Читать книгу "Российские этюды"

Самолет Нью-Йорк – Москва

Мне еще ни разу не удалось что-либо записать во время полета над океаном. В разрывах облаков зимний океан выглядит устрашающе. Бесконечная серая вода, волны… Почему-то начинаешь думать о бренности всего живого. Писать про это нельзя. Это портит аппетит и читающим и пишущим.

От горестных мыслей спасают соседи. Мне не повезло. От своей соседки я узнал только, что москвичи злыдни, что цены на ипотеку и общественный транспорт завышены, что нарезки в продовольственных магазинах лучше не покупать, но все равно надо жить в Москве, потому что хорошей работы нигде больше не найти.

В Москве меня никто не встречал. Я спросил у какого-то американца, где тут скоростная электричка от Шереметьева до центра города, он показал, и я не спеша отправился навстречу приключениям.

Бытие определяет

Путь на электричку шел по новым корпусам аэропорта. От старенького Шереметьева, построенного к Олимпиаде-80, не осталось и следа. Вокруг было богато. Все время хотелось остановиться, вытереть пыль с ботинок или хотя бы причесаться. И вообще, по этим коридорам хотелось идти в белой рубашке с галстуком, держа под руку блондинку на десятисантиметровых каблуках. И чтобы от тебя пахло, как «от Гучи», а не как после семнадцати часов в самолетах и аэропортах.

– Ты что, на электричку идешь? – остановил меня мужчина с табличкой на шее и с планшетом в руках. – Вот эту ты пропустил, – он показал мне расписание, – следующая через сорок минут. А я тебя домчу за сорок минут. Пробок нет, смотри карту.

Он поводил пальцем по экрану и там появилась жизнерадостная карта дорог Москвы. Без пробок.

Я не хотел смотреть на карту. Я хотел не спеша ехать в электричке, дремать и поглядывать в окно. И чтобы меня никто не трогал.

– Ты сэкономишь совсем ничего, а у меня скорость и комфорт. Я таксист официальный, вот табличка.

Таких табличек я мог настрогать на компьютере штук сто за десять минут. Я покачал головой и продолжил свой путь.

Зал ожидания состоял из ряда мягких кресел напротив нескольких кафе. Рядом села умопомрачительная брюнетка и стала листать глянцевый журнал. Я был явно лишним на этом празднике ожидания электрички. Проходящие молодые люди были раскованы, чрезвычайно вежливы, хорошо одеты и хорошо пахли.

– А где же те, кто выпивал двадцать лет назад? – подумал я. – Неужели мы, потерянное поколение, все вымерли среди такой красоты бытия?

Но нет, нас так просто не возьмешь! Из-за угла показалась группа суровых мужчин выше среднего возраста в темно-зеленых спецовках, глаза бесцветны, а красноватые носы немного набухли.

– Ну, слава Богу, наши люди! – подумал я. Мне стало комфортно и местами даже уютно.

Я с теплотой смотрел на мужчин, но тут они, как по команде, достали из карманов айфоны и стали водить пальцами по экранам. Брюнетка, сидящая рядом, скосила на меня огромный зеленый глаз, тоже достала из сумочки айфон и стала в него тыкать огромным ногтем.

Я задумался, чтобы мне такое вытащить из кармана. Там лежал завернутый в салфетку кусок сыра, который я забыл выкинуть в урну. Еще там лежали перчатки с дыркой на пальце и лыжная шапочка. Ничем этим я решил окружающий мир не удивлять.

– Зато я знаю, как решать дифференциальные уравнения! – подумал я и задремал.

Электричка в прошлое

Это была не электричка. Это было нечто такое, чего я не видел ни в Европе, ни в Америке. Пустые вагоны, мягкие красные кресла, огромные окна, ковры, чистота. Мне опять захотелось вытереть ботинки и надеть белую рубашку.

И еще – тишина. Электричка неслышно неслась сквозь подмосковную зиму, мимо серых заборов с граффити и с колючей проволокой наверху, мимо заснеженных дорог, мимо деревьев и кустов, растопыривших голые ветки. Промелькнули платформы «Водники» «Долгопрудная»… Слева знакомые березовые рощи, такие таинственные в весенние лунные ночи (молчи, грусть, молчи!), справа мое физтеховское общежитие. Серый кирпич, большие окна, я сразу нахожу свое и…

О, девушки СССР! На какие подвиги вы были готовы ради любви!

Я собирался с двумя друзьями искать золото на Южном Урале. Я – командор, целыми днями копировал карты, изучал маршруты, готовил снаряжение. Два других золотоискателя долго спали в общежитии, потом бродили по Москве, пытаясь познакомиться с девушками. Золото-золотом, а зачем время терять? И вот – удача! Две красавицы согласились провести с ними романтичный вечер, переходящий в ночь африканских страстей. Они даже согласились поехать в Долгопрудный. Даже на последней электричке, понимая, что этим они переходят некий Рубикон. Но они не знали, что их ждет на другой стороне этого Рубикона!

Общежитие для приема гостей закрывалось в одиннадцать вечера. Попытка провести девушек под предлогом, что двоюродные сестры приехали, вызвал у вахтерши смех и обещание вызвать милицию, написать докладную в деканат и сделать все, чтобы золотоискателей выгнали из института.

Но надо знать мою команду. Им покорялись суровые обледенелые вершины Кавказа, а тут – вахтерша!

– Идите вокруг здания и стойте под окнами, – сказали золотоискатели девушкам.

Девушки ушли, а искатели приключений бросились на третий этаж, где в коридоре лежали обрезки железных водопроводных труб, которые оставили строители после ремонта туалетов. Две бухты альпинисткой капроновой веревки, выдерживающей автомобиль «жигули», лежали у золотоискателей под кроватью. Из труб и веревки опытные мужские руки стали сооружать подобие лестницы, по которой должны были подняться терпеливые красавицы, ожидающие вина и других развлечений.

Развлечения начались первыми.

Представьте теплую июльскую ночь. На бархатном небе сияют звезды, теплый ветерок приносит запах мусорных баков, стоящих около угла здания. Тихо так, что слышно, как бьются молодые сердца мужчин, осторожно несущих к открытому окну трубы, обвязанные веревкой. Вот они уже около окна, вот уже видны поблескивающие от нетерпения женские глаза, вот трубы просовываются в открытую створку, и тут…

Грохот десятка железных труб, упавших на асфальтовую дорожку под окнами, был слышен за километры!

А город подумал,

А город подумал,

А город подумал,

Ученья идут…

Потом город Долгопрудный долго обсуждал, что произошло около физтеха. Говорили, что взорвалась какая-то установка, что два трупа в городском морге после падения лестницы встали со своих полок и куда-то ушли, что перестали заикаться двое подростков и начали заикаться тридцать взрослых. Говорили даже, что вахтерша нашего общежития теперь пускает всех в любое время.

Да мало ли что говорили…

Но вот промелькнули другие корпуса общежитий, неслышно скользнула за окном платформа «Новодачная», ушли воспоминания. Приближался Белорусский вокзал.

А там были новые воспоминания.

Ох, охрана

На платформе около забора стояли два охранника. Было непонятно – они охраняют забор от меня или меня от террористов. Вид у них был очень серьезный. Я не люблю серьезных людей. Они придумывают проблемы там, где их нет. Я подошел к одному, чтобы спросить про такси. Он отвернулся, достал рацию и начал бормотать:

– Первый, первый, я пятый…

Детские игры взрослых мужчин.

По-настоящему вокзалы могут охранять только люди, неотличимые от обычных пассажиров.

Белорусский вокзал и другие

Я заглянул в здание вокзала, в вестибюль метро и понял, что не в той кондиции, чтобы мне там было хорошо. Есть казенные дома, где можно сидеть с чашкой кофе, и тебе там замечательно. Я такие заведения не очень люблю. Они для гурманов, эстетов, бездельников, очень творческих людей и усталых туристов. Есть заведения, где хорошо становится после двойного наката по сто грамм. Это мне нравится. Люди там незатейливы, открыты, ругают власть, начальство, погоду, но умеют радоваться мелочам и любят собеседников, пока им не противоречат. Но самые лучшие заведения, где хорошо становится после нескольких глотков светлого холодного пива. Звуки приглушаются, набегают мысли, которые хочется думать, все люди становятся милыми и красивыми.

Белорусский вокзал относится ко второй категории, а Шереметьево к первой, как бы ни старались там напоить пивом. Забегая вперед, скажу, что в печальный день отлета я взял в Шереметьево пиво и еще что-то. Пиво называлось «Сибирская Корона». Я его уже брал в разных ресторанах Москвы и даже начал к нему привыкать. Но в Шереметьево я оставил недопитыми половину кружки. Не тянет Шереметьево на третью категорию!

Такси и таксисты

– Командир, мне до ВДНХ.

Командир – это самый главный среди кучки немолодых мужиков с цепкими глазами. Он рассматривает наклейки на моем чемодане и, не вынимая сигареты изо рта, тихо цедит:

– За тыщу отвезем.

Я работал таксистом и знаю все ухватки.

– За тыщу я пешком дойду, за пятьсот поедем?

– Поедем, раз такой умный.

– Тогда я за четыреста пойду искать.

– Не ищи! Эй, мужики, за четыре сотни кто на ВДНХ сгоняет?

Мой чемодан подхватывает мужичок в серой куртке с маленьким морщинистым лицом. Его машина без счетчика – это бомбила.

– Много командиру отстегиваешь?

– Лучше не спрашивай, а то я нервно буду ехать. Вот раньше я в «Краснодаре», магазин такой, работал. Всегда сыт, каждый вечер выпивал, днем в кабине мог подремать. А тут по 16 часов за рулем, в пробках нанюхаешься, к вечеру не то что выпить, жить не хочется. Но деньги хорошие.

Когда я так зарабатывал, то почти всё заработанное уходило на запчасти к моим «жигулям». Мужичок ведет свой «фольксваген» мастерски. Я могу расслабиться и смотреть в окно. Зимой Москва серая и неприветливая. Я люблю летнюю Москву. Летом все люди открыты, расслаблены, улыбаются. Особенно в районах, где мало приезжих. Зимой все спрятались в меховые воротники, закрылись капюшонами. В капюшоны просунуты руки с телефонами, глаза прикрыты, холодные губы что-то шепчут в микрофоны трубок. Холодные неприветливые здания, люди в домиках своей одежды, замкнутые в своих проблемах.

Зеркало

Я хожу по квартире и восхищенно цокаю языком. Дочка сделала ремонт, я перестал узнавать свое жилье. На полу серая теплая плитка, порсторно, кажется, что даже туалет стал выше и шире. В ванной комнате вместо ванны – душевая кабина. Дочка, как и я, ценит свое время и в ванне не отмокает. Стиральная машина стоит в углу, ее почти не видно. Я смотрю вокруг и пытаюсь найти хоть что-то из моей прежней жизни.

– Пап, ты что! Вот табуретки, они еще с Ленинского проспекта. Комод – это с набережной Максима Горького. И еще твое зеркало.

Зеркало висит в прихожей. Был такой период, когда кооперативы делали огромные зеркала в вычурных тяжелых рамах с завитушками. Комод был из 19-го века и тоже был с завитушками. Зеркало и комод подошли друг к другу и стали жить рядом. В зеркале долго отражался вечно усталый парень в черной короткой кожаной куртке, сером свитере и черных джинсах. Иногда в зеркале можно было увидеть гостей. В прихожей всегда романтический полумрак, и гости казались в зеркале необычайно красивыми и даже загадочными.

Сейчас зеркало было покрыто толстым слоем пыли после ремонта.

– Я вытру? – спросил я.

– Не надо! – попросила дочка. – Потерпи десять дней, пока тут будешь жить.

Она накормила меня щами, показала, где находится курица с картошкой, горделиво продемонстрировала забитый холодильник, дала мне сотовый, пожелала веселиться и уехала. Я остался один на десять дней.

Я побродил по квартире и опять подошел к зеркалу. Оно и раньше было необычным. Я помню, что продавец, помогая запихнуть его в машину, сказал, что оно принесет мне счастье.

– Это зеркало показывает только хорошее и красивое, – сказал он.

– А если туда посмотрит плохой человек? – спросил я его.

– Тогда там будет пустое место, – сказал он.

Все мои гости были хорошими людьми. Зеркало их омолаживало и делало красивее. Сейчас, сквозь слой пыли, можно было разглядеть усталого небритого мужчину с изрядно поседевшими волосами. Я подошел поближе и увидел в зеркале, что в комнате кто-то сидит в кресле. Я повернулся – в кресле никого не было!

Я знал такое свойство зеркала. Хорошие люди, уходя из моей квартиры, оставляли в зеркале свои отражения. Просто так, чтобы мне не было одиноко.

Сломан кодовый замок

Мне нравится, когда не работает кодовый замок у нас в подъезде. Запомнить четыре цифры я не могу и приходится изучать, какие кнопки на замке самые блестящие, самые нажимаемые. Потом путем несложного перебора пары комбинаций цифры всплывают в памяти. Вернее, их помнят пальцы. Голова не помнит ничего.

Неработающий замок нравится и местным бомжам. У нас, наверное, лестницы мягкие. Сегодня один бомж проспал на ступеньках всю ночь и еще полдня.

А я полночи смотрю в потолок и думаю о вечном. Вернее, пытаюсь думать об этом.

А думаю о женщинах.

Это приятнее!

Геннадий Шпаликов

ВГИК находится неподалеку от моего дома. При входе во ВГИК трое великих смотрят в разные стороны и думают о своем. Один из них – Шпаликов.

В 27 лет Геннадий Шпаликов написал сценарий одного из лучших наших фильмов – «Я шагаю по Москве». Слова к одноименной песне – тоже его. Слава, деньги, красавица жена, дочка… В 37 лет он кончает жизнь самоубийством.

Ангел-хранитель ушел от него, решив, что он выполнил свое предназначение?

Другие похитрее будут. Ни хрена не делают, и ангелам приходится долгие годы ждать, когда, наконец, они возглавят армию или напишут «Анну Каренину».

А они пьют и не пишут.

А ангелы все ждут и ждут.

КПСС

Так назывался пивной ресторан около ВГИКа. КПСС – это Коммунистическая Партия Советского Союза. Это для тех, кто не знает. Советский Союз – это была страна, за которую люди отдавали жизни.

Я верил в романтику комсомольских строек и хотел уехать в Сибирь. Так сделал мой брат. И длинный рубль был не главным мотивом его поступка. Но я знаю людей, у которых были расстреляны почти все члены семьи. Практически ни за что! Партия и тут и там приложила руку.

Можно эту партию любить. Можно эту партию ругать. Можно эту партию ненавидеть. Но нельзя над ней смеяться.

И не надо открывать рестораны с таким названием. У нас было прошлое, и пусть оно будет таким, каким оно было. А не источником пьяных шуток.

Я все время читал твое письмо

Мы с дочками в музее Маяковского на Мясницкой. Около здания ФСБ. Это рабочий кабинет поэта. Знаменитая комната, где

Грудой дел, суматохой явлений

День отошел, постепенно стемнев.

Двое в комнате. Я и Ленин —

Фотографией на белой стене.

Квартира около Таганки не удостоилась быть музеем. Там сейчас какой-то офис.

В этот музей не стоит ходить, если вы не умеете любить.

Это я так думаю.

А если умеете, то вы будете стоять и перечитывать простые строчки: «Отныне меня никто не сможет упрекнуть, что мало читаю. Я все время читал твое письмо».

И еще строка из последнего письма Маяковского: «Лиля – люби меня».

Без восклицательного знака.

Там еще можно много чего посмотреть. И про футуристов, и про Первую Мировую Войну, и про революцию, и про окна РОСТА, и про семью Бриков, и про театр…

Но, главное – не забудьте эти строки.

Такой большой и сильный человек.

Такой нежный и слабый.

И всё в одном.

Манежная площадь

Я не люблю современную Манежную площадь.

Раньше я любил ее открытость. А теперь она вся в дешевых побрякушках и пирсинге. И еще как будто чем-то намазана.

Но меня никто не спрашивал о ее судьбе. Просто сделали и все. Не нравится – уходи!

Так все чаще и чаще.

У меня все меньше сил что-то изменить. Осталось последнее оружие – уйти и забыть. И помнить то, что было. Так уходят от женщин, которые стали чужими и которых уже не изменить. Женщин вообще невозможно изменить. Их можно любить или уйти, если не любишь.

Ты вырываешь листок из блокнота с ее телефоном, комкаешь, бросаешь на землю и уходишь. А потом возвращаешься, находишь этот листок, разглаживаешь и прячешь в карман.

Да, настоящего нет и будущего не будет. Но есть прошлое, которое нельзя выбрасывать.

Собакина башня

Эту кремлевскую башню еще зовут Угловой или Арсенальной. Стоил ее итальянец Солари. В моей жизни эта башня была самой главной. Я делал диплом и приезжал в один из академических институтов сначала на метро до станции «Проспект Маркса» (сейчас «Охотный ряд»), выходил к гостинице Националь и ждал 111-го автобуса. Флюгер на Собакиной башне показывал, будет ли мне удача. Если он смотрел вправо, в сторону института, то все было хорошо. А если влево, то я ожидал всяких пакостей.

Это было время, когда «Понедельник начинался в субботу». Было счастьем оформить пропуск на работу в вечернее время и в выходные дни. А когда пропуска не было, то мы закрывались в своей подвальной комнате, закрывали тряпками щели вокруг двери и работали всю ночь. Вместо того, чтобы любить молодых красивых женщин, мы смотрели на экраны осциллографов, наливали в колбы кипящий жидкий азот, нажимали кнопки на допотопных компьютерах и строили графики.

В этот приезд я был в моем институте. Там я встретил Сашу – он работал в соседней лаборатории. Саша был грустный, но узнаваемый.

– Понедельник давно не начинается в субботу, – сказал он. – Понедельник начинается часов в одиннадцать и продолжается до обеда.

– А в обед начинается вторник? – спросил я.

– В обед начинается безвременье, – сказал Саша. – Вторник начинается во вторник. И тоже в одиннадцать утра.

Выставка в Манеже

В Манеже была фотовыставка.

– Многие твои фото лучше, – сказали мне.

После таких слов я не мог туда не пойти.

Это была странная выставка. Я с ужасом смотрел на серию фотографий, изображающую арест какого-то алкоголика. И еще на серию фото каких-то скучных мостов. Было чувство, что там собрали работы любителей, которые начали изучать фотографию, но бросили занятия где-то посредине обучения.

По залам ходили влюбленные и приезжие. Наверное, чтобы согреться.

Моссельпром

Многие слышали слова Маяковского: «Нигде кроме, как в Моссельпроме!»

Но не все знают, что это здание сохранилось. Его можно увидеть в начале Нового Арбата – надо подойти к месту, где кончается Воздвиженка и повернуть голову направо. Я не буду занудно описывать – кто строил, кто перестраивал. Скажу только, что строили русские. Никаких итальянцев не было.

Когда там располагался Моссельпром, то весь дом был в рекламе. Слоган Маяковского был самым известным. А еще там висела реклама папирос «Герцоговина Флор». Их курил Сталин. Великий и ужасный. Убивший миллионы, но создавший тяжелую промышленность и советскую техническую науку.

Я не пишу про политику, но иногда хочется. Сейчас я хотел написать про промышленность и науку, но вовремя себя одернул. Я лучше напишу, что на здании Моссельпрома еще рекламировали пиво «Друг желудка». Для меня «Друг желудка» является другом только в путешествиях.

В обычной жизни мы не дружим. Странная у нас дружба.

Симеоновская церковь

Это чудо было и в советские времена. Маленькая красавица стояла около серых уродин Нового Арбата, сверкала голубыми куполами. Ее окружал ярко-зеленый газон, и фотографы приезжали ее увековечивать. Типа, старое (церковь) и новое (панельные кошмарища на заднем плане). Кресты у Симеоновской церкви были спилены, а внутри было что-то вроде живого уголка. Воняло от этого уголка ужасно.

Пришел капитализм, кресты вернули, купола покрасили в зеленый цвет. Из последних событий – тут в 2005 году, на 30 году семейной жизни, венчался Николай Карачевцев.

А мне важно знать, что священник этой церкви причащал умирающего Гоголя и слышал его последние слова про лестницу, которую надо подать. Если идти дальше и перед кинотеатром «Октябрь» свернуть в тихий переулок, то через сотню метров вы увидите памятник Марине Цветаевой. Она приложила руки ко лбу и о чем-то думает. А рядом ее квартира, где она прожила до 1922 года.

Квартира Марины

Странный музей Марины Цветаевой в Борисоглебском переулке.

Это квартира, где она жила с 1914 по 1922 годы. Из нее она уехала в Прагу, в этой квартире родилась и умерла ее вторая дочка, тут в ужасные зимы после революции она рубила мебель и жгла ее в печке-буржуйке, установленной в камине.

Несколько лет в этой квартире мысли Марины были о Софии Парнок. И тут ее мысли снова вернулись к мужу Сергею Эфрону. Все прощавшему Сергею.

Ее муж… Красивый мальчик с темными глазами и пухлыми губами. Таким мальчикам утром надо говорить, чем он будет сегодня заниматься и проверять, как он укутал шею шарфом, выходя на улицу. Я не буду писать про его странную жизнь в эмиграции, про его связь с НКВД. Я верю, что его завербовали в Париже. Таких вербуют легко. Мне только жаль, что этого большого ребенка «кинули» и на всякий случай расстреляли в 1941 году.

А Марина тянула жуткую ношу. Дети, муж, как еще один ребенок, безденежье до слез, до отчаяния. Возвращение на родину с пониманием, что там ничего хорошего не будет. Абсолютное отсутствие звездности. Она была готова работать посудомойкой, чтобы прокормить семью. Перед Мариной надо преклонить голову.

Обычно в музеях сидят зловредины, которые тщательно контролируют все твои движения. В этом музее я входил в комнаты, и смотрительницы оттуда исчезали, чтобы мне не мешать. За рабочим столом Марины две женщины собрались попить чайку. Я хотел щелкнуть эту идиллию, но они мгновенно исчезли, как тени в ночи.

Мне удалось поймать одну из них и спросить, где находилась спальня Марины и Сергея. Смотрительница оглянулась, зачем-то внимательно посмотрела в зеркало и прошептала мне в ухо.

– Вы знаете, что раньше муж и жена спали в разных комнатах?

Я с умным видом кивнул и приготовился узнать страшную тайну.

– Так вот, – продолжила смотрительница. – Они спали каждый в своем кабинете! И иногда…

Тут она еще раз оглянулась и опять скосила глаза на зеркало.

– … и иногда они ходили друг к другу в гости!

Тайна появления маленькой Иришки была открыта.