Читать книгу "Российские этюды"

Большой театр

В городе, которого нет, стоял Большой театр со строгим бело-розовым фасадом. В новом городе тоже есть Большой театр, но он песочно-желтый, а колонны ослепительные, похожие на деревянные столбы, покрашенные белой краской. Знаю, что так было задумано архитектором Кавосом двести лет назад, но в моем городе были другие краски.

Кузнецкий мост

Кузнецкий мост в новом городе пешеходный, но что-то ушло и отсюда. Впрочем, это нормально! Ведь не может Большой театр быть бело-розовым вечно. Так и тут. Хватит уже по-русски писать. Тем более в центре Москвы. Новые времена, все знают английский: «Costa Coffee», «Togas»… Неужели непонятно?

Так, никакой ностальгии и воспоминаний. Не было никаких показов мод, вздохов по девочкам из Дома моделей, никаких старых книжных магазинов – это ушло, в новом городе другие моды, другие девочки, другие книги.

Быстрый шаг, внимание только вперед, но глаза выхватывают «Домино странной книги». Ах, нет! Это «Дом иностранной книги». Это я помню и в исчезнувшем городе. Вот палатка с книжным развалом – это тоже кусочек старого, новому городу это не нужно, это не нужно даже тебе. «Сказки Пушкина», «Китайская каллиграфия», «Импрессионисты»… Пусть даже по десять рублей. Мимо идут равнодушные люди, никто не останавливается, ты тоже не останавливаешься. Все это есть у тебя на флэшке. Огромная библиотека греется в кармане. Тысячи книг, которые ты уже не успеешь прочитать, но ведь важна возможность.

Такую же флешку ты подарил дочке. Вместе с букридером. «О! – сказала она. – Это то, что мне надо!» Теперь она может одной рукой укачивать сына, а второй держать в руке электронную книжку и легким касанием пальца переворачивать страницы.

Напротив книжной палатки ювелирный салон «Pandora». Там чисто и тепло. Женщины в дорогих шубках поворачивают головы и смотрят на витрины. Ты смотришь на шубки, потом на женщин, потом на витрины. В новом городе надо смотреть не на книги, а на женщин. Или на экран телефона. Тогда ты становишься невидимым в толпе. Ты – свой.

Аптекарский огород

В исчезнувшем городе был Ботанический сад МГУ. Нет, не тот, что около ВДНХ-ВВЦ, а старый, маленький, около станции метро Проспект Мира. В мои школьные годы эта станция так и называлась: «Ботанический Сад». Теперь это название перекочевало к другой станции.

Загадка Ботанического сада жила еще во времена старого города, когда я смотрел на лампы, мелькающие в тоннеле метро, слушал грохот колес, вой двигателей и думал о саде, который был где-то наверху, где росли сладкие красные яблоки, душистые желтые груши и темные перезрелые липкие сливы, покрытые белым налетом. Мне очень хотелось выйти из вагона и найти это волшебное место.

Потом я забыл про этот сад. Станция стала называться ничего не значащими общими словами, с проспекта никаких яблонь и грушевых деревьев видно не было, и неразгаданная тайна все меньше беспокоила меня.

Ушел в историю старый город, превратились в тени люди, когда-то заполнявшие его улицы, пропали со стен слова про счастье народа, появились новые слова и новые краски. Город, пришедший на смену ушедшему, стал богатым, ярким, эклектичным и очень равнодушным. С улиц исчезла серость, от кричащего разноцветья кружилась голова, как будто ты бродишь по огромному магазину и тебя со всех сторон зовут посмотреть на ненужные тебе товары. Ты идешь в яркой толпе, думаешь, что серый цвет был не так уж плох, он не тянул на себя внимание, позволял спокойно смотреть на лица, а не разглядывать яркие наклейки и ужасающие в своей безвкусице вывески.

Я очутился около метро, где находился старый Ботанический сад. Спешащая толпа была не местная, никто не слышал о саде, все торопились тратить или зарабатывать деньги. Здания на проспекте стояли плотно, проходы были перекрыты заборами, казалось, что сад – это что-то запретное, куда нельзя ходить непосвященным в какую-то особую тайну.

Вход нашелся в Грохольском переулке. Я свернул на какую-то стройку, перелез через штабель досок, пробежался по мешкам с цементом, спрыгнул на скрипучий снег и оказался в саду.

В саду было тихо и грустно.

Огромные дома сжимали сад со всех сторон, отчего он казался очень маленьким и лишним. Крошечные аллейки петляли вокруг старых деревьев, кустов, столбиков с указателями и названиями, старомодных скамеек, заборчиков и теплиц. В саду я был один, но на дорожках отпечатались следы детских колясок, отчего я догадался, что есть вход, где не требуется ловкость и смелость.

Одиночество часто задает тебе вопрос: «А в правильном ли ты находишься месте?» Остальные люди работают и отдыхают явно не здесь, а большинство не может сильно ошибаться. Стоит ли терять время, разглядывая заснеженные еловые лапы, корявые ветви дуба, жалобно торчащие из снега тонкие прутики кустов. Огромные окна нового города снисходительно и насмешливо поглядывали на меня, намекая, что тут не место деловым и успешным, что надо уйти отсюда туда, где все понятно, где мужчины и женщины оценивающе смотрят друг на друга, где говорят об управлении денежными потоками и о нехватке свободного времени. В новом городе не принято бесцельно стоять посреди крошечного садика, смотреть на чужие богатые окна и думать о детстве в ушедшем городе, где стало на одну тайну меньше.

Джигиты

Ну углу Сретенки и Бульварного Кольца стояли два джигита. Неприкрытые головы, тонкие курточки. Джигитам было холодно и голодно. Я прислушался и узнал говор грузинских деревень, прилепленных к подножьям огромных гор, вершины которых терялись за облаками.

– Слушай, – обратился ко мне джигит повыше. – Метро где?

– Можно так, можно так, можно так, – я помахал руками в разные стороны. – Ребята, а вам куда надо?

«Ребята» вдруг заулыбались и сказали, что им надо в метро, неважно какое. Я с пониманием кивнул. Джигиты явно были из ушедшего города, где становились друзьями просто так, за улыбку.

Давным-давно один такой джигит лежал полдня под моей «копейкой», помогая сменить пробитый поддон картера. Познакомились мы с ним в магазине, где я покупал машинное масло. Закончив ремонт, мы пили чай на кухне, курили и говорили про горы. Докурив пачку, мы стали прощаться.

– Ты теперь мой друг, – сказал джигит и ушел.

Мы не обменялись телефонами, не договорились о встрече. Зачем? Друзьям такие мелочи не важны.

Крупская и марксизм

На Сретенском бульваре я остановился у памятника Н. К. Крупской. Он пережил город, которого нет, и теперь равнодушно поглядывал на незнакомую новую жизнь. Где-то шумят машины, на ветках сидят голуби, недовольные моим появлением, а я смотрю на молодую женщину, которая с угрюмой решительностью идет в неведомое будущее. Она даже красива своей готовностью к самопожертвованию, в ней нет и следа базедовой болезни, которая неотрывно была связана с ее именем в нашем сознании. Позади романтического каменного образа стоят два пилона с датами жизни Н. К. и ее изречениями. Одно из них гласит: «Марксизм – дал мне величайшее счастье, какого только может желать человек: знание, куда надо идти, спокойную уверенность в конечном исходе дела, с которым связала свою жизнь».

Не зря я подошел к этому памятнику! В ушедшем городе я десятки раз проезжал мимо, и мне всегда хотелось прочитать, что написано на пилонах. И там оказалось новое определение счастья: это знание, куда надо идти!

Да… значит я не был счастлив, несмотря на прочитанный первый том «Капитала» Маркса, а также пятерки по политэкономии и марксистско-ленинской философии. Этого явно не было достаточно для знания правильного пути. Сколько раз я в растерянности стоял на перекрестке дорог, раздумывая куда ступить. И всегда какой-то ветер или течение смывало меня на нужную дорогу, которая, как потом выяснялось, была самой правильной. Или, по крайней мере, не самой плохой.

Академическая поликлиника

В переулке около Мясницкой я наткнулся на свою старую академическую поликлинику. Помню первый поход в это заведение. Заполнив анкету, я сразу был направлен на обследование к отоларингологу.

– У вас в носу искривление, – сказал он на языке, понятном даже докторам наук.

– И что? – спросил я. – Будете вскрывать и выпрямлять?

– А смысл? – удивился отоларинголог. – Доживете и так.

Больше я в эту поликлинику не ходил. Я доживал не болея, а ходить по кабинетам в поисках скрытых недугов было неинтересно.

Библиотека имени И. С. Тургенева

В ушедшем городе я любил бывать в библиотеках. Там можно было курить в маленьких душных комнатах, флиртовать с девушками и иногда листать старые книги, от которых пахло пылью. Девушки из библиотек были особенные. С ними было приятно часами бродить по переулкам, рассказывать анекдоты из жизни поэтов Серебряного века и наслаждаться вечным «не надо!», когда моя рука нечаянно касалась каких-либо мягких и приятных мест. Они не обижались, когда я им долго не звонил, просто замолкали, тихо дышали в трубку и ждали моих сбивчивых оправданий.

Библиотека-читальня имени И. С. Тургенева, вероятно, существовала и в ушедшем городе. Она как-то незаметно для меня перенеслась в новое время, померкла рядом с богатым архитектурным кошмаром здания театра «Et Cetera», но выстояла, несмотря на явно некоммерческий характер своей деятельности. В одной из комнат читальни был вайфай. Эта комната была заполнена молодыми, красивыми людьми. В других было пусто и пахло старым деревом. Читать мне не хотелось, девушки меня не интересовали, и я ушел.

ВСХВ-ВДНХ-ВВЦ

Во всех трех названиях присутствует слово выставка. В городе, которого больше нет, сюда и правда что-то тащили и выставляли. То, что тащили комсомольцы и молодые ученые, помещали в специальный павильон. Если что-то шло не так, то списывали на молодость.

В этом павильоне всегда кипела бурная жизнь, там влюблялись, ссорились, говорили о смысле жизни и приходили к выводу, что смысла особого нет, но надо веселиться, пока можем.

А дальше будет видно.

Когда в новом городе я пью чай на кухне, то вижу из окна этот павильон. Сейчас там продают меха, от метро к павильону ходит маршрутное такси, повсюду стоят замерзшие личности с рекламой. Никто не помнит про наивную молодежь ушедшего города, которая на что-то надеялась, подготавливая макеты для выставок.

Я всегда любил гулять по ВДНХ. В старом городе там было немножко голодно, и я много времени проводил в очередях за стаканом кофе и сосиской с куском белого хлеба. Был еще ресторан «Золотой Колос». Там можно было сидеть на открытой террасе и курить, ожидая прихода официанта.

Давно, когда ушедший город был бесшабашно веселым и уверенно шел к победе коммунизма, к тестю приехал в гости бизнесмен из Ирана. Они сходили на ВДНХ, что привело иранца в состоянии шока.

– Хочу лицензию на продажу еды на этой выставке, – простонал иранец. – Хотя бы на год. После этого я могу бросить все дела и наслаждаться богатством и спокойствием до конца своих дней.

Тесть объяснил иранцу, что такое развитой социализм, но иранец не понял.

Сейчас такую лицензию получили многие и голодать на ВДНХ не приходится. Особенно хорошо представлена кухня Северного Кавказа. Однажды я рискнул купить хачапури и потом долго не мог понять, почему от невинной лепешки с сыром появилась изжога. «Слабоват стал желудок!» – с огорчением подумал я, вспоминая харчо в Верхней Сванетии, когда каждую ложку огненной красной жидкости надо было запивать вином, чтобы не умереть от ожогов и удовольствия!

Космонавтика… Около ВДНХ остался кусочек, где о ней помнят. Бюсты первых космонавтов, конструкторов… На почетном месте у взлетающей ракеты сидит Циолковский – мечтатель и переоткрыватель.

Он переоткрыл молекулярную теорию газов, переоткрыл формулу Мещерского для движения тела с переменной массой… Наивна его критика теории относительности, смешно читать про чувствующие атомы, про почти бесплотных инопланетян, влияющих на нашу жизнь. Но надо отдать должное, что этот чудак в маленькой Калуге, мечтал о полетах в космос, придумал многоступенчатые ракеты, вывел формулу для второй космической скорости. Всю жизнь что-то изобретал, мастерил и не обращал внимание на тех, кто тыкал в него пальцем, а потом крутил этим пальцем у виска.

Я долго возмущался, что на почетном месте сидит не Сергей Павлович Королев, а этот чудак. А потом махнул рукой, решив, что этому мечтателю в отрыве от научных журналов и нормального делового общения думать о космосе было гораздо сложнее, чем Королеву. Мечтать – это тоже труд. Особенно в конце жизни.

А на другой стороне шумного проспекта стоит гостиница «Космос». Перед входом – памятник генералу Шарлю де Голлю. Генерал к космосу отношения не имел, но здание построили французы перед Олимпиадой 1980 года. Так что памятник – это скорее символический подарок строителям и проектировщикам гостиницы. По ночам на верхних этажах мигают синие лампочки. Вероятно, они символизируют умирающие и вспыхивающие звезды в глубинах вселенной.

Электрички

Давным-давно, когда вся страна обсуждала новые машины с диковинным названием «Жигули», у меня на письменном столе лежало стекло, а под ним карта Подмосковья для охотников и рыболовов. Я быстро выучил названия всех городов и рек, знал куда и откуда ведут основные дороги и был поражен, когда я однажды проехал на велосипеде пятьдесят километров по отличному пустому шоссе, но потом не смог найти это шоссе на любимой карте.

Но это мелочи. Основные города реально существовали, и однажды я начал освоение Подмосковья. Сначала на электричках с рюкзаком и байдаркой, а потом на машине с корзинкой еды и теплыми одеялами.

Электрички мне нравились. Там можно было дремать, поглядывая на мелькающие за окном елки с березами, или читать книги. Дальше первой страницы я обычно не продвигался, но важна была возможность, и электрички ее предоставляли.

Я стоял на перроне Белорусского вокзала и смотрел на новый город. Вокруг было темное и очень холодное утро. Рядом стоял паренек лет семнадцати, он пил пиво из горлышка большой бутылки и во время передышки затягивался сигаретой.

– Не боишься, что пиво замерзнет? – спросил я паренька.

– Не успеет! – гордо ответил он и быстро высосал оставшиеся пол-литра.

Я огляделся и почувствовал, что сейчас что-то произойдет.

– Поезд Москва – Бородино прибывает на шестую платформу первого пути! – раздался довольно ласковый, но заспанный женский голос из репродуктора.

Я долго думал, как у первого пути может быть шестая платформа, но решил, что так надо, и успокоился.

Предчувствие чуда меня не обмануло. С тревожным гулом к платформе подъехала машина времени. Она была красного цвета и шипела, пытаясь открыть двери. Дверь передо мной не открылась, и мы с пареньком бросились к соседнему вагону.

– Вот блин, – сказал он. – Ни разу не угадал!

От нового до исчезнувшего был один шаг. Я с волнением вошел в тамбур, посмотрел на замерзшие окна, почувствовал застарелый запах окурков, прочитал, что в тамбурах курить запрещено и понял, что я перенесся в семидесятые годы прошлого века.

– Опять ни хрена не топят! – сказал паренек, бросил окурок на пол, придавил его каблуком и вошел в вагон. Я последовал за ним.

Внутри под полом бойко стучал компрессор, сиденья, покрытые искусственной кожей, были холодны, на окнах изморозь, в которой легко было продышать дырочку, чтобы смотреть на небоскребы Москва Сити и на огромные жилые дома, возвышающиеся одинокими пиками среди серого малоэтажного однообразия.

Вскоре я стал замерзать. Я положил перчатки на сиденье, чтобы хоть немного изолироваться от холода, но тогда стали мерзнуть руки. Я поднял капюшон пуховки, засунул руки в рукава и попытался задремать. Мысли крутились вокруг теплой жилетки, которую я забыл надеть перед выходом.

– Москва – третий Рим! – вдруг сказал мужчина, сидевший напротив. – На пути из варяг в греки!

Он был среднего возраста, хмурый и ему явно хотелось ругаться.

– В Греции сейчас тепло, – сказал я. – Но там кризис!

– Кризис – х… зис! – закончил мою мысль мужчина и ушел в другой вагон.

– Бесполезно! – сказал паренек, сидевший в соседнем «купе». – Я этот гребаный поезд знаю. Тут во всех вагонах холодрыга!

Он достал из сумки вторую бутылку пива и приготовился к дальней дороге.

Минут через пятнадцать я не выдержал и пошел бродить по поезду в поисках теплого вагона. Но паренек с пивом был прав. Все вагоны были одинаково холодны, и во всех стучали компрессоры.

– Странно! – пробормотал я. – Раньше компрессоры стучали не в каждом вагоне.

Забегая вперед, скажу, что мне сказочно не повезло в тот день. Потом я неоднократно наслаждался новыми уютными вагонами электричек, но это было потом.

После Голицино я вышел в тамбур, приготовившись к выходу. Следом вышла молодая женщина и стала внимательно смотреть на дверь, где в надписи «Не прислоняться» было затерто четыре буквы.

– Как думаете, откроется эта дверь? – спросил я.

– Откроется! – уверенно сказала женщина. – Я за ней все остановки наблюдала.

– А экспресс-поезда из Шереметьево до Белорусской такие шикарные! – зачем-то сказал я.

– Тоже мне сравнили! Бородино и Шереметьево! Это как…

Женщина задумалась, поезд остановился, двери зашипели, открылись, мы вышли на платформу.

Новые ограждения платформы и дорогие дома в ближайшей деревне говорили о том, что я вернулся из прошлого в настоящее. Настоящее освещалось розовыми лучами восходящего солнца и было красивым.

У платформы стоял домик, сохранившийся со времен победы над фашистской Германией. Его называли домом путевого обходчика, в огороде там всегда рос гигантский зеленый лук и не менее гигантские зеленые помидоры. От проходящих поездов домик дрожал, и местные дачники гадали, когда он рухнет. Но дом держался. Только один раз мы заметили, что в одном из окон выпало стекло, и хозяин заменил его фанеркой. Я заглянул через забор и увидел, что фанерка на месте.

– Хоть что-то постоянно в этом мире! – обрадовался я.

На заборе висело объявление, что домик сдается русским за 1500 долларов в месяц.

– О как! – сказал я.

Все, что я добавил, заглушил рев поезда Брест-Москва. Дрожала земля, дрожал забор, дрожало объявление. Я махнул рукой и отправился в дачно-садовое товарищество «Чайка».

Товарищество было обнесено серьезным забором. Ворота были закрыты и тоже неприступны. Откуда-то появилась маленькая белая собачонка и начала методично меня облаивать. В окне показалась женская голова.

– Куда? – спросила голова через форточку.

– Туда! – сказал я и махнул рукой в сторону ближайшего проезда.

– А у меня вода замерзла, – зачем-то сказала голова и исчезла.

Ворота загудели и начали открываться.

Я шел по знакомым улочкам и поражался смешению нового и старого. Домики с разрешенными ранее 6х6 чередовались с огромными двухэтажными хоромами. Некоторые прикупили соседние участки и построили что-то темнобревенчатое, похожее на стену древнерусского города, готового отразить нашествие хана Батыя. Некоторые дома вызывали чувство какой-то радости за мою память. Я увидел перекосившуюся ставню и вспомнил, что она была такой же в прошлом веке. Это вселяло уверенность, что я в правильном месте, что эта ставня – мостик через утекающую реку времени.

Нашу старую дачу я узнал только по номеру. Огромный дом, дымок из трубы, аккуратная поленница дров, сарай с финской баней, внутри дома все удобства, начиная с вайфая и кончая душевой кабиной. По второму этажу ползал новый человечек нашей планеты, внизу был накрыт стол…

Я возвращался на станцию поздним вечером. Голова кружилась, а в ней кружилась одна простая мысль: хорошо, что есть что-то, связывающее ушедшее и настоящее. Без этого мы жили бы вне времени, без ощущения его течения. Мы бы скачками перемещались из одной точки пространственно-временного континуума в другое, попадая в новое окружение вещей, мыслей и знакомых.

Я попытался додумать эту мысль, связав ее с поездом Москва-Бородино, но заметил, что под ногами скрипит снег. Тогда я стал думать, что он скрипит точно так же, как скрипел в ушедшем городе моей юности. И этот скрип, как нечто постоянное, которое было и будет во всех городах.

Даже в тех, которых уже нет.

Музей Серебряного века

– Слушай, я вот живу в этом городе, а ты пишешь, что его нет!

– Это другой город. Страна другая… как мог город остаться прежним?

– У тебя просто ностальгия по молодости, вот тебе и кажется, что старый город был лучше.

– Я не говорю, что он был лучше, я говорю, что его больше нет. Почти нет…

Этот разговор будет потом. А сейчас я слушаю гул самолетных двигателей и смотрю на бесконечную белую пустыню облаков. Ничего не происходит. Так и проходит большая часть жизни: в ней ничего не происходит, памяти потом не за что зацепиться. Надо срочно, пока все не затянулось серостью забвения, расставить картинки-вешки. Вот я в музее Брюсова, музее Серебряного века. Брожу по залам некогда богатого дома, за мной следует не очень приветливая дама средних лет в черном платье и тщательной прической, которая ее старит.

– Вы кто?

– М-м-м-м… Человек…

– Любитель, что ли? Руками ничего не трогать!

– Хорошо!

– И не фотографировать!

– Хорошо!

– А зачем вы в телефон тыкаете? Что вы там пишете?

– Простите, можно я побуду один на один с историей?

– Но руками ничего не трогать!

– Вы не очень приветливы.

Нет ответа…

Я рассматриваю объявления вечеров футуристов. ОКаЗывАетСя, тАкоЙ стиЛь пИсьма не есть изобретение тинэйджеров 21-го века. Так писали свои объявления футуристы в начале 20-го века.

Объявления броские, запоминающиеся слова: Голубень, Метр в ритме, Вечер витаФизма, Непогребенные… Привлекает слово витафизм. Почему-то оно у меня связано с Есениным. Гугл и Яндекс не знают этого слова. Загадка.

Откуда у Брюсова были деньги на такой дом? Дама с гордостью сообщает, что он сын купца. При этом она презрительно смотрит на мои ботинки, покрытые серыми пятнами высохшей соли. Я стараюсь быстрее уйти из музея. Это здание и дама из ушедшего города. В сознании дамы появились ростки нового, но их смесь со старыми корнями весьма гремучая.