Читать книгу "Российские этюды"

Стихи Марины

Я не фанат стихов Марины Цветаевой. Мне нравятся только некоторые: «Август – астры», «Вот опять окно», «Мне нравится, что вы больны не мной»…

Но есть у нее одно стихотворение, которое направляло мою жизнь довольно долгое время.

Вчера еще в глаза глядел

А нынче – всё косится в сторону!

Вчера еще до птиц сидел, —

Всё жаворонки нынче – вороны!

Память у меня ужасная, что-то помню, но всегда с ошибками. А это стихотворение врезалось. Я прочитал его два раза и понял, что выучил его наизусть. Целый день ходил и бормотал строчки «Спрошу я стул, спрошу кровать…». И решил, что никогда не буду расставаться с женщинами. Встречаться буду, а расставаться – нет. Пусть сами уходят.

Тайна этого стихотворения мне не дает покоя. Оно написано в 1920 году, когда Сергей был на фронте. В 1920 году Марина встретила 63-летнего князя Сергея Волконского. Она его обожала, но вряд ли это стихотворение было про него.

Впрочем, какая разница. Чудесные строки, режущие душу. Пусть они будут просто строчками, которые заставляют думать.

Капитан

Не хватает времени ни на что.

И с Капитаном надо было встретиться не на ходу, а посидеть на берегу моря, смотря на закат и не спеша перебрасываясь фразами.

Сейчас нет времени, потом не будет сил, потом не будет нас.

В мире нет совершенства. И не предвидится. Поэтому надо радоваться, что удалось побыть с другом хотя бы полдня.

С Капитаном у нас всегда есть культурная программа. На этот раз было посещение музея под «Рабочим и Колхозницей». Много лет назад постамент был маленький, сзади была дверь, ведущая в пустое помещение. Там жили первые московские бомжи. Теперь тут музей в три этажа. На первом этаже история скульптуры «Рабочего и Колхозницы» и история «Дома Советов». И еще кафе «Париж».

На других этажах выставки. В этот день были выставки елочных игрушек.

Это не для нас. У Капитана в глазах тоска по морским просторам, а у меня красные круги после прогулок по Питеру и бессонной ночи в поезде, когда мы с попутчиком говорили о любви и Всемирном Разуме.

Я говорю об этом Капитану. К любви Капитан относится философски. Он говорит, что такое состояние надо использовать для блага человечества. Влюбился – выдавай «на гора» продукцию. Хоть стихи, хоть прозу, хоть дров наруби.

К другим жизненным проблемам Капитан относится тоже философски. Его принцип: «Вперед и быстрее!» Это стратегия. Он шел с ней по жизни как с компасом. Я знаю одно дополнение к его стратегии, но он о ней не говорит. Это принцип «Не делай зла и помогай, если можешь».

Вот с тактикой у него сложнее. Он прямолинеен, это мешает ему жить. Но иногда помогает. Если ему не нравится цена за билет в музей, то он об этом говорит. И его слушают. В Одессе слушали Беню Крика, в Москве слушают Капитана. И нам продают билеты для студентов. Мы очень похожи на студентов. Так решают все сотрудники музея. Они сразу влюбляются в Капитана. Я не против студенческих билетов. Я вечный студент – учу и забываю, учу и забываю… Капитан тут впереди меня. Он забывает не уча!

Куда бы ни пришел Капитан, вокруг вырастает облако обожания. Мы вошли в музей, и нам включили кино про Мухину. Все смотрительницы чего-то ждали от нас. Может мыслей каких о прошлом и настоящем. Может надеялись на внимание капитана. Но нам с Капитаном было не до кино. Капитан показывал, какой он красивый после диеты. Он встал в фас и в профиль одновременно. Под свитером у него перекатывались мускулы, а в глазах горело желание как следует подкрепиться.

– Диета у меня простая, – говорил Капитан, вращая баранку и ставя свою «ауди» на два колеса, чтобы протиснуться между грузовиками. – Каждый день я ем что-то одно. Например, только фрукты, только овощи, только мясо. Но зато ем неограниченно. Результат ты видел. Я строен и могуч одновременно.

Я кивал, с ужасом наблюдая, как мы лавируем в пробке Третьего кольца.

– Ты не бойся! – продолжил Капитан. – Я могу вести машину с закрытыми глазами и даже во сне. У меня за рулем работает спинной мозг и иногда костный. Но это уже если совсем труба. Вот недавно у меня провалилась педаль тормоза – порвался шланг. Но я даже не проснулся. Руки сами включили первую передачу, дернули ручник и начали крутить баранку. Я снес зеркала двум ханурикам, когда протискивался между ними. Потом встал и спокойно им объяснил, что могло быть хуже. Они ко мне претензий не имели.

– Ты им мускулы показывал? – спросил я.

– Так я из спортзала ехал, в футболке защитного цвета, мускулы наружу, штанцы соответственно… Ребята только кивали, когда я им объяснял, как им повезло.

В ресторане нам дали толстую книгу на украинском и русском языках под названием «Меню». Капитан отодвинул книгу и позвал официантку.

– Значит так, – начал он, – у меня диета, но не такая, как у язвенников и гламурных девиц. У меня все не по-детски. Сегодня у меня овощной день. Ты мне борщ принеси, с салом и галушками, это считаться не будет. А вот после этого только диета! Мне нужно нажарить тазик овощей. Начнем с кабачков, баклажанов, брокколи, цветной капусты и дальше по алфавиту. Запивать все я буду клюквенным морсом, объявив клюкву овощем.

Испуганная официантка, забыв про меня, убежала на кухню. Потом вспомнила, вернулась и, немного заикаясь, спросила какой тазик буду заказывать я. Я скромно показал на две страницы книги-меню, сказав, что у меня сегодня аппетит подкачал.

С капитаном хорошо обсуждать мировые проблемы. С ним говоришь и кажется, что еще небольшое усилие и проблемы будут решены. ПРЯМЩАС!

– Я вот так думаю… – Капитан смотрит в окно, где вот-вот заплещутся изумрудные морские волны и ветер начнет срывать с них пену. – Нам надо все бросить и уйти в плавание. Желательно в кругосветку. Например, по Ладоге. Мы с тобой будем сидеть на палубе, смотреть на луну и говорить о вечном.

– А что мы будем есть? – осторожно спрашиваю я.

– Вечером будет салат по-гречески и жареное мясо. Будешь хорошо себя вести, то налью сто грамм из стратегических капитанских запасов. Морса, конечно!

– Но ведь ты меня знаешь, я обязательно какую-нибудь бабу притащу. Чтобы облагораживала.

– Тащи, это я могу вытерпеть.

– Но для этого мне надо работу бросить.

– Это уж ты сам решай, что тебе интересней: жить или работать.

…Капитан уехал. С визгом шин. Нет, не своих. Визжали шины у тех, кто уступал ему дорогу. Ведь у капитана девиз: «Вперед и быстрее!»

А я шел к метро и смотрел, как падает снег. Капитана не было, и море с солеными волнами уже не шумело где-то рядом. Рядом были только соленые лужи.

Все кончается

Я стою у большого окна в Шереметьево и смотрю, как серый лайнер неуклюже ползет на взлетную полосу. Метет поземка, надвигаются темные серые тучи. За мной стоят ряды кресел, там все разговаривают по сотовым.

– Я вернусь и сразу на работу. Не жди меня, буду поздно!

– А ты ему тертое яблоко давала?

– Я же просила больше мне не звонить! Все, конец связи!

Таксист по дороге в аэропорт сначала пытался вспомнить, на каком канале ТВ он меня недавно видел. Потом стал рассказывать, как ловко он определяет момент, когда его девушки начинают ему изменять. У него уже отработанная методика. Я удивляюсь, что ему так часто изменяют.

– Так и девушек у меня много! – смеется он.

Десять дней пролетели, как один. Если бы все знать сначала, то я бы жил эти дни по-другому. Всегда надо меньше ждать и больше действовать. И меньше спать. Тогда можно спрессовать время и выкроить часы для новых встреч, для новых дел. Вот только сил становится все меньше. И постоянно преследует чувство, что все это уже было. Даже эта метель, что начинается за окном, уже была. И про тертое яблоко я уже слышал. Или сам говорил. И тогда зачем суетиться, надо просто вспомнить.

Три дня назад вечером показалось солнце. Облака немного раздвинулись и неяркие лучи осветили Москву. Засверкали купола и кресты церквей, заиграли краски на стенах, снег из серого превратился в золотой. Ушла серость, поглощавшая город все эти дни, улетели вороны из Александровского сада. Где-то тут Маргарита получила волшебный крем Азазелло. А это старое дерево помнит их встречу. А вот дом Пашкова. Там на крыше Воланд со свитой прощался с Москвой. Рядом главный вход в библиотеку им. Ленина, теперь вороны кружатся там. Издали они кажутся черными. Нехорошие эти места. И Александровский сад и дом Пашкова. Вороны летают между ними.

Хотя это чушь, писатель все придумал. Но почему так щемит сердце, когда идешь вдоль заснеженных скамеек, убранных на газоны Александровского сада? Почему такой болью отзывается карканье ворон у библиотеки? И кто этот странный человек в черном длинном пальто, медленно бредущий по заснеженной тропинке около кремлевской стены?

И эти странные зеркала

Мутное зеркало в моей прихожей, которое отражало незнакомых людей и которое немного светилось по вечерам, когда за окном падал желтый снег.

И зеркало в квартире Марины Цветаевой. То, которое на лестнице. Оно отражало не то, что было вокруг. Я увидел в нем отражение двери, которой не было. Странная синяя несуществующая дверь.

А зеркало в музее, где мы были с Капитаном? Поверьте, я умею фотографировать. И мыльницей и профессиональной камерой. И зеркала снимал много раз. Но почему наши с Капитаном отражения вышли нерезкими?

Ну, ладно! Это все ушло в прошлое, в воспоминания. Туда, где будут лежать письма Маяковского, где будет сверкать последний луч золотого солнца над Москвой, где будет храниться холод и тепло Аничкого моста над Фонтанкой.

Все, началась посадка. Через одиннадцать часов я буду в Нью-Йорке.

Из записной книжки

Почему-то первые дни в России меня преследует страх, что я нарушаю какие-то законы. Вот проснулся утром, еще из постели не вылез, а уже что-то нарушил. Потом этот страх проходит, приходит уверенность в том, что точно нарушил. Спасает или пофигизм, или рюмка за завтраком.

Удручают люди без чувства юмора. Ты им открываешь душу, а они это воспринимают всерьез.

Как приятно что-то рассказывать, когда тебя не перебивают и не поправляют! Но так не бывает.

Многие мои знакомые с сединами на висках, хотят написать книги про вечные истины. Им кажется, что мир скоро рухнет, погрязнув в разврате, алчности и жестокости. Я пытаюсь всех остановить, приводя аргументы:

1. Если ты в чем-то погряз, то не рухнешь, а скорее утонешь.

2. Похожий конец мира предсказывали более двух тысяч лет назад.

3. Придумать что-то новое про вечные истины после древних греков и Библии невозможно.

4. Самая главная вечная истина изложена в гениальном стихотворении про бычка:

Идет бычок, качается

Вздыхает на ходу:

«Ох, доска кончается,

Сейчас я упаду!»

У меня был знакомый, который определял степень интеллигентности по тому, как человек произносил год своего рождения. Если он говорил «тысяча девятьсот семидесятый», то это плохо воспитанная личность, двоечник, будущий алкаш и развратник. Совсем другие люди, люди с ореолом над головой, говорили правильно: «одна тысяча девятьсот семидесятый». У таких людей все в шоколаде, их любят женщины и дети, им прибавляют зарплату и даже выписывают премии под Новый год.

Острое чувство возвращения в детство я испытывал в метро, когда смотрел в окно грохочущего вагона на мелькающие в туннеле лампы, и в купе поезда, когда проводник приносил чай с лимоном в стаканах с подстаканниками.

Попутчик в поезде Петербург-Москва рассказал, что он много лет страдал высоким давлением. Но вот однажды ночью он проснулся и увидел, как к его окну подлетела летающая тарелка. Он почувствовал удар током в голове и уснул. С тех пор у него уже десять лет давление 120/80. В эту историю верят он, его жена, а теперь еще и я.

– Это правда, что президентом Америки могут выбрать мормона? – спросила меня знакомая.

– А это правда, что тебя это интересует? – спросил я.

– Конечно, нет! – ответила знакомая. – Но ведь надо умный разговор как-то начать.

Мне приходилось говорить про политику. Чтобы не было лишних вопросов, я начинал разговор так:

– То, что Америка, Израиль и велосипедисты во всем виноваты – это обсуждению не подлежит, как и то, что Волга впадает в Каспийское море. Так что теперь, когда с главным мы определились, можно смело говорить о женщинах, водке и смысле жизни.

Обожаю общаться с людьми, которых что-то интересует помимо семьи и работы. Когда работа совпадает с хобби, то это не счастье, как можно сразу подумать, а потенциальный источник душевной трагедии. Впрочем, когда работа не совпадает с хобби, то это источник другой душевной трагедии.

Как войти в доверии к любой московской старушке? Надо остановится в любой точке Москвы и, дождавшись старушку, спросить:

– Простите, тут раньше где-то была булочная.

Всё, ты уже свой! Конечно булочная была, теперь там секс-шоп, тьфу, не к ночи будет помянут, а вот вы помните…

Эх, бабушки на скамейках около подъездов! И бессмертный комплимент, сказанный в спину. Тихонько, но четко: «Сегодняшняя симпатичнее вчерашней!»

Пластиковые окна – это практично, это гигиенично, это удобно.

Но про них не хочется писать стихи.

Я приехал из России, и меня спрашивают: «Как там Москва?»

Я отвечаю: «Нормально!»

Так я рассказывал родителям о своих путешествиях.

А что бы вы ответили?

Взял глобус, нашел там Миннесоту, Москву, Питер. Палец ползет над канадской тундрой, над сверкающими снегами Гренландии, над серым холодным океаном, над вулканами Исландии, над зелеными лугами Шотландии…

Неужели мне это все не снилось?

Питерские каникулы

Мне надо было съездить в Петербург.

С этим городом у меня странные отношения. Как с человеком.

Вот ты любишь кого-то, стремишься к нему, а он своей холодностью тебя останавливает. И ты придумываешь, что у тебя нет времени, что ты плохо себя чувствуешь, что вот потом обязательно…

Но думаешь об этом постоянно. И ждешь, на самом деле, какого-то толчка, чтобы вот так просто купить билет на ночной поезд, прийти на холодную платформу Ленинградского вокзала, долго стоять около закрытых дверей темного вагона номер пять, потом зайти в тесный коридор, удивиться теплоте и уюту в купе, залезть на верхнюю полку и ждать.

Вот почти незаметно тронулся поезд, вот замелькали огни подмосковных платформ, а ты думаешь о нем. О холодном, загадочном и безумно красивом. Как он встретит тебя? Поймет ли, что я его люблю, несмотря на короткие зимние дни, несмотря на сырость и слякоть, несмотря не бесконечную серость низкого северного неба, несмотря на то, что он всегда меня отталкивал, не принимал, не хотел открываться.

Бестолковая шумная Москва мне понятна. Строгая стандартность американских городов тоже мне понятна. Кривые улочки городов Италии милы и открыты. А Петербург всегда был для меня закрыт.

Неприступная северная красавица.

Этот город для меня ассоциируется с женщиной. Которая однажды тебя отвергла и никак не собирается менять свое отношение.

Ну и ладно! Но ведь эта Северная Пальмира не запрещает собой любоваться. У меня в кармане фотоаппарат-мыльница. Я не взял профессиональную камеру. Я сначала попробую тихонько, ненавязчиво. Просто походить и посмотреть. Сделать несколько снимков для пробы. Чтобы не начать воспевать то, что я не понимаю. То, что меня не принимает.

Хотя я люблю.

Утренняя Фонтанка. Гаснут последние звезды. Пласты льда, нестерпимо сине-фиолетовое небо. Не желтое, как в Москве, а яркое. Хотя и темное. Это я не понимаю, я опять что-то не понимаю в этом городе. По пустынной набережной идет женщина с большой собакой. Женщина мне улыбается. Она улыбается странному мужчине без собаки ранним утром на Фонтанке. Я стою, облокотившись на холодный камень парапета, и смотрю на Аничков мост. Полагается делать ударение на втором слоге: АнИчков мост. Я хочу спросить у женщины, куда она ставит ударение в слове «Аничков», но она уже ушла.

На мосту люди и кони. И еще редкие в этот час машины. Я смотрю на коней и на решетки. Они новые, отлитые в Снежинске пятнадцать лет назад. Кто знает об этом? Я многое знаю про этот город, хотя бываю тут редко. Все, что мелькает на экране компьютера со словом Санкт-Петербург, привлекает внимание. И запоминается. Совершенно ненужные мне знания. Но так ты запоминаешь все, что связано с любимым человеком. Не думая – нужно тебе это или нет. Ты не можешь не запомнить.

Я бреду по набережным, по улицам. Такое чувство, что нет машин. Москва задыхается от машин. Тут вроде их тоже много, но кажется, что улицы пустынны. Погасли синие краски на небе, пришли серые. Это уже день. Дома окрашены в приглушенные тона. В Италии и Испании дома яркие, они кричат о веселье, красавицах, терпком вине, веселой музыке. Петербургу противопоказаны яркие краски. Дома должны сочетаться с серым небом, а не с ослепительной голубизной итальянского небосвода. Тут дома не кричат, они строги, холодны и красивы. Я стою и не могу оторваться от вида поворота улицы. Какой гений построил эту улицу, что я вот так могу стоять на холодном ветру, не обращая внимания на мокрую слякоть, падающую с неба. Стоять и смотреть. Просто смотреть, понимая, что этот город построен гениальными архитекторами.

Тут гениально все, кроме безумного количества проводов в воздухе. Столько я не видел нигде. На фото их уберу «фотошопом», но в жизни их должны убрать другие. Впрочем, когда ты вот так стоишь, то проводов не видишь. Так ты не видишь царапины на лице любимой.

Гостиница «Астория». Тут развиваются действия в моем детективном романе. Вход в гостиницу охраняют три огромных швейцара. Я хочу тут пообедать и даже снять номер до вечера, но мои грязные сапоги и забрызганные солеными каплями джинсы не соответствуют красоте мундиров этих охранников. Решаю туда не заходить. Спасибо Интернету, я и так знаю, что там внутри.

Исаакий, памятник Петру, Александровский сад, Адмиралтейство, Дворцовая площадь, Зимний…

Тут были почти все жители России. Всем этим полагается восхищаться.

Правильно полагается.

Я хожу и восхищаюсь. И еще чувство, что я вернулся. Куда вернулся? Откуда?

В кассах Зимнего меня приняли за иностранца. Потребовали российский паспорт.

Я этому не удивился. У меня вид очумелого туриста. Город не хочет принимать меня за своего.

Стою у главной лестницы Зимнего дворца. Белый мрамор, золотой орнамент, золотые капители колонн. Подавляющая красота. Но так и надо было делать. Это для гостей. Чтобы проникались. Золотые капители – перебор на мой вкус. А может это последний удар по психике гостя? Он поднимает голову, видит столько золота и понимает, что тут не забалуешь.

Анфилада дворцовых комнат. Тут можно ходить часами. Портрет Николая Второго. Что-то знакомое в его лице. Вот если сбрить бороду… И еще привычка писать дневник и рубить дрова… А государственные дела подождут.

Александра Федоровна… Художник безжалостен. Он явно не любит Государыню Императрицу. У нее нехорошие глаза. В них нет женского тепла.

Однажды на турбазе в Северной Осетии я долго разговаривал с одним мастером спорта в запое. Он утверждал, что родственник Романовых. Не очень законный, но и не очень далекий. Мастер спорта ругал своего предка. Он говорил, что царь не может быть добрым. Царю надо каждый день рубить хотя бы одну голову для поддержания спортивной формы. Он мастер спорта, он знает.

Я брожу без карты. Не понимаю, где я. Но это неважно. Уже шесть вечера, пора быть темноте, а небо еще светлое. Это неправильно. Это ошибка города. А может это специально для меня?

Бесконечные дворы, мосты, аллеи, храмы, дворцы. Я согреваюсь в кафе и снова иду. Усталости нет, есть желание сказать городу, что я его люблю. Я кладу руку на камень, отдаю городу немного тепла.

Вечер, город становится золотым. И еще более загадочным.

Невский, иду к вокзалу. Иду медленно, чтобы подольше быть с городом.

У моего вагона мужчина прощается с женщиной. Они не молоды, но никого не стесняются. Он обнимает ее, она прячет лицо на его груди.

Мужчина оказывается моим соседом по купе. Мы с ним едем до Москвы вдвоем. Я вынимаю коньяк, у него есть печенье. Проводница долго носит нам стаканы чая с лимоном.

– Есть женщины, которые хотят, чтобы мы решали их проблемы, – говорит мужчина. – Есть женщины, которые готовы решать твои проблемы, даже если ты их об этом не просишь. А есть женщины с которыми просто хорошо. С которыми не хочешь думать ни о каких проблемах. Ты обнял ее, и весь мир куда-то ушел. И вы остались вдвоем. Ты меня понимаешь?

Я киваю. Я это хорошо понимаю. Мне нравится, что мы с ним вдвоем в купе. Лишь бы никого не подселили.

– Мы останавливаемся в Бологое? – спрашиваю я его.

– Бологое… – задумчиво говорит он. – Это там, где Вронский встретил Анну Каренину…

Он может говорить только о любви. И мы говорим только о любви.

Потом коньяк кончается, и мы говорим о летающих тарелках, о неотвратимости судьбы, о науке, которая совершенно бессильна, когда речь заходит о серьезных вещах…

Но это уже к Петербургу не имеет отношения.