Читать книгу "Российские этюды"

Город детства

Я не буду называть этот город. Кто знает меня, тот догадается о каком городе между Москвой и Питером идет речь. Это важно только для меня. А так, это город похож на тысячи других, где нет больших денег. Где было все поделено между 12-ю группировками, которым не было дела до благоустройства.

А сейчас… нет финансирования?.. желания? Или просто некому?

Кому повезло, тот работает от зари до зари. Кому повезло меньше, тот работает за сотни километров от дома. А кто-то сидит дома и смотрит в окно. Как писал Олег Поплаухин – работа есть всегда, но не за всякую платят.

Ладно, я по порядку.

Ночной перрон

Родственники меня не встречали.

Они всегда были небогаты, и автомобиль считался даже не роскошью, а рассматривался где-то на уровне личного самолета или паровоза.

Вот мотоцикл с коляской, помнивший живыми всех большевиков, – это было нормально.

Об этом без страха можно было мечтать, сидя на скамейке в полисаднике.

Я приехал в два ночи. Стоя в тамбуре, я представлял, как романтично покачу свой суперлегкий чемоданчик по ночному перрону. Светит половинка луны, в морозном небе мерцают звезды, качаются фонари, на перроне трещины, на которых стучат колесики.

Поезд остановился, проводница открыла дверь, посмотрела на мои начищенные сапоги, что-то дернула, это что-то лязгнуло, и я пошел вперед и вниз. Вскоре показалась земля, пахнущая креозотом и человеческим теплом.

– Не туда! – крикнула мне проводница, когда я побрел в сторону Питера. – Ты давай вперед, там лесенка и люди.

У забора лежало темное и страшное. Я присмотрелся, понял, что кучей тряпок и битых бутылок меня не испугаешь, и пошел вперед.

Мечты сбываются. Поднявшись по лесенке, я вышел на перрон и покатил свой чемоданчик, который исправно стучал колесами на всех трещинах. Светила луна, сияли звезды, горели фонари, слегка отражавшиеся в глазах сержанта полиции, провожавшего меня из темноты добрым взглядом.

Внутри вокзала громоздилась черная лестница, ведущая к переходу на другую платформу. Это лестницу я помнил и боялся с детства. И вообще, вокзал в этом городе не перестраивался со времен Николая Первого.

На лестнице было людно. Там ходили мужчины и даже одна женщина, за которой увязался привокзальный пес, учуявший что-то съестное в ее чемодане. У выхода в город стояли два охранника. Казалось, что они охраняют город от непрошеных гостей.

Такси

В город можно было выйти только через рамку металлоискателя. Когда я шагнул к двери, рамка оглушительно зазвенела.

– Что делать? – спросил я у заспанного охранника.

– Иди отсюда! – поприветствовал он меня.

– А такси я найду? – спросил я.

– Ищи! – посоветовал он, и я вышел на площадь.

На площади стояли три машины.

– Работаешь? – спросил я у шофера, который с трудом помещался в пространстве между рулем и спинкой сиденья.

– Жду, не видишь, что ли? – сказал он и кивком вежливо послал меня к третьей машине, которая стыдливо пряталась в тени магазинчика.

– Поедем? – спросил я худощавого парня, вышедшего из машины, чтобы помочь поставить чемодан в багажник.

– Сто пятьдесят! – сказал парень, узнав адрес.

– Так это в два раза дороже чем от Пулково до центра Питера! – удивился я.

– Рублей! – сказал парень, и мы поехали.

Андрей

Я намеренно исказил имя водителя. Так, на всякий случай. Мы ехали по странным улицам, напоминавшим мое детство. Только все было хуже. Покосившиеся избы-пятистенки, разбитые дороги, лужи, дома с черными окнами без стекол, сломанные заборы, пятиэтажки, исписанные словами о любви… На одной улице я заметил странную парочку в спортивных штанах и черных кожаных куртках. Казалось, что я снова попал в девяностые годы.

Андрей включил музыку. Кто-то пел на английском языке о том, что надо быстрее ездить на машине, а то жизнь проходит мимо. Потом этот же мужик запел о неразделенной любви.

«Нам бы его проблемы!» – подумал я, наблюдая, как «девятка» Андрея пытается вылезти из очередной ямы на дороге. Но песни отвлекали внимание от разрухи, которая то появлялась, то исчезала в свете фар. Музыка утверждала, что где-то есть другой мир, где измена любимой является главной проблемой в жизни мужчины.

– Ты не поможешь завтра и послезавтра? – спросил я Андрея, когда мы приехали. – Мне надо в разные места… Ты бы дал мне свою визитку, я буду тебе звонить.

– Визитка… – протянул Андрей. – Была у меня такая лет десять назад. Запомни телефон так, без визитки, я приеду в любую точку города в течение пятнадцати минут.

– А вдруг ты будешь занят? – спросил я.

– Не буду, – сказал Андрей.

– Понятно… а вообще, где народ тут работает? Раньше тут были текстильные фабрики, стекольный завод, лесопильный…

– Всё, кроме лесопильного распилено и продано, – объяснил мне Андрей. – Ты черные окна в зданиях видел?

Я кивнул.

– Кому повезло, тот или торгует или в Москву на работу мотается.

– Но ведь до Москвы…

– Я знаю, – сказал Андрей. – Я знаю, сколько до Москвы. Короче, звони мне в любое время суток.

Дом детства

Прошла ночь и прошло утро.

– Вот твой дом! – сказал Андрей и остановил машину.

Я вышел и стал смотреть на зеленый, довольно крепкий дом. Три окна на фасаде, дверь на лестницу под маленьким навесом, высокий глухой забор с воротами, палисадник… Все, как в детстве. Только крыша покрыта шифером, а не деревянной дранкой. И еще на стене притулилась небольшая спутниковая тарелка.

Я стоял и не видел ничего, кроме окон, за которыми происходило столько важных детских событий. Вот за тем окном я научился стрелять из дедушкиной винтовки Мосина, образца 1891 года. Вон за тем окном, я делал кукольный театр в почтовом ящике. А за тем окном я сидел и мечтал стать астрономом.

– Ты чо? – прервал мои воспоминания пухлый парень, вышедший на улицу. Ему было лет тридцать. Футболка, вытянутые на коленях трикотажные брюки, романтичная небритость и насупленный взгляд.

– Это мой дом, – сказал я и неосторожно показал на дом, из которого вышел парень. – Я тут родился.

– И чо? – флегматично поинтересовался парень.

Я начал рассказывать, как был устроен дом много лет назад. Когда я дошел до печек, то парень даже оживился.

– Ну, ты даешь! – сказал он. – Ты вообще про газ-то слышал?

– Понятно, – сказал я. – А ты мне разрешишь войти в дом?

– Ну, ты, блин, ваще! – сказал парень. – Тоже мне, «мой дом». А как ты докажешь, что это твой дом? А может ты ваще преступник и твое место…

– Я не преступник, – сказал я. – Спи спокойно.

Я сделал снимок и пошел по улице. Я узнавал все дома. Вот дом бабы Дуни, которая так и не помирилась с бабушкой из-за неразрешимых проблем с ремонтом общего забора. Вот дом, где жил Жека, мой учитель жизни, вот дом, где жил Серега, который пытался сделать из меня вратаря в футбольной команде лесопильного завода. А тут стоял двухэтажный дом, который напоминал контору местного совхоза, но там жили люди, не обращавшие внимания на сенокосилки, ржавевшие у его стен. Сейчас дом развалился, и я полез внутрь. Кучи гнилых досок, облупленная раковина, фанерная тумбочка, битый кирпич, бурьян вперемежку с колючими кустами, пыльные бутылки, ржавые консервные банки. Я поднял одну из них. Она была из моего детства: сухие сливки, министерство мясной и молочной промышленности СССР. Была такая страна, были такие сливки.

Речка

Я шел по дороге, где раньше стояла разнообразная сломанная сельскохозяйственная техника. Мы с пацанами ее усердно доламывали, потому что нам нужны были детали для наших военных машин. Вот тут стояла кузница, где повесился Жека, вот тут за забором из колючей проволоки были капустные поля, а за ними страшное Горелое болото, где росла голубика.

Вскоре дорога кончилась, начались «проезды». Я не знаю, как еще назвать участки местности, где, если повезет, с разгона можно проехать до сухого участка. Я шел мимо покосившихся заборов, наблюдая, как молодая мамаша гуляет с коляской. В одной руке у нее была сигарета, в другой – сотовый телефон. Она животом толкала коляску метра три, дальше начинался непроходимый для коляски участок. Потом она тянула коляску назад и упиралась в другой непроходимый участок, где лежали мостки из досок и автопокрышек.

Я искал «поженку» – основное место, где мы проводили время. Это крутой обрыв, служивший линией обороны во время Второй мировой войны. Наверху тянулись траншеи и окопы, в землю были врыты бетонные ДОТы. Теперь там стояли пятиэтажки и несколько частных домов. Вниз к речке, через камыши и кучи мусора вели тропинки, кое-где лежали деревянные щиты, прикрывавшие наиболее грязные места.

Речку я не узнал. Куда пропали песчаные пляжи и обрывы? Где омуты, которых мы так боялись? Где луг со стеблями щавеля и невысокой травой, по которой прыгали кузнечики?

Вместо этого все заросло осокой, кустами, вода в речке была мутной, она неторопливо текла между старыми автомобильными камерами и еще всякой дрянью. Я отвернулся и пошел по тропинке к водохранилищу.

Расстояния и время

– Может и в самом деле лучше про любовь писать? – думал я, шагая вдоль речки к дамбе водохранилища. – Или про Москву и Питер. Там красиво и чудеса всякие. А это мое личное, моя боль… кому это надо? Это не надо даже жителям. Дело не в деньгах, просто какой-то вирус равнодушия ко всему. Какие деньги нужны, чтобы починить забор или проложить нормальную тропинку к своему дому, чтобы молодая мама могла спокойно гулять со своей коляской?

Я вспоминал своих родственников. Кто мог уехать – тот уехал. В Москву, в Питер, в Сибирь. Уехала мама, ее сестра, много других. Кто остался? Те, кто любил выпить, кто стал инвалидом, кто ничего не хотел от жизни, кто пробовал, но срывался и приходилось возвращаться.

Как быстро я иду, всего несколько минут и уже дамба. Знакомая лесенка, рядом была лужайка, где мы играли в штандр. Теперь тут колючие кусты и свалка мусора. Вот дом, где жил мой приятель. На чердаке этого дома мы читали с ним дореволюционные медицинские книги и учились принимать роды. И еще листали подшивку журнала «Нива». С буквами «ять». Вот я около водохранилища. Мы его для простоты звали озером. Как сократились расстояния! Вон там острова, к ним на спор плавал мой брат. Туда и обратно. Без страховки. Никаких лодок рядом. И доплыл. Это все ради девушки. Уже нет никого. И вряд ли кто плавает к тем далеким островам. Какая серая мутная вода! Это от цвета неба. Просто сегодня такой серый день. А так она голубая. И пена белая, а не грязно-желтая.

Как шумит прибой, если закрыть глаза, то кажется, что ты на берегу моря. А где чайки? Почему тут вороны, а не чайки? Нет рыбы? Тут всегда было много рыбы. Вот там, у куста я поймал огромного леща. А так маленькие окуньки и ерши. Бабушка их сушила и потом варила вкусный суп. А там дальше песчаные пляжи. Нет, не пойду туда. Я отсюда вижу, что нет там пляжей. Кому-то понадобился песок? Сейчас там кусты и мусор. А вот другая лестница, надо спускаться. Это знакомая улица, тут жила одноклассница. Тут стоял ее дом. А это что? Почему сломана калитка и забор? И что это за строение без окон и без крыши? Почему мне мерещатся знакомые из прошлого? Вы не знаете такую? Учительницей была? Да… она вроде педагогический закончила. Умерла? И что с ее домом? Вот так и стоит? Да нет, я просто так. Я не любопытный, и дом мне не нужен. Спасибо вам. И здоровья.

А вот дедушка с палкой стоит на крыльце. Он стоял, когда мы с Андреем подъезжали. И сейчас стоит. Он так гуляет. Тут дорога, тут машины, тут что-то происходит. Это дорогу ему уже никогда не перейти. Он стоит на крыльце и смотрит на жизнь. И ничего ему не надо. Я точно это знаю. Наступает момент, когда уже не хочется переходить дорогу. Достаточно вот так стоять и смотреть на машины.

Где телефон, надо звонить Андрею, надо уезжать отсюда. Это страшное место. И не потому, что нет нормальных тропинок. Отсюда слишком хорошо видна вся жизнь. Ее начало и конец. Это как высокая гора, где все начиналось. И видны все тропинки, ведущие вниз и к другим горам. Вниз дорожек больше. Андрей, где ты? Вот его машина. Куда? В ресторан, самый лучший в городе, чтобы выпить и поесть. Чтобы забыть старика с палкой и мутную речку. А что это я так разнервничался? Ведь видел такое сотни раз! Видел и хуже, я ведь почти всю страну объездил. Просто это слишком мое, слишком родное. Давай, Андрей, ни о чем не спрашивай, но ты молодец, все понимаешь и молчишь.

Ресторан

Ресторан назывался «Венеция». Там никого не было. Даже официантов. Всех заменяла девушка, стоявшая за стойкой бара, рядом с бочкой пива. Андрей рассказал мне про владельца ресторана. У него «порше». Это, как символ удачи. У него «порше», а у Андрея раздолбанная «девятка». Андрей никуда не вписался. Чтобы вписаться, нужен другой характер. Уметь работать не обязательно, характера достаточно. Но почему Андрей так с уважением говорит про «порше»? Не про хозяина, а про его машину. Ну, ладно, пусть про машину. Под песни о красивой жизни.

И что мы будем пить? Вино? Этого нет, этого нет, а что есть? Вино из Азербайджана? Годится! Как отдает пробкой! Мы такое пили при советской власти. А что, нормально пошло. И фляжка с коньяком пригодилась. Теперь все вроде ничего, даже нравится. Занавесочки, скатерти чистые, картинки Венеции. Как близко и как далеко отсюда Венеция. Эскалоп? Знакомое слово, это тоже из того времени. Это свинина в сухарях? А можно просто отбивную? Замечательно. Как быстро принесли! А почему она в сухарях? Тут все в сухарях? Нет, что вы, мне очень нравится, и пюре совсем домашнее, и вино такое знакомое. Мы его из горлышка пили в подъезде. Вкусно было, но давно.

Центр

В детстве в центр меня возили, как на праздник. Перед днем рождения – обязательно. Мы с бабушкой заходили в книжный магазин и покупали книгу. Однажды купили темные очки. Я их три дня носил, даже дома. Потом сел на них, и они сломались.

В центре торговые ряды. Исторические. Там красивая арочная галерея. Страшно открывать глаза. Да… Ряды не ремонтировались много лет. Возможно еще со времен моего детства. А ведь прекрасное место для бутиков. Какие бутики? О чем это я?

Торговые ряды с другой стороны. Там совсем страшно. Но кто-то написал на стене, что он любит. Когда любят, то не все потеряно. А вот мосты, тут и правда Венеция! Странная формула на перилах: Илья в квадрате и две девушки. Зачем им квадратный Илья?

Мост любви. К решетке прицеплены замки. Это означает, что на всю жизнь. Вернее, пока не проржавеют замки.

Церковь. Внутри тепло и чисто. Фрески я помню с детства. Мы сюда с бабушкой ходили. Она потом мне рассказывала про Иерусалим и про море, по которому можно было ходить. Тут меня крестили. Наверное, вон в том углу. Где купель стоит.

А церковь стоит красиво. На берегу канала. Рядом запас дров на всю зиму. Вода в канале спокойная, отражаются золотые купола. Вот тут и надо фотографировать, а не лазить по грязным тропам возле сломанных заборов.

Все, надо прийти в себя. Вот еще пару мостов, и еще по той улице пройти. Там, где магазин. Без магазина вечер будет слишком грустным.

Над соснами всходит половинка луны. Еще немного, и надо собираться на поезд. Мне хорошо, я сел и уехал. А Андрей останется.

– Куда ты едешь? – спрашивает он.

– Домой, – говорю я.

Андрей кивает и ничего больше не спрашивает.

Москва

В Москве ночью небо желтое, тревожное.

Станция метро «Комсомольская», раннее утро. Москвичи быстро проходят через турникеты. У них проездные или многоразовые билеты. У касс очереди из тех, кто приехал покорять столицу, просто заработать или пересесть на другой поезд и уехать из этой толчеи и суматохи.

Утренняя очередь молчалива, все смотрят по сторонам с недоверием, с опасением, ждут подвоха.

Билет в метро стоит почти доллар. Это в очереди не обсуждается. От Москвы очередь не ждет ничего хорошего. Тут надо учиться быстро ходить и быстро думать. И еще осознать, что ты здесь никому не нужен, что все места уже заняты.

В Москве нельзя сидеть и смотреть в окно. Ты сидишь, смотришь и не замечаешь, что начал падать. Чтобы удержаться, надо постоянно доказывать свою нужность. Или отнимать нужность у других.

Вход в метро «ВДНХ». Двое полицейских курят у колонны. Они обозначают присутствие и должны своим видом внушать преступникам, что тут все схвачено. Один из них внимательно оглядывает меня, я начинаю жалеть, что не взял такси. Наверное, это осталось от советских времен – чувство, что ты во всем виноват. Хотя бы тем, что ходишь по Москве, а не строишь ГЭС где-нибудь в Сибири.

Моя квартира. Я не включаю свет, а сразу иду к окну. Небо становится серым, черные тополиные ветки, подземный гараж, «Рабочий и Колхозница», станция монорельса. Почти неслышно шелестит под окном трамвай. В нем много больших желтых окон. Они проплывают мимо и скрываются за поворотом. Все замирает. Только вдалеке, сквозь беспорядочную сетку ветвей, мелькают синие огоньки гостиницы «Космос».

В голове неправильные мысли о родном доме. Я его только что видел и даже потрогал. Мне даже захотелось его купить. Зачем? Чтобы старые стены рассказывали о моих ушедших родных? А что там будет делать мой любимый человек? Ходить на речку, где нет больше песчаных пляжей? Бродить около поломанных заборов, где раньше сквозь высокую траву во все стороны разбегались веселые тропинки?

Нет, это романтические сопли. Высокая трава и песчаные пляжи были в детстве. И пусть они там останутся.

Казенный дом, казенный кабинет, женщина-чиновник, которой я безразличен. Общие слова, укоризненное качание головой, я расписываюсь, что потерял то, что мне дали в мае, получаю нужную бумажку и ухожу.

На трамвайной остановке молодые мужчины распивают бутылку на троих. Это правильно. Я приезжаю домой и делаю пару глотков коньяка. Мир начинает фокусироваться, становится более приветливым.

Звонит телефон. Какое счастье, когда ты кому-то нужен! Родной голос, ласковый, но озабоченный. Какие-то слова. Какие – это неважно! Главное, что тебя помнят, о тебе думают.

Вечер, подмосковье, дача. Все время хочется сказать, что я тут много чего построил. Но я не говорю. От моих трудов мало что осталось. Все по-другому, современно, красиво, профессионально. Мы сидим за столом и пьем французский коньяк, закусывая его солеными белыми грибами. Коньяк из аэропорта в Париже, грибы из костромских лесов. Мы сами из Германии, Сибири, Тверской области, Москвы… Какая маленькая наша планета. И с каждым глотком она становится все меньше.

Ночь, я смотрю на желтое небо и явственно ощущаю, что я счастлив. Такой длинный день. И все получалось, я везде успевал, и постоянное ощущение нужности.

Поток машин. Не надо смотреть на лица водителей. Они напряжены, они хотят быстрее, ищут пустые места в потоке, меняют ряды, ускоряются, тормозят. Они не смотрят по сторонам, они работают. Расслаблены лишь те, кто катит по наезженному маршруту, болтая по телефону или слушая радио.

Понимаю, что если снова придется сесть за руль в Москве, то надо учиться водить машину заново. Моя манера езды в полудреме, с прикрытыми глазами и мыслями о вечном в Москве не катит. Тут надо думать о том, что черная машина слева может быстренько влезть перед твоим носом, и тебе придется срочно тормозить или прыгать в соседний ряд.

Дагестанская свадьба. Дорогие машины, разноцветные шарики, красивые мужчины, глаза смотрят сквозь тебя. Стрельбы нет. Хорошо.

Жилые районы. А где гаражи? Глупости какие! Вокруг домов бесконечные ряды серых машин. Если присмотреться, то они разного цвета. Можно провести пальцем по багажнику и понять какой именно. Помытые машины смотрятся вызывающе. Как отличники среди нормальных пацанов. Эти машины кажутся беззащитными.

В метро надо медитировать. Или слушать музыку в наушниках. Или читать что-то легкое и веселое. Не надо смотреть на лица. Молодые улыбаются и смеются. Им хорошо везде. Но их мало. Все сидящие перестали чувствовать себя виноватыми. Глубина их медитации необычайна. Их взгляды затуманены, они, наверное, видят Космос и Бесконечность.

На улицах лучше ни о чем не спрашивать. Иначе совсем грустно. «Девушка, а этот переулок выведет к Никитским воротам?» «Чо? Куда?» Ну, да… сами мы не местные. Да знаю я, куда он выведет. Это я так, чтобы узнать, кто ходит на шпильках в ноябре, в разгар рабочего дня.

Кофе только с коньяком. Можно без кофе. Тогда хорошо. Ноги сами идут на Патриарши. Знаю уже каждую скамейку, каждое слово, что там написано. Сразу уходит суета, там особая атмосфера. Последние листья на деревьях, спокойная вода, женщины с колясками. О романе не думаю. Думаю о себе. Тут я принимал важные решения. Это мое место. Так думают многие, но мне не жалко. Тут так хорошо, что места хватит всем. Около воды объявление, что по льду не ходить. Льда пока нет, про хождение по воде ничего не сказано. У дорожки знак, что нечистой силе вход воспрещен. А кто чистый, кто нечистый? Вот бы обсудить это с Берлиозом. У него все было по полочкам разложено. Незатуманенный разум, зря ему голову так быстро отрезали, его хотелось слушать…

Мастера тут не было. И Маргариты тоже. Они были рядом, в «нехорошей квартире». Но что это? Откуда? Это она! По аллее идет Маргарита. Я не могу ошибаться! Огромные черные глаза, растрепанные волосы. Это неправильно, что она идет. Ее должен везти черный длинноносый грач в такси. А потом, конечно, на щетке. К дому 302-бис на Садовой.

Опустела аллея. Надо подойти к воде и принять какое-нибудь важное решение. Когда я еще тут окажусь? Но голова не хочет думать, голова приказывает ногам идти в квартиру 50. Это наваждение. У меня были другие планы. Да, конечно, планы, планы… Но я уже снимаю пальто в прихожей и смотрю на огромное зеркало на стене. Зеркало старое, немного мутное. Стоп… Тут что-то не то. Зеркало есть, а меня в нем нет. Я смотрю на пол. Свет из окна, на полу моя тень. Все нормально, но где я в зеркале? Как странно его повесили. Я вижу отражения женщин, они надевают пальто и улыбаются. Им не больше тридцати. Я поворачиваю голову и вижу, что им далеко за сорок. Снова смотрю в зеркало, там все красивы и молоды. Это правильное зеркало, оно отражает то, что есть на самом деле. Меня оно упорно не отражает, значит, я мыслями где-то далеко.

В квартире праздник – именины Булгакова. Я как ни приду, тут обязательно праздник. За дверью одой из комнат крики и хохот. Мне туда надо. Открываю дверь и вижу накрытый стол с закусками и бутылками. Шум за столом стихает, все ждут, когда дверь закроется. Нет проблем, я знаю неподалеку чудесный ресторан, я вас догоню.

По коридору ходят раскрасневшиеся мужчины и дышат веселым перегаром. Именины писателя. Святое дело!

В этой квартире я не могу находиться долго. И еще я не могу смотреть на оконные рамы. Такое чувство, что именно такие рамы я видел тысячи раз. Но где? И что с этим связано? Это было в другой жизни, которая не хочет вспоминаться. Или в моей, с темными ямами, в которых память вязнет и хочет перебраться в другие времена, где было чисто и светло.

Ресторан, потом медленно вниз по Тверской, снова ресторан, а может кафе. Неважно, главное, что тепло и можно сидеть. За соседним столиком мужчина с компьютером. Он в костюме с галстуком. Человек работает. Он изучает модели цифровых фотоаппаратов. В кафе. Где много красивых женщин. Какая сила воли! Как важно ему изучить все модели фотоаппаратов тут, в центре большого города, среди шума, среди запахов кофе и алкоголя.

Александровский сад. Я так и знал, что приду сюда. Зачем? Я прихожу сюда в каждый приезд. Вот тут еще одно мое место. Около этих деревьев. Между ними горит рубиновая звезда. Это красиво. Мыслей нет, просто красиво.

Уже темно. Нет ворон. Тут всегда вороны, но ночью они исчезают. Аллея пустынна. Везде суета, а тут тихо. Тут хорошо.

Красная площадь. Это еще одно мое место. Вот тут, около Василия Блаженного. Около Спасской башни. Я обожаю Спасскую башню. Она красивая. Мне нравятся на ней часы, мне все нравится.

Потом к реке и налево, Переходы, странная надпись на стене. «ЗДЕСЬ НЕБЫЛО НИ КОГО!» И подпись. Странная грамматика. Может теперь так надо писать? Но все же, кто писал, если никого не было? Вспомнил зеркало в прихожей нехорошей квартиры. Возможно писавший тоже был не здесь со своими мыслями.

В метро много народа. Очень много. Главное, не смотреть на лица… Просто закрыть глаза и думать о вечном. «Станция Алексеевская, следующая станция – ВДНХ».

День последний. Ты лежишь в постели и смотришь на идеальный белый потолок. Это дочка сделала ремонт. За окном шум города. Он не раздражает, он просто говорит, что жизнь идет вперед, даже когда ты спишь. И будет идти вперед, когда ты улетишь. Ну и ладно. А на что ты надеялся? Лучше думай, что тебе сейчас хорошо, тебе не надо бежать со всеми, чтобы куда-то успеть. Ты уже много раз успевал, хоть сегодня можно не торопиться. Дела остались мелкие, выполнимые, некоторые даже приятные. Но…

Ты отвык, что ботинки надо чистить каждый день, а не раз в год. Ты отвык, что двери надо тщательно запирать. Ты отвык, что переход улицы может занять много времени. Ты вообще отвык переходить улицы. Ты отвык, что в банке может быть очередь.

А вот нечего тут! Привыкай! И не создавай вокруг себя облако пессимизма. Ведь ты любишь этот город? Любишь! А когда любишь, то что? А то, что тогда не видишь темных кругов под усталыми глазами любимой. И тебе плевать, сколько ей лет, как она одета и как накрашена. Ты видишь только сияние в ее глазах и чувствуешь ее тепло. Да, я уже писал про это. Повторил еще раз, чтобы прочувствовать. Не убедить себя, а понять.

Какая разница, что рядом на переходе стоят не те люди, каких бы ты хотел видеть в этом городе? И тебе плевать, что над проспектом сизое облако, в котором запутываются слабые солнечные лучи. Ты сегодня решил начать новую жизнь – научиться ходить по улицам так, чтобы всегда быть красивым и сияющим даже после прыжка в лужу от звенящего за твоей спиной неожиданного трамвая.

Ты держишь в руке телефон и ждешь звонка. Звонков может быть много. А может не будет ни одного. Звонки определят, что ты будешь делать, когда закончишь свои дела. Ты не хочешь звонить сам. Это лотерея. Первый звонок будет и последним. После этого можно отключить этот проклятый молчащий телефон и начать готовиться к встрече.

Давно ли ты стал играть в такие игры и перестал сам определять течение и коловращение жизни? Ты стал бояться говорить «я хочу»? Наверное, да. Ты вдруг понял, что тебе нужно совсем немного. И жизни близких тебе людей вдруг тебе стали более важными, чем твоя собственная. Ты хочешь, чтобы первыми позвонили те, кому ты больше нужен. И не надо думать о неразрешимых философских проблемах. Надо просто ждать звонка.

Но вот и звонок. Такое облегчение! Это правильный звонок.

Ресторан на Пушкинской – «То да сё». В меню около названия блюд нарисованы флаги стран, где эти блюда считаются национальными. Вкусно, но мало. Как быстро летит время с родными и любимыми. Солнце стремительно падает на крыши домов, скоро наступит темнота. Все обсудили, все переговорили, ничего не решили, но осталось чувство, что все правильно.

Ты идешь по бульварам. Как тут стало аккуратно! Надо чаще ходить по бульварам. Идиотская мысль, но ничего более умного в голову не приходит. Тут, на бульварах, совсем другая жизнь. Неторопливая. Совсем рядом суета, а здесь отдыхают, спокойно разговаривают, улыбаются и смеются. Тут все правильно.

Страстной бульвар, Петровский, Рождественский, Сретенский… Как быстро они появляются и исчезают. Золотой свет падающего солнца, как прощание с городом. Световой заключительный аккорд. Какой-то не ноябрьский, особенный. Очень громкий, нереальный. Но вот солнце закрыли крыши. Сразу темно и неуютно. Метро, усталая толпа, чужие лица…

Аэропорт, красивые терминалы, магазины, кафе, все для выкачивания денег. Или для удобства. Это решаешь по настроению.

Такое чувство, что и не был в России. Калейдоскоп крутился слишком быстро. Сейчас бы подвести итоги и выводы сделать. И рекомендации для практического использования, как в диссертации. Но голова пуста, в груди комок, перед глазами рестораны на Тверской и умирающие дома в родном городе… И женщина, катающая коляску по куску асфальта среди мусора. Три шага вперед, три назад.

Но ведь родила, не побоялась.