Читать книгу "Российские этюды"

Москва, май, 2012

Мысли на бегу

Странно все это. Я люблю Москву, но каждый мой приезд дается мне все с большим трудом и приносит все больше разочарований.

Самое печальное, конечно, что уходят друзья. Моя толстая записная книжка теперь больше напоминает историческую реликвию, чем путеводитель по деловым и легкомысленным жизненным закоулкам.

Да еще дела. Скучные дела, ради которых надо сидеть в душных коридорах, разбираться в казенном языке объявлений-указаний, слушать чужие разговоры по сотовым и гадать, успею ли я попасть в заветный кабинет до обеденного перерыва.

Исчезает чувство, что все москвичи – родные мне люди. В любом случае – понятные. В моей записной книжке заместитель министра соседствовал с алкашом-сантехником. И я понимал проблемы и того, и другого. И выпивал то с тем, то с другим. Сейчас нет ни тех, ни других.

Сейчас моя общительность сходит на нет. Раньше мы все были примерно одинаковы. Жили в бетонно-кирпичных коробках, ездили в метро, покупали чашки в «Доме Фарфора», а кастрюли в магазине «1000 мелочей». Кому везло немного больше, те ремонтировали свои «жигули» около металлических гаражей и сеяли по весне на даче редиску и укроп. Сейчас мы все разные. Сантехник и дворник не выпивают и плохо говорят по-русски. Заместители министров отгородились двухметровыми кирпичными заборами.

Появились непонятные мне деловые люди и странные женщины. Женщины, говорящие о высоких романтических чувствах. Для них богатые поклонники вешают вдоль дорог оплаченные объявления о своей любви. Это, наверное, тешит самолюбие поклонников. Романтика не мешает женщинам принимать дорогие подарки и говорить прямым текстом о спонсорстве.

Я это не осуждаю. Любовь и скупость несовместимы. Я это понимаю и принимаю. Просто это стало массовым, и к этому я никак не могу привыкнуть. Это заставляет смотреть на московских женщин как-то по-другому. Нет, не хуже… просто с большим любопытством.

У моего подъезда исчезли старушки на лавочке. Лавочка осталась, а старушки исчезли. В подъезде появились вежливые черноволосые молодые люди. По вечерам они собираются в стайки и тусуются около гостиницы «Космос» и местных магазинов.

Я знал, о чем говорить со старушками на лавочке. Они меня любили и очень редко обсуждали моих гостей. Но я пока не знаю, о чем мне говорить с новыми соседями по дому. Да они и сами не особенно разговорчивы.

Покорителя Москвы… Они были всегда. Они более энергичны, чем замотанные москвичи, они часто добиваются больших успехов, я преклоняюсь перед такими людьми. Сейчас их стало больше, чем раньше.

Я иногда мечтаю о времени, когда я буду «только получать», но эти мечты опасны. Пока хоть как-то можешь бежать, то нужно бежать. Иначе быстро сядешь на обочину и будешь глотать пыль от проносящейся жизни.

Ну, ладно, что-то я разворчался. Храм Вознесения в Коломенском стоит, на Патриарших чистота и благодать, на Красной площади такая демократия, что даже открыли бесплатный туалет слева у Спасской башни. Мои любимые люди как-то устроились, никто не жалуется, тем для бесед много, пока все здоровы. По крайней мере, внешне все хорошо.

А в общем, жизнь наладилась. Особенно в мае, когда на клумбах тысячи тюльпанов, когда москвички особенно красивы и приветливы, когда впереди лето и туманные мечты о прекрасном будущем.

Города

У каждого есть свои Города. Пусть даже они состоят из нескольких покосившихся домов, спрятанных среди лопухов и лебеды. Стоишь перед какой-нибудь развалюхой, уж и дом не тот, и все твои дорожки заросли, а ты не можешь двинуться с места. И вроде ты не хлюпик, не нытик, а что-то берет за душу, да так, что впору наливать!

В чужих городах, ты спокойно бродишь по площадям, любуешься пилястрами и капителями (хотя бессовестно их путаешь), восхищаешься закатами над крепостными стенами, с благоговейным непониманием смотришь на старые фрески и думаешь о веках, которые пронеслись по этим узким улочкам, гремя железом по булыжным мостовым.

Ну и пусть! Тебя не было, когда там гремело. Это все интересно, но как-то виртуально. А вот волнует тебя исчезнувшая из городского сада скамейка, где ты целовался после выпускного вечера, не понимая, что тебе разрешают гораздо больше. И еще, не зная зачем, ты ищешь хотя бы место, где стоял дом с облупленными стенами, за которыми была твоя первая отдельная квартира!

Ты пишешь такие разные строчки про чужие и свои города. Новый дом, построенный на берегу знакомой речки, и судьба соседа-пьяницы волнуют тебя гораздо больше, чем исторические страсти чужих городов.

И кажется, что в своих городах тебя мучает ностальгия по молодости и ушедшим любимым. Да, иногда это бывает, но даже когда ничего в душе не шевелится, то все равно ты пишешь так, что между строк мучительно всплывают картинки прошлого. Твоего прошлого! Даже если оно не было таким счастливым, как настоящее.

Куда нам от всего этого деться?

Коридоры

Узкий коридор, стулья вдоль стены, окно в торце, тусклый свет пыльных ламп. Душно, склочно, жалко уходящего времени. Там, за дверями, ты еще можешь потрепыхаться, погнуть пальцы, или просто попросить, обещательно смотря в глаза. Но тут, в коридоре, надо ждать. В коридоре очередь – это власть народа. Особо активных, лезущих вперед, могут и побить.

Я вдруг понял, что много лет не сидел в коридорах. Везде для ожидания были большие светлые холлы, с диванами, креслами, аквариумами, столиками с журналами. У меня был номер, и я поглядывал на табло, прикидывая сколько осталось времени, и успею ли я погулять или пообедать.

А 90% того, что я делал в казенных московских домах, можно было сделать по почте или по Интернету. Это все будет, но потом. Хорошо, что я не растерял бойцовские навыки для добывания бумажек, подписей, мест в очередях. Хотя, если честно, мне очень не хотелось это помнить.

И еще я удивлялся, что моя душа не очерствела. При общении с чиновниками я настолько входил в их положение, что готов был сам выполнять их работу.

Замоскворечье

От станции метро Третьяковка до моего дома было двадцать минут ходьбы. В этом купеческом районе я знал каждый переулок. Про многие из них можно написать рассказы, но сейчас почему-то не хочется. Нет больше моего Замоскворечья, эти рассказы повиснут в воздухе.

Продираюсь через запаркованные на Садовнической набережной машины, задыхаюсь от выхлопа на Пятницкой и Ордынке, прячу глаза от назойливой безвкусной рекламы на старых домах. Ныряю в арку моего дома на Космодамианской набережной, зная, что там чудный тихий дворик. Но нет больше того дворика, все забито машинами, вокруг незнакомые, озабоченные лица.

Меня не радуют новые дома в Замоскворечье. В большинстве своем они безвкусны и не гармонируют со старой застройкой. Еще, правда, можно постоять на горбатых мостиках над Водоотводным каналом, посмотреть на отражение луны в темной вязкой воде. Можно найти и переулок, мало тронутый временем. Меня задело другое.

У своего старого дома я вдруг понял, что забыл номер моего подъезда. Но помнил, что там жил печально известный Пеньковский. Никто, кого я спрашивал около дома, не знал историю Пеньковского. Никто также не знал, что за высоким забором во дворе находится бункер, охраняемый в 1953 году танками. Там сидел, ждал решения суда и впоследствии был расстрелян Лаврентий Берия.

Впрочем, ладно! Это дела давно минувших дней. А около дома по-прежнему зеленеют деревья, место, где стоял и был однажды угнан мой «жигуленок», теперь занято какой-то иномаркой.

Жизнь продолжается.

Грустный объектив

Чтобы я ни написал про Москву, какие бы я ни поставил фотографии, всегда найдется кто-то, кто скажет, что я все охаиваю. Я не охаиваю, мне просто бывает грустно в Москве, в Риме, в Нью Йорке, в Дели, в Миннеаполисе, в Питере. И еще в десятках других городов.

Я с болью смотрю на разрушение истории, на хамство, на непрофессионализм, на вандализм, на человеческую глупость и злобу. И не важно, в какой точке земного шара это происходит.

Одну и ту же, очень невинную фотографию можно интерпретировать по-разному.

– Ах, какой милый дворик!

– Неужели ты не нашел чего-то более значительного в таком замечательном городе?!

– А почему ты мусор фотошопом не убрал?

И так далее…

Сразу скажу, что почти все мои фотографии грустные. Такие мне фотоаппараты попадаются. По-другому они снимать не хотят! Если надо «взвейся-развейся», то это не ко мне. Я так не умею.

Жизнь в загородном доме

Обязательно нужен забор. Иначе тебя не поймут. Все проблемы с подводкой газа, дороги, электричества, воды из скважины – это твои проблемы. Они решаются с помощью чиновников, денег и бригад из дружественных стран.

Я понял, что свое в загородных домах уже отпахал. Проблемой врезки в магистральный газопровод мне заниматься больше не хочется. А ведь были времена, когда я сам делал канализацию и получал от этого огромное удовольствие. Также и с машинами. Я больше не хочу лежать на спине под машиной и менять масляный насос. У меня осталось мало времени, и я не хочу его тратить на борьбу с одуванчиками, на выращивание клубники и на выяснение с соседями судьбы пяти квадратных метров непонятно чьей земли.

Мне очень хочется выкроить неделю или две, чтобы переписать некоторые свои повести и рассказы. И написать новые. И еще подумать о науке. И еще много о чем. Но когда я об этом мечтаю, то вижу себя не в загородном доме, а под тентом на берегу большего озера, в шезлонге, с ноутбуком на коленях. Я закутался в плед, слушаю шум прибоя и думаю о судьбе своих незадачливых героев.

Или сижу около окна за деревянным столом в маленькой хижине. Окно выходит на полянку, куда днем из леса приходят олени. Вечером я зажигаю керосиновую лампу, смотрю, как луна поднимается над вершинами высоких елей, прислушиваюсь, как потрескивают в печке дрова. Пахнет свежезаваренным крепким чаем, на столе в соломенной корзинке лежат сушки с маком и куски сахара.

И никаких заборов, газовых труб, ремонта системы отопления и установки водопроводных фильтров.

Московские переулки

Еще можно побродить по старым переулкам, еще можно найти места, где отдыхает глаз и душа. Даже в центре, где построили немыслимо дорогие дома, которые попытались вписать в старый бестолковый, но такой милый московский стиль.

В Москве нет питерской строгости, Москва – город непростой, путаный, но любая попытка добавить новую путаность и архитектурный разнобой приводит к убийству московского уюта. Вдруг оказывается, что разнокалиберные и разностильные дома образовали нечто такое, что согревало сердце. И дорогой полупластиковый новострой все порушил. Сверкающие зеркальные стекла не смотрятся рядом с пыльными окнами соседних зданий.

Но кого это волнует? И кто это разрешил?

Почему не стали строить там, где километрами тянутся бетонные заборы, ограждающие полуразруху и кучи мусора. Как надо не любить старую Москву, чтобы втиснуть там блестящие уродства, навесить рекламу красивой жизни, забить все машинами и расставить сердитых охранников, намекающих, что время случайных блужданий и глазений в Москве окончилось.

В Москве наступило другое время. Время больших денег, деловых мужчин и дорогих женщин.

И еще это время – время больших проблем. Они постоянно вползают в город, вползают со всех сторон, заполняют улицы и квартиры, вселяя в жителей города страх и беспокойство. Но об этом я писать не буду. Эти проблемы сейчас во многих городах. Я лучше буду писать про любовь и нестерпимо красивое небо перед грозой.

Из Петербурга в Москву, осень 2012

Пожалуйста, когда будете читать, то помните, что я люблю все города, которые буду описывать.

Питер

Я часто слышал о людях, которые могут идти по улицам Питера и рассказывать историю каждого здания. Я представил себя в компании с таким экскурсоводом: «Посмотрите налево, это дворец Белосельских-Белозерских – изящное розовое здание работы Штакеншнайдера. А теперь быстренько смотрим направо…»

Я представил, и мне стало нехорошо.

Это терпимо, если экскурсовод – любимая женщина. Тогда ее можно взять за руку и сказать загадочно-романтичное: «А я все равно тебя люблю!» А потом долго оправдываться за «все равно», благополучно пропустив и дом графа Михаила Толстого, и «чижика-пыжика», которого, наконец, прилепили так, что украсть его можно только со всей Фонтанкой.

Я самый неблагодарный слушатель для тех, кто порывается поразить меня эрудицией.

Во-первых, я быстро устаю от любой болтовни. Особенно, если постоянно нужно кивать и хвалить собеседника.

Во-вторых, я сам люблю рассказать какую-нибудь неприличную историю, и мне не нравится, когда паузы, оставленные для моих реплик, слишком коротки.

В-третьих, я не верю сказанному. В последнее время я перестал верить и написанному, но об этом потом. Моя первая жена говорила, что до свадьбы я всегда говорил уверенно и знал все обо всем. После свадьбы я стал осторожнее, и хоть продолжал говорить уверенно, но стал добавлять, что возможны и другие варианты.

Намекнуть эрудиту на возможность существования других вариантов, это тоже самое, что усомниться и покуситься на святое, на что тебе, простому смертному, и смотреть-то не положено!

И еще. Мне трудно представить себе людей, которым одинаково интересно, что происходило 11 марта 1801 года в Павловском замке и как выдавали пропуска гостям Анны Ахматовой, которая жила на территории секретного института и у нее был пропуск с указанием должности «Жилец». Если тебя сегодня интересует Павел Первый, то надо временно оставить Анну Ахматову в покое.

И время…

Я сделал открытие, что зимой по утрам в этом таинственном городе время идет очень быстро. День вообще пролетает незаметно, а потом начинается бесконечный вечер.

Выпил ты утром кофе, посмотрел сквозь окно на низкие ноябрьские облака, прислушался к шуму большого города и глянул на часы. Лучше бы ты этого не делал! Куда исчезает время, когда его и так мало? Ты достаешь карту Питера и ладонью прикрываешь места, куда уже не попадешь. Ладоней не хватает. Ты выходишь на улицу и идешь так, как летят перелетные птицы. Где-то внутри у тебя компас и твердое убеждение, что сегодня попадешь туда, где тебе станет тепло и хорошо.

Но это будет потом. А пока ты идешь по стылым тротуарам, трогаешь холодные черные решетки и смотришь на неброские краски домов над Мойкой, над Фонтанкой, над каналом Грибоедова…

На канале Грибоедова заходишь в казенный дом, чтобы распечатать электронный билет на поезд, который унесет тебя из этого холодного чуда. Номера билета у тебя с собой нет, ты наивно суешь в справочное окошко паспорт, чтобы тебя нашли в компьютере и сказали номер. С таким же успехом ты мог сунуть в окошко бутерброд с колбасой. Компьютер РЖД надежно хранит свои тайны.

Неотвратимо приближается время обеда. Находишь пирожковую кофейню и по ценам понимаешь, что случайно попал в очень значительное место. У окна свободно. Ты сидишь, ждешь официантку и смотришь на Казанский собор. Полное чувство нереальности, которое усиливается, когда приносят пирожки и кофе, пролив его из бокала на блюдце с красивой салфеткой. Потом к тебе подходят две красивые девушки и просят выйти вон. Оказывается, ты заслонял собой ракурс, а им надо было взять друг у друга интервью. Ты думаешь, что неплохо бы и у тебя взять интервью под рюмочку коньяка, но ты чужой на этом празднике молодой жизни. Пока тебе надо стоять грустным столбом у стенки и ждать, когда девушки нащебечутся за столом, где остывает твой кофе.

У Казанского собора много верующих. Они долго размашисто крестятся, а потом, отпихивая меня локтями, пробираются в переполненный храм. Внутри тепло, поет невидимый хор, горят свечи, атмосфера грустного праздника.

Казанский собор в Питере – это нечто уникальное. Он должен был напоминать собор Святого Петра в Риме с его знаменитой площадью. Почему православная церковь должна напоминать центр католицизма? Много загадок было в умах градостроителей.

Но получилось красиво! Мне нравится это собор. И я доволен, что Михаил Кутузов покоится в его стенах. Я, наконец-то, добрался до знаменитых северных ворот – это копия барельефов Жиберти «Врата рая», украшающих баптистерию кафедрального собора во Флоренции. Почему мне было важно найти эти ворота? Наверное потому, что во Флоренции я был больше озабочен поиском интернет-кафе и куртки из тонкой кожи, а «Врата Рая» промелькнули перед глазами быстро, оставив в памяти черный квадрат, который я решил заполнить позже.

Разочарование? Да, конечно! Какой русский человек не найдет повод, чтобы разочароваться в чем-либо. Мое разочарование, к счастью, было мимолетным. Не смог я подойти к северным воротам. И к колоннам не смог подойти из-за ограждения. Почему? А чтобы не писали там ничего! Даже Медного Всадника огородили забором. А то напишут около задницы медного коня «Ося и Киса были здесь», а ты потом гадай, что это значит?

На Дворцовой площади было пустынно и как-то малопразднично. Туристы проходили ее быстро, но успевали сфотографировать Александрийский столп на фоне башенных кранов. Я сделал грустный снимок без столпа, предвидя, что меня заругают за искажение величественности и полного отсутствия благоговения. Но я по-другому не умею.

Стрелка Васильевского острова. Уже это словосочетание заставляет сердце биться, а душе требуется глоток горячительного. Как будто и нет ничего интересного. Серая вода, бегущие на север низкие тучи, мокрый ветер, салатовая линия Зимнего, шпиль Петропавловки, красные носы у невест в белых платьях, веселые гости, незаметно наливающие жениху, медведь с огромными когтями и с замотанной мордой, морячок в черном бушлате, рядом с самодельной пушкой на колесах от сенокосилки. С медведем и морячком можно сфотографироваться. А можно отвернуться от бесконечной Невы, натянуть капюшон, чтобы стало тепло и уютно, смотреть на здание биржи, не обращая внимания на надоедливые капли дождя.

Я никогда не был за зданием биржи. И не знал, что там нет людей. Нет невест, нет туристов с фотоаппаратами, нет даже дорожных рабочих, которые, казалось, были везде. Там тихие улицы, которые называются линиями. Там университет, ботанический сад, там спокойно и прекрасно. Немного дальше дворец Александра Меншикова.

Как непрост был Александр! Готовый, не задумываясь, отдать жизнь за царя, он же был главным вором в государстве. Выйдя из ниоткуда, он стал незаменимым. Он окружал себя роскошью, как все, кого в детстве обижала судьба. И ему все прощали. Прощали потому, что он умел быть другом и умел работать.

В этом дворце до революции было кадетское училище, где учился Александр Суворов. Потом центральные залы закрыли, а на задворках разместилась военная академия тыла и транспорта. Я пишу это со слов женщины, которая сидела в дальнем зале дворца и была единственной, кто не шипел на меня, увидев фотоаппарат, и не удивлялся моего желания перешагивать через ленточки, чтобы, например, проверить качество матраса на кровати хозяина дворца. Она была чудесной, искренне хотела, чтобы любой, кто вошел в ее зал, узнал хоть малую толику того, что знала она.

Не буду описывать дворец подробно. Кому интересно – посмотрите в Гугле. Я только скажу, что после него можно было оканчивать прогулку.

Это для того, чтобы не расплескать то неуловимое, что связывает всех нас с далекими годами, когда синяя голландская плитка считалась верхом изысканности и ею украшались спальни.

Потом я подошел к каменным сфинксам. Копия одного из них с длинным затейливым хвостом стоит сейчас у меня на письменном столе. У первого реального сфинкса хвост был обломан. На хвост второго я смотреть не стал. Наверное, от отсутствия храбрости. А вдруг и он обломан? Тогда у меня на столе стоит нечто неправдоподобное.

И еще туда приезжали свадьбы. Женихи были немного помятые, а невесты неидеально красивые. Но все мы немного помятые и неидеально красивые. «Фотошоп исправит!» – говорят профи-фотографы. Это всегда звучит оптимистично.

Павловский дворец = Михайловский замок = Инженерный замок.

Александр Первый сбежал их этого мрачного дворца после убийства отца. А Павел сбежал из Зимнего, чтобы быть подальше от порядков своей матери – Екатерины Великой.

В Павловском дворце все странно, мало приспособлено для веселой мирной жизни. Огромные комнаты, огромные портреты царей, огромные окна, огромные лестницы. Там хочется прислониться к стенке и стоять в раздумьях. Когда я был молодой и глупый, то хотел написать смешной роман про реформы Павла и про его нелепые увлечения. Потом понял, что это был глубокий и несчастный человек. С большими странностями, но хотевший многое изменить к лучшему в своей стране.

Однако не получилось. И стоит его дворец-замок, где по ночам гуляет тень убитого Великого магистра Мальтийского ордена со свечой в руке.

А потом настал бесконечный питерский вечер. Для меня немного грустный и волнующий.

В этот вечер с перрона московского вокзала уходил поезд в город моего детства.