Читать книгу "Российские этюды"

Москва, январь, 2013

Малыш и физика

Стал дедом. Какое чудо взять на руки теплый комочек и увидеть широко открытые темные глаза, ждущие новостей из окружающего мира. Малыш затихает, когда ты начинаешь рассказывать о законах теоретической физики. Его глаза открываются еще шире и тебе становится стыдно, что в формулировке первого начала термодинамики ты допустил неточность.

Ты трогаешь маленькие пальчики с настоящими ноготками и думаешь, что теперь уже не так много осталось испытать нового в этой жизни. Дедом ты стал, по горам лазил, по речкам плавал. Осталось прыгнуть с парашютом, научиться управлять самолетом и проводить внука на пенсию.

Девушки на улице

Гордое звание деда не позволяет просто так, безалаберно разглядывать девушек на улице. Ты смотришь на них и думаешь, насколько они подойдут твоему внуку. Девушки не умеют читать твои мысли и, на всякий случай, поправляют прически.

В метро

Вход в метро, очередь у касс, под ногами серое месиво из снега, воды, грязи и соли. Память переносит тебя на много лет назад, кажется, что время застыло. И тогда было под ногами такое месиво, и тогда твои ботинки, высыхая, покрывались серым налетом. Потом ты видишь, что люди в очереди смотрят в смартфоны и понимаешь, что прошли годы и наступило то самое светлое будущее, о котором ты мечтал.

Ожидания

Под землей места для свиданий. Особенно в центре зала, куда приходят поезда. Почти непрерывный грохот, гул от разговоров, шарканье ног… Посреди движущейся толпы стоят девушки и смотрят в телефоны. Рядом стоят парни и тоже смотрят в телефоны. Вот стоит он: красивый, высокий, с тонкими чертами лица. Рядом она: огромные глаза, нежная кожа, чудесная улыбка. Они так подходят друг другу! Ну оторвитесь же вы от телефонов! Нет… На экранах появляются буковки, которые заставляют их разойтись в разные стороны.

Реклама

У метро стоит пожилой мужчина и сует в руки зазевавшимся прохожим рекламные проспекты.

Холодно, темнеет. Все спешат, стараясь не смотреть в сторону мужчины со стопкой проспектов в руках. Что чувствует человек, когда никто не хочет на него смотреть?

Все пропало!

Пропали старые подмосковные станции, платформы с деревянными скамейками. Автор намерен пустить слезу от воспоминаний – как он ждал последнюю электричку, курил, облокотившись на еще теплое дерево перил, и смотрел на зеленый огонек светофора.

Сейчас на станциях есть зона с «обилеченными» пассажирами и зона для остальных жителей планеты. Между ними стоит металлическая стена высотой метра три. Вход в «обилеченную» зону через турникеты под внимательным взором хмурого мужчины, на спине которого написано «охрана».

– А зачем все это? – наивно спросил я внутренний голос

– Наверное, чтобы сэкономить на контролерах, – подумал внутренний голос.

– А вот и не угадал! – злорадно вмешался второй внутренний голос.

По вагонам электричек ходили женщины в красных одежках и спрашивали у всех билеты.

– Тогда в чем суть? – спросил я оба внутренних голоса, наблюдая, как солидный мужчина привычно сигает через забор зоны.

– Ты видел, сколько лишнего народа появилось? – начал объяснять мне внутренний голос. – Охрана, механики по ремонту турникетов и заборов. Это новые рабочие места.

– А сколько железа ушло на эти заборы, как суперски смотрится такая инновация, это же двадцать первый век! Ты слышал, как красиво гудят обогреватели в помещении с турникетами?

Обогреватели гудели громко, но тепла не давали. Двери в помещение упорно не хотели закрываться и двадцатиградусный мороз проникал внутрь, не создавая уюта.

– А потом, – стыдливо продолжил первый внутренний голос, – это же какие возможности открывались во время стройки этих заборов, какие подряды на земляные работы, на снос старых платформ.

Я замолчал и с уважением стал думать про авторов этого проекта, перенесшего Подмосковье в двадцать первый век.

Башня и вокзал

Пушкино, старинный вокзал. Тут снимали фильмы, где показывали редкие военные встречи и частые военные проводы.

На привокзальной площади стоит водонапорная башня. Никакой воды она не напирает, а стоит для красоты и истории. Тут назначали свидания влюбленные, но потом бросили, т. к. соседний автовокзал не создавал романтического настроения.

Башню лет пятнадцать назад покрасили и решили, что с нее хватит. Башня облупилась, потускнела и стала совсем похожей на древнюю. Я ее помнил просто кирпичной и стройной, но мало ли какие картинки могут появиться в усталом мозгу.

Вокзала не видно. Его закрывает нечто, именуемое торговым центром, состоящее из жердочек и рекламных щитов. Где-то рядом стояла статуя Ленина, показывающая рукой на Москву. Ее тоже не видно.

Торговля идет оживленно. Это главное занятие для местных пенсионеров: встать пораньше и обойти все магазины, чтобы узнать где, что, почем. Часть торговли выплеснулась на главную улицу. Там стоят всепогодные женщины-продавцы и продают нечто цветное и дешевое. И еще много мелочей, без которых немыслима наша жизнь. Например, набор расчесок разной длины.

Темп жизни не московский, очень неторопливый. Покупатели долго смотрят на расчески и пытаются понять: почему с их приобретением жизнь станет лучше и веселее.

Я иду по главной улице и чувствую, что темп моей жизни тоже замедляется. Я не спеша думаю о расческах, а нахлынувшие воспоминания заглушает странное чувство, что все прошлое ушло в никуда. Хотя я узнаю дома, и даже свою старую почту, но тут уже нет стариков, сидящих на скамейках, нет березок и самостийных огородов с будками для садовой утвари. В глубине построили высокие красно-желтые дома. Они крикливы, они новые хозяева старого подмосковного городка – бывшего центра сбыта краденого на знаменитом рынке и тихих дачных улочек.

Два города

У одного из министерств стоят черные машины. Около них суетится пожилой мужчина с полосатым конусом в руках. Его задача не допустить остановки машин всякой мелюзги и дать быстро выехать на бульвар нужным машинам. Он грудью перегораживает движение, смотрит, как с невидящими мир глазами к машине приближается важный человек, шофер услужливо открывает дверь, и вскоре черная машина, разбрызгивая соленую кашу, вылетает на бульвар.

Я стою рядом, вытираю от капель пуховку, осознаю свое ничтожество и иду на Покровку. Там раздается вой сирены, за машиной с сиреной несется что-то темное, чуждое, дорогое, с тонированными стеклами. Замыкает все это мрачный воинственный внедорожник.

Так возят еще более важных и нужных. Голубое небо и яркое солнце немножко померкли. Я иду по скользким тротуарам, стараясь не ступать на проезжую часть, и вспоминаю классику:

«Лица пожарных под нахлобученными касками были мужественны и суровы. Вокруг кавалькады тучей носились ребятишки. Они пронзительно вопили: „Тилили-тилили, а дракона повезли!“ Взрослые прохожие опасливо жались к заборам.» А. и Б. Стругацкие.

– Завидуешь ты! – вдруг сказал внутренний голос. – Вот посадили бы тебя в такую машину, и с сиренами по всей Москве. Все тебя боятся, жмутся к заборам, пардон, стенам, а ты, понимая свою значимость, небрежно звонишь по телефону, советуешь, указываешь, направляешь, намекаешь. А где-то тебя ждет накрытый стол, веселые друзья и красивые женщины. Красивые женщины любят власть.

Кто-то мне сказал, что успех в жизни начинается с момента, когда ты смело можешь послать гаишника, который нечаянно остановил твою машину.

– А ты все формулы пишешь, в компьютер смотришь, глаза портишь, – продолжал внутренний голос. – А жизнь – вон, унеслась в сторону Садового кольца. Помнишь, тебе ясно сказали, что в компьютер смотрят исполнители, а не настоящие мужчины.

Я пожал плечами и не стал спорить. Красивая женщина мне нужна только одна, и ей все равно на какой ступени власти я балансирую. Веселых друзей у меня в избытке, машину я сам люблю водить, а управлять государством и делать непроницаемое лицо… Меня этому не учили. Вот уравнениям Максвелла учили. А как, сидя в кресле, смотреть свысока на стоящих около тебя людей – этому учат где-то в других местах.

Два школьника на тротуаре смотрели на экран телефона и хихикали. Увидев меня, они спрятали телефон и стали разглядывать водосточную трубу, покрытую сосульками.

Мимо прошла очень красивая девушка в черных колготках и в обтягивающей пуховке.

– Ээээхххх… – протянула одна из старушек с палочкой и обратилась к своей подруге. – Вот как время-то летит!

Подруга в сердцах сплюнула и стала рассматривать рекламный щит с большими иностранными буквами.

– И чего ты тут бродишь? – спросил меня внутренний голос. – У тебя в кармане телефон, и если ты нажмешь несколько кнопок, то услышишь голоса тех, кто тебя любит и ждет.

Я так и сделал. Вновь засверкало морозное небо, исчезли трещины на фасадах зданий, побелел грязный снег в переулках, солнце вспыхнуло в окнах, тротуар внезапно опустел, обозначая дорогу к тем, кому я был нужен.

И город стал другим.

Трейлер путешествия во времени

Меня попросили написать о том, как менялись Москва и москвичи за годы развития капитализма в России. Ты, дескать, человек, которому ничего не нужно, абсолютно беспристрастен и наблюдателен. Делать тебе нехрена, а посему – сядь и наваляй.

Я сел и задумался. Про политику я не пишу. Поэтому навалять про телевизионных героев первого канала у меня не получится. Не будет хватать слов и выражений, которые мы изучали в школе.

А что остается?

Бандиты? Мои знакомые бандиты не того калибра. Ну дали они одному умельцу убитый «мерседес» и попросили сделать конфетку. За две недели машина стала похожа на те, что стояли у дилеров. И вдруг «мерседес» исчез. Темной ночью, прямо у будки сторожа гаражного кооператива. Тихо так исчез. Будка стоит, сторож спит, а машины нет!

– Сороки утащили, – сказали местные пенсионеры. – Уж очень он блестел!

– Ты, это… – сказали умельцу бандиты мелкого калибра. – Мы, тебя на счетчик ставим. Хотим теперь стоимость новенького «мерса». Конкретно, такого красивого, что исчез.

Логика странная, не Аристотеля, но она позволила ребятам вместо одного убитого «мерса» получить два новых.

Бесплатно!

Все остальные примеры у меня похожие, мелкомасштабные. Какие тут выводы и обобщения сделаешь? Разгул преступности? Нет. Я по ночам хожу везде. Как ходил раньше при развитом социализме, так и сейчас хожу. Только выпиваю больше для храбрости.

У меня был давно рассказик написан: «Рэкет на посиделках». Это как местные гопники брали каждый день по рублю с одного ботаника, за то, что он домой проходил мимо лавочки, где они тусовались.

Это еще при социализме было. Скажу только, что бандиты периода капитализма просто увеличили масштаб.

Новые русские. Сейчас уже таких нет. Есть олигархи и бизнесмены. Последние – это те, кто немного опоздал. Здесь я тоже могу сказать мало. Стоит другу превратиться в успешного бизнесмена, как начинаются чудеса. Придешь к нему в гости, он мне первым делом покажет кухню и ванную комнату. Еще с советских времен к этим помещениям у нас особый пиетет. Потом посидим, выпьем, я послушаю в какие кабинеты он входит, и кто там просто сволочь, а по кому веревка плачет. Это уж как на Руси водится. Начальство надо ругать. А если начальство рядом сидит, то надо ругать иноземцев. Американцев, например.

Вот так посидишь, хозяйку похвалишь, всех остальных обругаешь, больше говорить не о чем.

И ты понимаешь, что друг чудесным образом превратился в какое-то кабинетно-телефонное устройство по добыче денег.

И все. Тут бы сделать вывод, что все эти бизнесмены и олигархи вместе с чиновниками развалили страну, загнобили науку, образование и развитие технологий. Вот были у нас мысли и разработки – где они? Нет, мысли, конечно, остались, но кому они нужны? С этими мыслями быстрее нефть качать не будешь.

– А вот и не так! – говорят мне и наливают еще по одной.

Это раньше так было, когда хозяев нигде не было. А сейчас, что только мы не делаем! И мне показывают то, что не делают.

С научными работниками я встречался постоянно. И смотрел, как их жизнь менялась в лучшую сторону. Не у всех, конечно, а у тех, кто владел пустой квартирой для сдачи гостям столицы. А в родном институте сводки, как с линии фронта. Очень много без вести пропавших. Ходил человек два раза в месяц за зарплатой и вдруг перестал. Ты думаешь, что он… а вот и не так! Он просто вместо плазменных двигателей стал делать решетки для оград. И к стальным листам приваривать. Чтобы ни одна бродячая собака не увидела, что за решеткой творится. А лист выдерживает пулю снайперской винтовки. Такое вот техническое задание было.

Очень страшно и холодно в зданиях, где были лаборатории. В коридорах света нет. Кажется, что вокруг призраки, хватающие тебя за рукава.

Зато в помещениях, где развиваются новые методы лечения организмов, красота и теплота. Девушки с длинными ногами запишут тебя на прием к специалистам. Тебя избавят от невидимых паразитов, поправят биоэнергетическое поле и исправят кислотно-щелочной баланс во всех органах. И лечат тебя, пока ты можешь платить. А потом ты сразу становишься здоровым. Выйдешь на улицу после обновления организма, и тебе хорошо! Без денег часто бывает хорошо. Нет забот как тратить, как экономить, где хранить.

Хуже всех тем, кто пил. Или лучше.

Их уже нет. По разным причинам. Кого тут ругать – я не знаю. Но они не виноваты, что спирт такой продавали. И лекарства были из мела и витамина С. То есть вреда от них не было, и это было хорошо. Точнее, лучше, чем спирт «Рояль».

Но это совсем давно было. Когда капитализм только поворачивался задом к социализму с человеческим лицом. Потом он набрал обороты и рванул вперед, обгоняя тех, кто в нем жил. Сразу стало всего много. И разного. И очень иностранного.

Я приходил в гости, ходил по комнатам и пытался найти что-то российское. Наверное, я не к тем людям ходил. Там до хрипоты обсуждали, какие телефоны лучше. И какие машины могут везде, а какие только, чтобы девок по паркету возить. Я сидел, думал и смотрел на паркет. И он был иностранным. IKEA задавала генеральную линию. Если у тебя было лучше, то ты крутой. Если хуже, то что-то не так в твоей жизни.

Остались друзья, которые не изменились. С которыми просто вспоминаешь старые денечки, слегка выпиваешь, много закусываешь и уже спокойно говоришь о женщинах. О болячках говорить не принято. О деньгах тоже. А что о них говорить? Первые растут, вторые не появляются. Тут уж говори – не говори… Поэтому лучше о женщинах. Можно даже о присутствующих. Но тогда цветы и комплименты.

И так хорошо, когда видишь родные лица. И соглашаешься, что энергоинформационое поле проникает везде, как цыганские дети на вокзале. И что есть резонанс между любимыми и чтение мыслей через океаны. И что случайные совпадения не случайны, а запрограммированы Всемирным разумом, и ничего не бывает просто так, а все бывает зачем-то. И от глубины таких мыслей кружится голова, и хочется выпить еще пива с водкой и слопать тарелку борща.

И все хорошо. И все на месте. И вот еще чуть-чуть и проблем не будет.

И никто не виноват.

И от этого на душе светлеет, и в голове с бешеной скоростью, без малейшей задержки, проносятся великие мысли…

Московские этюды. 2013, сентябрь

Серая ворона

В каком страшном сне приснилось дизайнерам идея раскрасить московский телецентр во все цвета радуги? Как надо не любить этот чудесный уголок Москвы, чтобы воплотить это идею?

Останкинский пруд с его ивами, кленами, березами, желтым песком, асфальтовой дорожкой, по которой гуляют усталые знаменитости. Троицкая церковь 17-го века, дворец графа Шереметьева. Когда-то тут были охотничьи угодья. Здесь усталые трамваи делают круг, чтобы потом разбежаться в Сокольники, Медведково и на далекие Парковые улицы. На берегу пруда сидит серая ворона и смотрит на мой фотоаппарат. Решив, что это не опасно, она начинает что-то искать среди упавших листьев. Ворона, пруд, листья и ствол старого дерева очень гармоничны.

А телецентр… впрочем, он не хуже, чем другие дома, увешенные рекламой. Со временем глаз перестает замечать эти яркие краски, как перестаешь слышать шум самолетных двигателей, после третьего часа полета.

А вот ворона и спокойная вода пруда так приятны глазам, уставшим от никчемной суеты.

На скамейке

Холодно, моросит дождь, на асфальте первые желтые листья. На неуютной скамейке около трамвайной линии сидит мужчина и читает бумажную книгу.

Да-да! Настоящую бумажную книгу! У него в руках нет смартфона, планшета или букридера. Он слюнявит пальцы и перелистывает страницы. Мне кажется, что я даже слышу, как шелестят перелистываемые страницы.

Или это шелестят падающие листья?

Уходящий трамвай

Такое чувство, что мы живем, когда бежим за уходящим трамваем. Нам кажется, что в трамвае будет тепло и сухо. Что именно там – жизнь, а не бег сквозь дождь и холод. Сначала много сил и веры, что ты догонишь свой трамвай. Потом желание догонять пропадает. Ты стоишь около мокрых рельсов, а потом садишься в первый подошедший вагон. Тебе повезло, если этот трамвай похож на тот, который ты догонял. И вдвойне повезло, если он идет по нужному маршруту.

Вот только осталась за стеклом твоя дорожка. Трамвай поворачивает, она скрывается за кустами, с которых капает вода. Да, в трамвае сухо и тепло. И тебя куда-то везут. Куда?

Издалека

Издалека все красиво. Не видно морщин, облупленной штукатурки, пожухлых листьев. Издалека тебя не волнуют его привычки и его усталость. Любая мысль кажется глубокой, если она промелькнет и растает. Издалека все красиво.

Падают листья, мадам

Внезапно кончился дождь. От асфальта, согретого солнечными лучами, поднимался пар. Усидеть дома было невозможно. Под ногами лежали желтые мокрые листья. Пожилая, аккуратно одетая женщина, не спеша шла по тротуару. Она шла туда, где не было ни продовольственного магазина, ни сбербанка. Шла медленно, опираясь не светлую деревянную палку. Иногда она оборачивалась, как бы не веря, что уже прошла так много. Ветер кружил вокруг нее листья, ее обгоняли спешащие студенты. Но женщина не торопилась. У нее был план: пережить осень и зиму. А после зимы придет весна, когда случаются чудеса, в которые надо обязательно верить!

Время замедляется

Пруд на ВДНХ маленький, но на удивление чистый: без ряски, тины и элодеи. На берегу около удочек сидели мужчины и смотрели на поплавки. Они ушли из маленьких квартир, где надо было постоянно что-то делать. А тут можно сидеть среди запахов воды, прелых листьев и теплой мокрой земли. И ни о чем не думать. И ничего не делать. И не страдать от этого.

А время… оно так и так пройдет. На берегу время тянется по-другому. Медленно-медленно падает на воду желтый лист. От него не спеша начинают расходиться круги. Рыбак трет ладонями лицо и видит, как с ветки срывается второй лист, начиная кружение в своем последнем танце падения.

Долог день на берегу пруда.

Память о теплом дне

Они вышли на маленький причал с перилами, покрашенными белой краской. Сначала они долго смотрели на мутную осеннюю воду, на яркие пустые лодки, на прибрежные кусты. Потом они поцеловались и стали фотографировать друг друга на телефон. Я смотрел и понимал, что на фото у них из голов будут расти кусты и деревья. Но им было все равно.

Они надеялись, что телефон запомнит теплое дерево причала, солнечные блики на воде, шелест листьев и запах грибов. Или хотя бы напомнит о теплом солнечном дне, посреди бесконечных дождей начала осени.

Уставший от морозов 2014 года

В самолете

Январь. Самолет из Москвы улетал ночью. Где-то над Польшей заалел восток. День догонял, заливая окна ярким светом, от которого хотелось отвернуться, опустить шторки, закрыть глаза и ждать, когда бортпроводница принесет пиво. До Парижа – три с половиной часа, потом – еще восемь над океаном и канадской тундрой. Блокнот отложен, на планшете – карточный пасьянс. Две недели морозов, две недели попыток привести мысли в порядок, выполнить тщательно составленный план. Кому-то обещал позвонить, куда-то хотел поехать, что-то написать, что-то сделать. В голове сумбур, который никак не хочет раскладываться по полочкам, разбиваться на этюды, мысли или просто описания новых картинок.

Еще чувство, что улетаю из города, которого уже нет. Ведь я прилетал в город моей молодости, и знал, что остались только контуры моего города, голые схемы, наполненные другой жизнью, другой молодостью. Город стал жестче, локти в толпе острее, взгляды безразличнее, скорости выше, забот больше. Но появилась сытость, исчезли очереди, и катастрофично стало не хватать денег. Эта проблема для всех. И для беззубого бездомного, зашедшего погреться в вестибюль метро, и для господина с отсутствующим взглядом, проезжающего мимо тебя на большой черной машине.

Строчки на экране компьютера грустные, под стать настроению в морозы, когда каждая прогулка – подвиг. Позже хотел переписать, но передумал. Пусть эти воспоминания останутся такими, с легкой примесью ощущения ненужности в чудном городе.