьем местах?

– Секс, тряпки, машины, поездки… И еще мысли, чтобы не уволили, а повысили.

– Это все?

– Слава Богу, что не все. На том и держимся.

– А семья?

– Семья…

Банкир достает телефон и читает: «Прочность семьи определяется верностью и сочувствием».

– Зовут меня друзья на пикник, а я иду при условии, что возьму жену и детей. Только так и надо жить, – продолжает он.

Банкир знает все. А если что-то забывает, то на помощь приходит телефон.

– Нельзя работать больше восьми часов в сутки. Если ты не успеваешь, значит плохо организовал свой день. Иначе ты не сохранишь ни семью, ни здоровье.

Банкир прав, но сам он приехал на вокзал в полночь прямо из банка.

– Только в восемь вечера узнал про совещание в Питере, – поясняет он.

Банкир мне нравится. Я люблю людей с противоречиями. И еще люблю людей, умеющих работать. Спрашиваю его про любовь.

– Любовь – значит семья. Все остальное – пустое.

За окном мелькают огни перронов маленьких станций. Приходит проводник и спрашивает, что мы будем на завтрак.

Встреча с Питером

Конец апреля, Питер, Московский вокзал, хмурое утро.

Будка с вывеской «Такси». Мне до улицы Чайковского. Диспетчер куда-то звонит, появляется молчаливый мужчина в кожаной куртке, берет мою сумку и стремительно идет к машине. Поездка стоила 700 рублей. Когда я ехал обратно, то заплатил 350. В больших городах много непонятного и таинственного.

Я перестал бояться Питера, я его полюбил. Полюбил холодный ветер с Невы, утренний туман, моросящий дождь, рябь серой воды на Фонтанке, скромные краски фасадов, переплетение проводов над улицами, серьезные лица прохожих, дворы.

Дворы Питера

Да, дворы, где исчезает помпезность и строгость, где стены и парадные требуют ремонта, где по стенам ползут кабели и трубы, где нет шума машин, где с подозрением смотрят на чужаков. На моем лице застыла глупейшая улыбка, она является пропуском в этот закрытый мир. Меня принимают за своего. А улыбка? Ну, мало ли что! Может у меня живот перестал болеть или женщина простила.

Дворы стали закрывать. Туристам там делать нечего, а у своих есть ключи. Дворы на Моховой еще открыты. Дворников не видно, но все чисто. Дождь – лучший дворник. Где-то облупилась штукатурка, где-то поржавели трубы, но меня это не раздражает. Так по утрам не раздражает любимая женщина без макияжа. Воздух свежий, напоен влагой. Я бы хотел тут жить. Хотя бы три месяца в году. В самую мерзопакостную погоду. По утрам я бы пил кофе и садился работать. Обедал бы я в столовой, что на соседней улице. Там вкусно и дешево. А после обеда с зонтиком гулял по бульвару Фурштатской. Это одна из моих любимых улиц в городе.

И еще я бы хотел иметь тут много друзей. Не виртуальных, а живых, к которым можно прикоснуться, с которыми приятно сидеть вечером в кафе и болтать о всяких глупостях: какая прекрасная профессия сомелье, как выпускать злого духа из красного вина, как правильно есть пиццу, какая хорошая сегодня погода, потому что завтра она будет еще хуже.

Я живу в полуподвальчике. Раньше это был нормальный первый этаж, но сейчас дом ушел под землю. Интернета нет. Это необычно, но приятно. Где-то бушуют страсти, а тут видны только ноги в окне. Каждый проходящий мимо – событие. В прошлом году в моем дворике меняли вентиляционные трубы местного ресторанчика. Сейчас трубы сверкают холодным серебряным блеском, но рабочие все равно что-то делают. Они не спешат. Перекур идет за перекуром, лица задумчивые, движения неторопливые. В Питере вообще торопятся меньше, чем в Москве или в Америке. И мне это нравится.

Музей Ахматовой

Квартира Анны Ахматовой. В прихожей на вешалке висит старое пальто немыслимо-фиолетового цвета. Сверху на полочке лежат две шляпки. Все! Дальше можно не ходить. Ахматова из букв и слов превратилась в живого человека, которого хочется обнять и сказать что-нибудь хорошее.

В комнатах фотографии, рисунки, письма, скромная мебель, сундуки. Много сундуков! На стене пропуск для прохода во двор. В графе «должность» написано «жилец». И еще письмо Сталину. «Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович…» Что думала Ахматова, когда писала первое слово?

На одной из стен сняты обои, и стали видны наклеенные газеты 30-х годов. В глаза бросился заголовок: «Окололитературный трутень». И еще окончание одной из статей: «Да здравствует НКВД – верный страж диктатуры пролетариата!» Сразу вспомнилось:

Мне ни к чему одические рати

И прелесть элегических затей.

По мне, в стихах все быть должно некстати,

Не так, как у людей.

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда,

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда.

Главный штаб

Дворцовая площадь, дождь. Гениальный Росси сделал гениальную Триумфальную арку между крыльями Главного штаба. Я даже не знаю, что мне нравится больше – Зимний или штаб. Наверное, штаб. И это правильно! Ведь цари мало видели фасад Зимнего, а вот аркой штаба они любовались каждый день. Почему-то долгое время эта арка возникала в памяти из кадров старого фильма про революцию, когда через нее штурмовали Зимний. Слава небесам, эти кадры начал забываться. Теперь эта арка и желтые стены впечатались в память на фоне темных туч. Это красиво. В Питере все красиво. Тут нет московской эклектики, тут нет деловых небоскребов Америки. Тут строили с любовью, для себя и для других.

Коллекция импрессионистов. Бегом по залам и вдруг – стоп! Зал с картинами Моне. Я сажусь на диванчик посреди комнаты и не хочу идти дальше. Что же он со мной делает. Как он нарушает правила композиции. Как хорошо он их нарушает! Вот женщина в тени у самой кромки картины. Так нельзя? Можно! Ведь она вместе со мной любуется цветущим садом. Она моя подружка, мы вместе сюда пришли и сидим в уголочке.

Петр

Солнечный день. Он не идет Питеру, да простят меня петербуржцы. Резкие тени, слепящее в прозрачном воздухе солнце. Я у Медного Всадника. Ох, Петр, Петр! Как же тяжело тебе было с родовитыми боярами! Как же ты старался, чтобы Питер был похож на твой любимый Амстердам! Как ты хотел, чтобы Россия была не хуже Европы. Это ты упразднил старославянские цифры-буквы и с тилдами наверху и заменил их арабскими. Это ты упразднил летоисчисление с момента сотворения мира и года стали отсчитываться от рождения Христа. Это ты перенес празднование Нового года на первое января, как давно решил Юлий Цезарь и как это было в Европе. Это ты наделал массу ошибок, выпуская тысячи указов и правил, которым невозможно было следовать. Но тебе многое прощаешь за то, что ты все делал для страны, а не для себя.

Московские ритмы

Москва – жесткий город. Не для романтиков и слюнтяев. И он, зараза, никогда не спит. Проснешься в три ночи и слушаешь гул проспекта Мира. Для разнообразия «ночной волк» на трескучем мотоцикле под окнами проедет. А если вдруг наступит минута тишины, то сосед надумает телевизор посмотреть – ему тоже не спится, ему надо новости узнать.

Тут все стремительно и богато. Даже двор нашего дома стал до безобразия красивым: «резиновые» дорожки, газон, цветочки, скамеечки, у каждой скамеечки урна. Мусорные контейнеры – произведение искусства. Даже трамваи под окнами по ночам ходят шепотом, а в них все чисто и ничего не сломано.

Кругом торчат новые красавцы дома, одежда западная, никаких тебе ботинок «прощай молодость» и толстых кожаных курток «привет из 90-х». Все, кому меньше семидесяти, куда-то спешат. Я, совершенно ошалелый, втягиваюсь в общий ритм и даже в магазин за помидорами почти бегу. Ведь стоять или идти медленно можно только пялясь в телефон. Иначе, на тебя будут оглядываться.

Санкции? Кризис? Ребята, вы про что! Магазины завалены продуктами, голодных нет. Ну не могут голодные так носиться по улицам! Помню, что если увидишь вымытую черную машину, то это уровень замминистра и выше. Сейчас, кажется, что на дороге все на уровне министров. Не видел я в Москве российских машин. Не приживаются они там.

– Ты бы еще вспомнил, как каждый день на машине от ВДНХ до Ленинского через центр ездил.

– Ага, ездил. И парковался где хотел.

– Ты бы еще войну с Наполеоном вспомнил! Москва стала другой.

Да, Москва стала другой. Немножко чужой. Молчит телефон, в записной книжке все больше зачеркнутых номеров. Но остались места где мне рады, это согревает, это перечеркивает равнодушие шумного города.

– А я не могу без Москвы. В деревне я бы умерла от скуки и тишины. Тут драйв, адреналин, жизнь!

Ага, через пару недель я ощущаю и первое, и второе, и третье. Адреналин выделяется 24 часа в сутки. Даже пакет с мусором я выношу с адреналином, драйвом и чувством, что еще живу. Тут даже у картошки адреналин. Она варится быстрее, чем в американской деревне.

Звоню знакомой:

– Ты на даче? Шашлыки жаришь или укроп сажаешь?

– Ты обалдел что ли? Я пишу текст лекции.

– Это как…

– Вот так! Работать надо!

Да… Днем Москва напоминает Америку. Я прохожу мимо головного офиса Сбербанка. Обеденный перерыв, на улице курит «офисный планктон». Если этих ребят перенести в американский небоскреб, то они ничем не будут отличаться от местных. Разве что более озабоченным выражением лица. Американцы тоже стремительны, но они скрывают свою деловитость. Москвичи ее подчеркивают.

Сидим, выпиваем, закусываем.

– У меня в группе отличный программист, но не могу заставить его работать.

– Так выгони его!

– А где найду такого?

Такие разговоры повсюду. Юристы и финансисты уже не нужны. Нужны технари, уникальные специалисты. Рядом с домом важный НИИ. В 90-е там сдавались помещения под магазины. Теперь здание отремонтировано, утром парковка забита машинами.

Продолжаем выпивать. Слушаю о сложных отношениях на работе. Кто из какой команды, кто стоит за кем. Звучат имена, которые знаю даже я. На столе постоянно пиликающий телефон.

– Я должна быть на связи 24 часа в сутки.

Я с ужасом осознаю, что больше недели не проверял свою рабочую почту. Появляется желание включить планшет, но очередная рюмка гасит этот порыв. Для полного успокоения я вспоминаю чему равен интеграл от косинуса и первые строчки поэмы Лермонтова «Демон».

Московская эклектика

Люблю ли я Питер больше чем Москву? Это вопрос из серии: «Кого ты больше любишь – маму или папу?» Ответа нет. Я писал в своих «Однажды», как спросил полячку про Москву и Питер. Получил ответ, что она больше любит Нью-Йорк. Это, типа, не задавай идиотских вопросов.

Конечно, Москва богаче. Пешеходные улицы, зелень, немыслимая чистота в центре, дорогие, зачастую вопиюще безвкусные дома. Уже появился термин – «лужковский стиль». Это когда снаружи смотрится богато. Я с трудом представляю театр Et Cetera среди старых домов Питера. Или вообразите Церетелевский ужас около Александровского сада, перенесенный на Дворцовую площадь. А что? Квартира Пушкина рядом, персонажи сказочные, Пушкин сказки писал. Какие проблемы? Выкопать канаву от Певческого моста до Дворцовой, налить туда воды и запустить золотую рыбку, старика, старуху и разбитое корыто.

Ладно, давайте вспомним, что Москва была купеческим городом и будем любить ее такой. Сытой и богатой. И чтобы было красиво с точки зрения владельцев зданий. Как, например, с точки зрения владельца торгово-развлекательного центра около метро Теплый Стан, где греческие колонны подпирают стеклянный стакан. А чо, знай наших! У греков такого не было. А название какое – «Принц Плаза»! Куда там Лас Вегасу!

Люблю этот сумасшедший город. И не потому, что там прошли лучшие годы. Не потому, что знал все его переулки и мог работать (и работал) гидом и таксистом. И не потому, что не вылезал из музея Истории Москвы и обходил дом за домом, подъезд за подъездом в поисках квартиры, где жил Сергей Есенин. Такие сумбурные города являются магнитом. Там есть все! Надоел сталинский ампир? Иди в Спасо-Андроников монастырь. Хочешь попасть в Америку? Сходи в ресторан около театра им. Моссовета. Соскучился по Японии? Найдешь и это.

Можно ворчать, что москвичей в городе почти не осталось. Так это тоже московская эклектика. В Нью-Йорке половина жителей еле говорят по-английски, но ведь город живет. И в этом своя прелесть. Особенно, если у тебя хорошее настроение, есть чувство юмора и ты спешишь. На большой скорости все воспринимается отлично. Тебе не нравится какой-то дом? А где он? Уже позади, а ты летишь и видишь то, что тебе нравится. Вот залетел ты в парк Музеон и появилось чувство, что попал на кладбище с десятками надгробий. Не нравится? Подними голову и полюбуйся на Петра Первого у штурвала. Тоже не нравится? Поверни голову налево и полюбуйся куполами храма Христа Спасителя. Опять не нравится? Тогда перейди мост и зайди в квартиру, где жила Муму.

Муму

Бедную Муму утопили как раз напротив Музеона. Жила она с Герасимом в пристройке дома Тургеневых. Около дома газон, где гуляла легендарная собака. В самом доме мало что интересного. Как неинтересен Тургенев со своим нытьем и вздохами. Про его мамашу я скромно умолчу. Там я долго смотрело на портрет Луи Виардо, мужа Полины Виардо, и не понимал, как Полина могла оторвать взгляд от такого красавца. Ну это, конечно, не мое дело. Любовь всегда неразумна. Особенно в треугольниках.

Третьяковская галерея

Третьяковка. Ну как же вышневолоцкому провинциалу без нее! Первое, что обрадовало – Лаврушенский переулок стал пешеходным и очень милым. Слово, конечно, слюнявое, но там и правда мило и приятно. Переулок упирается в пешеходный мостик через Канавку, с которого я любовался фонтанами на самой Канавке. Неужели Церетели опять работает в Москве? Надеюсь, это было временно, к празднику.

В самой галерее я впервые задержался в зале портретов времен Елизаветы. Такое чувство, что все персонажи были немножко больны или неправильно питались. Все, кроме Разумовского. Я аж возгордился за моего родственника! Правильно Елизавета его выбрала. Умела она жить красиво.

Екатериной Великой я восхищался всегда. Ей и писавших ее художникам я прощаю все. И кто мог подумать, что скромная София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская станет жесткой и умной правительницей. Ну, ладно, я пишу про Москву, а не про историю. Пора от великого перейти к главному, к «об выпить и закусить».