Текст книги "Встретимся завтра"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vstretimsya-zavtra-235177.jpg)
Автор книги: Владимир Мавродиев
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
«Хрим-брим…»
…И бьёт, и давит мёрзлый ветер окно, и чернеют от напряжения, натягиваются стёкла. Вот-вот, кажется, разом хряснут белёсые трещины, как на молодом декабрьском льду… Но пробегает тусклый свет от внезапно вывернувшегося куска лунного – и вроде теплеют стёкла, вздыхают облегчённо, хрустко, будто покашливая. Да ненадолго. Снова тьма и гуд холодный.
Илья Петрович лежит на жёстком диване, накинув на ноги кусачий плед. И через пижаму, чёрт, достаёт, колется. В который раз жалеет старик, что не забрал осенью с дачи любимое своё ватное одеяльце подростковое, так хорошо перезимовал с ним в прошлом году. А всё дочка. Хватит, говорит, лохмоты дома держать, люди бывают. И нет памяти, что сама когда-то дитём грелась под одеялом тем… «Вот вам, папа, новый плед, полушерстяной, широкий, тёплый». Хрена он тёплый, добро, что штаны не снял. Из чего их плетут, из каких баранов некормленых? – кусается, не заснёшь.
И шифер этот снова внизу стучит – «хрим-брим, хрим-брим»… Весной прошлой придумали во дворе городок детский: крепость из кирпича красного, рыцарей с мечами, избушки да башенки под этим самым шифером – цветным, пластмассовым. Красиво было неделю-две. Так ведь если крепость, то и война. Ну пацанва и разнесла потихоньку подарок благотворительский: рыцарей обезоружила, стены на надёжность проверять стала, в башенках костры жечь… Дошло и до шифера – увеялся в и без того серое городское небо сладкой вонью, лишь кое-где куски остались. Вот и стучат, стучат – ветерка только поддавай. И слышно – будто из комнаты соседней. Как раз под окнами квартирки Ильи Петровича городок тот порушенный, и этаж всего третий…
А какие клумбы на месте этого воинства раньше были! Про такие уж и забыли в окрестье, а в их дворе оставались, пока две бабушки-первоэтажницы еще ходили-бегали. Цветов сколько было. Послевоенные ещё сорта хранились: майоры, табак, львиный зев. Люська, дочка, когда маленькой была, зев тот «собачками» звала… И не топтали, не носились по ним – красиво ведь. Беседку старую, беднягу, курочили, а клумбы не трогали. Как-то да понимали, что во всей округе только в их дворе цветы, а не сор и рвань…
А теперь…
Илья Петрович потёр левой ногой правую и в бок нажал тихо, пальцем. Болит еще… И всё через шифер этот.
Перед праздником сталинградским тоже так вот гахнуло, да вдобавок со снегом-дождём, гололёдом. Флаги трещали, плакат с соседского балкона сорвало, вниз улетел, хорошо, что ночью… И шифер хлопал да скулил, как цепь с ведром колодезным, – мочи не было. Под утро только заснул Илья Петрович на часок-другой, да какой там: дочка с зятем встали и давай спорить – идти на парад или нет. С вечера понятное дело было, а утром глянули на улицу, а там солнышко, народу полно, морозец… Воскресенье к тому ж. Зять кричит, мол, не увидим на площади ничего, затылки только милицейские, по телевизору всё подробно будет. А Люська ему – пойдём, я хоть в дублёнке новой покажусь, президента, может, живьём увидим. А он ей: «Дуры вы… День такой… Мать позвонила, плачет, а ты – «покажусь»… Давай-давай, прям к солдатам, в ряды парадные подключайся и топай в дублёнке мимо президента своего».
Но пошли всё же. Он, Виктор, хоть и орёт, а послушный. А выпьет чуть, так и вовсе тихий, улыбается. Таких теперь поищи. А Люська о дублёнке с девичества мечтала, но так и проходила в куртках-пальтишках и школу, и техникум, и ещё лет пять… Вот, набрали наконец. Виктору на заводе не давали-не давали зарплату, а после Рождества дали, да за два месяца сразу и за выслугу вдобавок. Чудеса по нынешним временам. Теперь опять три месяца жди… Пенсию, слава богу, носят регулярно. Хоть и с гулькин нос она, но от регулярности этой двойная польза: перебиться всем вместе до получек, и зависимым не чувствует себя Илья Петрович, хоть и не давали ни разу молодые повода к тому… Да и что задаваться, на бобах-то частенько сидеть им приходится. А он – то одно купит, то другое, а то и за квартиру заплатит.
Ушли, а Илье Петровичу наддал шифер этот. Надумал прибить его как-то, хоть самый крупный кусок, ведь опять ночь проворочаешься. Взял табуретку, молоток с гвоздями, куртку Витькину накинул, спустился вниз. Во дворе светло было, прибрано всё, дворники с ночи скребли да стучали, тропинки жёлтым песочком натрусили, вдоль дорожек сугробчики поднялись, давно их не видали. Все деревья, ветки – в снегу свежем, с золотистыми верхушками, тени синие… Дал Бог погодку: поминайте павших…
Два мальца взялись помогать ему, табуретку держать. Один гвоздь кое-как вбил, ну и ладно бы. Так нет – для верности второй тукать стал. И сам вниз тукнулся. Хорошо хоть ноги не поломал, ушибся только. Виктор с Люськой пришли с парада, довольные, протиснулись как-то, всё увидали. Даже как самолёт президентский над городом летел. Пуговицу, правда, потеряли, оторвалась в толпе от дублёнки новой, затоптали её. Только зашли – Люська, конечно, с ходу про потерю. Редкая какая-то пуговица, непокупная, заказывать скорняку такую надо. Но узнали о его шиферном ранении – про пуговицу, понятно, забыли. И жалеют, и смеются… Вы б, говорят, ещё и плакат полезли прибивать. Это тот, что ночью с соседнего балкона на улицу ухнулся. «Слава героям». Смеются. А нет бы услыхать ночью шифер тот да прибить или отодрать. Им-то не слышно, молодые…
Третьего дня еще одно приключение было. Старость не радость. Собрался Илья Петрович пойти в гараж за картошкой. Не в свой гараж, не было машины у него, не накулачил в прежние годы, а уж теперь – на маршрутку бы хватало. Соседу по даче, тоже Илье, только Степановичу, заложил он осенью в гаражный подпол два мешка картошки, десяток коробок с яблоками да пяток бугристых серых тыкв. Сам вырастил всё, даже тыквы. В соседнем дворе гараж находился, недалеко. Разрешил Илье когда-то исполком поставить во дворе гараж железный как инвалиду войны. Потом он его кирпичом обложил – и живи не хочу. Машина-то игрушечная, «Запорожец» с двадцатилетним стажем. До дачи заволжской весной дотянет внук, она там всё лето и стоит под брезентом. Ну на рыбалку к ближнему озеру или за хлебом в ларёк к пристани иногда дотрясутся на ней. Главное, подпол глубокий в гараже. Участок у Ильи Степановича крохотный, четыре сотки, возился он с землей мало всегда, а нынче и подавно, жена ему душу никогда не трясла по этому поводу: что вырастет, то и вырастет. Потому находилось место в подполе и для соседского урожая. Тоже невеликого.
Можно было позавчера и Виктора вечерком послать за картошкой, но Илья Петрович, честно говоря, хотел повидаться с дачным тёзкой, разузнать, чем его одарили в честь сталинградского праздника и вообще поговорить о том о сём, по-стариковски. Столько всякого про войну писать да показывать начали, есть о чём поговорить… На войну-то он не успел, двадцать восьмой год уже не брали, а вот Илье Степановичу досталось на всю катушку, в том числе и под Сталинградом. С двадцать третьего года он, в марте восемьдесят стукнет. Но ничего, держится ещё танкист. Вот и о юбилее ему пару слов сказать надо: помню, мол, зови в гости. А там и на дачу собираться станем, как Папанин на Полюс. Кое-что и в «Запорожец» загрузить бы не мешало… Не откажи, мол, а то до пристани, если на теплоходе плыть, и молодым всё не дотащить. Ну даже если и дотащат? От пристани до их участка верста целая… Теперь в зиму полхозяйства в город с собой забираешь, баллон газовый, и тот увёз, не говоря об опрыскивателе. Воруют. Умывальник алюминиевый, так его прямо на глазах летом унесли. А уж зимой…
В общем, стал он собираться в гараж сам. Оделся во всё неказистое, куртёшка болоньевая, тоже с дачи взял прикрывать чего-нибудь на лоджии от мороза, шапку старую кроличью надел, в руки сумку клетчатую, «челноковую». Вот в таком одеянии его Люська и застала, на перерыв из конторы своей заявилась ни с того ни с сего. Вы куда это, говорит, папа, бутылки по кустам собирать или в переход подземный с протянутой рукой? Да что мне люди скажут? Что я отца в бомжа превратила? Еле пустила без переодевания, вспомнив, как пришёл перед Рождеством Илья Петрович из гаража, сильно измазавшись каким-то маслом машинным да цементом…
Доскользил он до соседнего двора по жёлтой дорожке благополучно. Арку колдобистую миновал, и вдруг – гудки, машины яркие, наряженные, детишки у одного из подъездов снуют. Свадьба приехала. Ему б обойти сторонкой тот шум, так ведь восьмое февраля, дата ему памятная… Всю ночь накануне провспоминал, как в шестьдесят третьем году женился он на Маше, Царствие ей Небесное… Ему-то уж тридцать пять было, по тем временам почтенный мужик, а ей всего девятнадцать, пришла в их трест после техникума строительного… На Кубанской сначала комнатёнку снимали, потом на Балканах однокомнатную дали ему, единственному из всех счётных работников управления. Так он в бухгалтерии той и протрубил, от деревянных счёт до компьютеров… Восьмое февраля… Юбилейная, получается, свадьба была бы… сорок лет…
Остановился Илья Петрович посередь дорожки, и поплыла вдруг на него теплота какая-то странная, щёки даже загорелись… Тут, видит, невеста с женихом из машины длинной выходят. А невеста не белая, а розовая вся, платье веером до пят, в широкой шляпе красной, старомодной… Анна Каренина прямо, худая, правда, долговязая… Таких невест в телевизоре он только видел, в сериалах… Жених не пара ей – приземистый, толстоватый, под полубокс стриженный, костюм навроде френча, блёсткий, как в театре. И друзья рядом, да все на подбор – амбалы кожаные, встали вокруг, как охранники.
И вот он, теплотой этой непонятной окутанный, забыв про одёжку свою, и попёрся, дурак старый, не соображая, поближе к машине, разглядеть всё получше. И разглядел… Один амбал развернулся к нему и – двигай, говорит, папаша, отсюда поближе к химчистке, пейзаж не порть. А невеста увидала и кричит: не надо гнать, примета плохая, дайте ему что-нибудь… Амбал подошёл брезгливо и сунул бумажку. Да как сунул? – в шапку сверху воткнул…
Пошёл Илья Петрович прочь от свадьбы, и только на полпути понял, что не к тёзке дачному движется за ключом от гаража, а обратно, домой… А в кулаке десятка…
«Хрим-брим, хрим-брим»… Скорей бы весна, дача… Там он над молодыми посмеивается. Витька хоть и инженер, но больше по бумагам, конструктор. Башковитый, а руки, как у них в деревне говорили, – под репу заточены. Да и откуда ему смётки хозяйской взять было: без отца рос, музыке учился, но не пошло дело, рука одна сохла с рождения, и в армию не взяли. Люська тоже не разбежится. На даче, говорит, отдыхать надо. Ну вот Илья Петрович один, уж семь лет без жены, и садоводствует: за хозяина, и за работничков… И ничего. Только б вскопали по весне грядки да подрезали деревья маленько. И пусть отдыхают…
На лоджии что-то звякнуло, покатилось. «Вот дьявол, шкаф с банками отворило. Надо идти туда, а то все повывалятся». Только собрался подняться, услышал, что встал Виктор, скрипнул дверью, на цыпках прошел мимо него.
– Да я не сплю, Витя, ты это… швабру, что ли, возьми, прижми дверцу. Давай я помогу.
– Лежите, лежите, укройтесь с головой, а то я холода напущу.
Повозившись на лоджии, Виктор вернулся.
– Вы чего не спите?
Илья Петрович хотел сказать про шифер, но промолчал.
– Да вот, звякнула банка, проснулся.
– Там их три выпало, но целые.
– Ну и добре.
– Спите, папа.
Ушёл, дверь поглубже закрыл, осторожно. Хороший он, Виктор. Доживать бы спокойно Илье Петровичу, да беда в доме… Тихая, скрытная. И нельзя о ней ни сказать, упаси Боже, ни глянуть глазами её… Внуков не даёт Бог Илье Петровичу. Десять уж лет, как справили свадьбу Люськину. А ждут всё… Может, и дождутся. И они, и он… Люську они с Машей тоже сколько годков ждали…
Бьёт, бьёт, поганец… «Хрим-брим, хрим-брим»… Нет, завтра скажет он во дворе пацанам постарше, чтоб отодрали шифер. Надо куски эти на дачу весной увезти, всё равно пожгут. А там он их распилит на желобки и будет под шланги при поливе класть, чтоб землю не размывать, корешки беречь. Всё дело, а не треск.
Под утро Илья Петрович засыпает. Снится ему хороший сон, тёплый, красивый. Жена Маша, молодая, весёлая… Клумбы во дворе… Дача… И домик вроде тем самым шифером цветным покрыт… И деревья в цвету розовом… И детишки малые под деревьями играют, копают чего-то, брызгаются… смеются… На Люську и Виктора похожие…
Скорей бы весна…
2003
У моста
Тащи, щас самая рыба, по темноте-то, к берегу идёт…
Я потянул верёвку. Лебедка уныло заскрипела, визглявые звуки начали иголками впиваться в плотную темноту окрестья.
Сначала немка шла легко, но вдруг, будто зацепилась за что-то, отяжелела. Сердце мое забилось чаще, по телу поползла сладкая тревога, знакомая каждому рыбаку, когда после долгого ожидания приходит наконец-то удача…
– Посвети-ка, еле тяну, – заикаясь, крикнул я Андреичу.
Немка была уже над водой, и в ней светлело что-то огромное, не похожее на рыбу. «Бревно, наверно», – мелькнуло у меня в голове. Но тут вспыхнул фонарик, и я чуть не выпустил верёвку из рук…
* * *
…Рыбу здесь, у мостка в устье Царицы, ловили только весной, по большой воде. Летом-то под мостом этим пешком ходили, раз-другой слегка перепрыгнув через грязноватый вилючий ручей. Мост был старый, деревянный, дырявый, с почерневшими, потрескавшимися брёвнами единственного быка-ледореза.
После войны, когда отстраивался город, через мост этот проходили железнодорожные пути, соединявшие зацарицынский грузовой порт с центральной набережной, крутым взвозом в город в районе мукомольной мельницы и дальним соляным причалом. Возили на пропылённых платформах кирпич, гравий, лес. Потом дорогу снесли, рельсы убрали, оставив лишь на мосту участок метров в тридцать – для укрепления самого моста. И не ошиблись: со временем от близкой воды доски деревянного тротуара загнили, и ходили через мост по надёжным промасленным шпалам.
Рыбачили здесь – кто чем, но больше «пауками», которые поместному называли «немками».
Андреич, с которым мы вместе работали в типографии, рыбак был «ещё тот». К мосту весной приходил он «для разминки» – больше поговорить о грядущих походах в пойму.
Ловить любил самодельными удочками, но неохотно прихватывал и немку – это когда, по субботам, мы договаривались с ним остаться у моста на ночь. Ночью-то какие удочки? Ну «донку» закинешь, и то…
Днём Андреич обычно садился поодаль от «пауков», иногда покрикивая, чтоб «убирались к чёрту и не мешали, рыбоеды, ловить порядочным людям». К его ворчанию все давно привыкли и не обижались. Потому как ежели случалась со снастями беда, то, вздохнув, шли обычно к Андреичу. Тот открывал свою порядком потёртую пузатую кожаную сумку, долго шуркал внутри, доставая наконец нужное грузило, блёсенку, крючок подходящий или гусиное перо. В ответ на благодарности за аварийную помощь, с виду недовольный, отвечал неизменное: «Не спасибкай, такую ж отдашь потом, я всё помню… Давай сам привяжу, а то снова утопишь… Рыбоеды…» Никто ему ничего позже не отдавал, и ничего он не помнил…
Когда-то рыба у моста бралась хорошо. Как говорил Андреич, «штанами ловили». Теперь же рыбы почти не было и приходили сюда в основном те, кто за много лет просто привык к этому месту, а кто просто посидеть-поглазеть на долгожданном майском ветерке, вспомнить прошлые уловы. Каждый ловил на своём, с годами облюбованном месте и редко переходили на другое, если даже долго не клевало, не дёргало…
Рядом с Андреичем всегда ловил доцент мединститута Цветков, знаменитый тем, что лет пять назад поймал здесь щуку на семь кило. Это было похоже на сказку, и если бы не Андреич, всегда подтверждавший это недавно прибившимся к мосту рыбакам, то доценту никто из новеньких не поверил бы. Цветков в который раз рассказывал, как уже на берегу щука сорвалась с блесны, и он упал на неё, прижав телом к мокрому песку.
– В молодости-то на девок так, наверно, не прыгали… – смеялся Андреич. Он уважал Цветкова за «учёность» и сочувствовал ему, потому как доцент давно и трудно болел сердцем…
– Так, говорите, заменять сердца скоро станут? А, Николай Николаич?.. А душа не переменится, от пересадки-то?.. Вы вот, к примеру, рыбак, а поставят сердце от охотника. Что ж тогда – меняй лыжи на санки? А у вас и ружьишка небось нет? – шутливо вёл вполне серьёзный разговор Андреич.
– Ничего не изменится, уверяю вас, – с неуверенной улыбкой отвечал Цветков, – Душа понятие чисто психологическое… Религиозное даже… С сердцем она не связана… Сердце – мотор, насос… Рабочий орган… Такой же, как, допустим, печёнка… Так что на ружьишко не придется тратиться…
Переговорив с Цветковым, Андреич обычно обращался к Димке-шофёру, который лениво потаскивал туда-сюда немку.
– Брось ты воду цедить, горюшко… Иди, дам закиднушку особую, я на нее вчера язька поймал, ты ж помнишь.
Мишка что-то бурчал в ответ.
Через какое-то время разговор продолжал Цветков.
– Я этих сеток-бредней особо не любитель… Терпеть не могу, по правде говоря… Ты вот снасть смастери, блесну иль насадку придумай, узнай какой рыбе чего надо и куда закидывать следует. Тогда и рыба – рыба. А так, пауком и дурак, извините, Дима, вытянет… Я её, рыбу, и не ем толком, жена больше да дочка. Так, ловлю… Красивая живность… Бывало, в войну, наглушит её снарядами, прибьёт к берегу… Жалко… Возьмите, возьмите, Дима, закидную у Иван Андреича. Точно леща отхватите…
Было это ещё в позапрошлую, обычную по срокам, весну. А следующая выдалась очень ранней, вода высоко поднялась уже к середине апреля, и у моста стали потихоньку собираться рыбаки. Понятно, что мы с Андреичем прибыли, не задержались, потом заявился Димка с новой немкой. Пришли и остальные. Не было пока только Цветкова.
Объявился у моста и очередной новенький. Это был парень лет тридцати, хмурый, неразговорчивый. Приходя, он, еле глянув на окружающих и чуть кивнув им, занимал место, где обычно ловил Цветков. Парню пока не возражали: ждали самого Цветкова. А того всё не было.
В одну из суббот Андреич пришел к мосту позже обычного и без удочек. Сев на свое место, он, чего никогда не бывало, попросил закурить. Прикурив, кашляя, объявил всем, что Цветков не придет, потому как в марте умер от инфаркта…
Минут пять все молчали, глядя на мутную полую воду. Потом Димка вздохнул: «Да, жизнь…» и стал возиться с немкой. Все заговорили о том о сём, лишь бы не об этом. Только Андреич растерянно и виновато сказал, что почему-то ему не позвонили, хоть телефон, вроде, знали домашние доцента. И некролога никакого не было в газете, не дослужился бедный Цветков до профессорского звания и соответствующих печатных почестей…
Пришел новенький. Он явно с утра «принял на грудь», оттого был навеселе и даже сильно споткнулся, спускаясь по камням насыпи к месту Цветкова. Скинув фуфайку, он долго устанавливал лебёдку, собирал немку. Сетка его «паука» была с крупными, в три пальца, ячейками, вдвое больше по размеру, чем у остальных. В те времена немка браконьерской снастью особо не считалась. И от любого возможного инспектора рыбохраны можно было отбодаться: ловим, мол, мальков-живцов для закидных или спиннингов. Поэтому по общей договоренности и ячея сеток, которыми ловили у моста, тоже была соответствующая, мелкая. А новенький, по всему, явно плевал на здешние устои. Наконец он опустил немку в воду, сел, стал, ёрзая, чиркать спичками и чертыхаться.
Прошло с полчаса. Все молчали, курили. Рыбы не было.
Новенький сплюнул в воду и впервые заговорил. Голос у него был тонкий, бабий.
– Откуда ей тут быть, рыбе-то?.. В этой луже наливной? Гандонов тута больше плавает, чем рыбы… За неделю три дохлых подлещика… Вот спадёт вода, на озёра двину, за Волгу… Зимой две сетки сплёл, по тридцать метров каждая. Рыбнадзору пламенный привет! Ха-хха-хха! Да она щас, рыба-то, дюже умная стала. Не идет ни в сеть, ни в бредень. Её, дуру, по-другому брать надо…
Он оглядел всех красноватыми глазами и на минуту замолчал, ища в кармане папиросы. Его не слушали. Все думали о Цветкове, а новенький не знал этого.
– Её во как надо… – голос стал еще тоньше и пьянее. – Тесто на порошке одном замешать, и в воду. Десять минут… и рыба та, что рядом шастала, нажрётся, всплывёт и кружится, зараза, очумела… Сачком её и греби. Мы в прошлом году со свояком за день полмешка так вот на-у-ди-ли… Ха-хха-хха! Не то что в этой луже…
Он выронил папиросу. Когда, нагнувшись, искал её, у него из кармана выпала початая чекушка и со звоном разбилась о камни. Разогнувшись, новенький грязно выругался и носком ботинка стал тыркать осколки прямо в воду.
Первым не выдержал Андреич.
– Ты откуда взялся такой, чего стекло кидаешь? Тут река, понимаете ли, а не помойка… Распарило тебя, так охолонь маленько. Можем помочь… Уходил бы ты с этого места…
Новенький нагловато-удивлённо поглядел на Андреича и только хотел открыть рот, как поднялся Димка.
– Ну ты… химик… Здесь человек ловил. Сам ты гандон штопаный. Двигай отсюда, пока я не взялся узнать, чего у тебя больше, зубов или рёбер…
Крупная фигура шофера подействовала на новенького мгновенно. Что-то бормоча, он сложил немку и, храбрясь, перешёл было на другое место, но потом, матюкаясь под нос, выщелкнул окурок в воду и стал карабкаться по насыпи вверх, на мост, чтобы уйти совсем…
В нынешнюю весну перестал ловить у моста и Димка. Один раз зашёл с сынишкой, без снастей, объявив, что получил квартиру в дальнем районе. И ехать оттуда в центр города больше часа надо… До ближайшего водохранилища, что на канале ВолгоДонском, сподручнее добираться, полчаса на машине. И рыбы там поболе…
Вот так, незаметно, из могикан у моста одни мы с Андреичем остались.
* * *
…Ловилось в тот вечер худо, но мы терпели. Ведь часто как бывает: только решишь сматывать удочки – и попадается рыбёшка. Ну и сидишь, ждёшь следующую. Вот и нас тогда задержал сначала щурёнок, потом тощая сопёшка прицепилась. А уж когда ушёл, из сачка уже, приличный язёк, то мы решили ночевать, после заката немку установили.
Я сходил к возвышавшемуся на соседнем бугре ресторану «Маяк», взял там тройку старых ящиков на дрова: хоть и «май месяц», а утрами холодно у воды, да и вообще с костерком веселее.
Но дровами мы не попользовались…
…Луч фонарика высветил жутковатую картину: на сетке, еле умещаясь, лежал лицом вверх голый утопленник… Чуть позже я разглядел, что у него на одной руке не было ладони… Но сначала бросились в глаза – узкое жёлтое лицо с поблёскивавшими выпученными глазами, короткая мужская стрижка, прилизанная водой. Видимо, потонул он совсем недавно, еще не успел – ох, господи!.. – распухнуть, лежал на сетке, твёрдо вытянув тонковатые ноги, а вторую руку, целую и чуть согнутую, тянул вверх, к верёвке, будто желая оборвать её…
Андреич охнул и вдруг выронил фонарик, тот полетел вниз, на камни. Звякнуло стекло, и всё снова провалилось в темноту. Верёвка вырвалась у меня из рук, лебёдка визгнула, снизу раздался шипучий шлепок об воду…
– Чё… делать-то будем? – через минуту осторожно спросил у меня и у себя Андреич. – Да-а… прям мурашки бегают… Это Цветков не растерялся бы. Он с хирургией своей всякого навидался. Особенно со студентами в анатомичках… А мы…
Я молчал.
– А ну-ка потяни ещё…
Я потянул, и немка мигом выскочила из воды, тяжёлой она уже не была.
– Пусто…
Андреич снова умолк, потом чиркнул спичкой, задымил. Я тоже помалкивал, косясь на папиросный огонёк.
Темь между тем снижалась, обступала. Внезапно прилетевший ветерок захлюпал волной, округа сразу наполнилась шипящими звуками, казавшимися нам то чьим-то покашливанием, то осторожными шагами… Чего греха таить, страшновато было: ведь рядом, внизу, в стылой воде, на склизком каменистом дне лежал мёртвый человек.
– Надо… это… в милицию заявить, – неровным голосом, поперхивая, сказал Андреич. – Может, убили его… Вишь – раздетый, ограбленный, может… Пусть приедут, с водолазом дно прочешут… Дело серьёзное… Да-а… Рыбаки ловили рыбу, а поймали… Пойдём, позвоним в отделение…
И мы быстро засобирались.
Пока шли в горку, к набережной, перед глазами моими всё прыгало, качалось то узкое жёлтое лицо с выпученными глазами… «Точно, прибили где-нибудь рядом, может, и недавно совсем… И концы в воду, – думал я. – Вот сволочи! Ведь почти однорукий… А… может… у него кольцо на пальце было, какой-нибудь перстень золотой трудно снимался? Ну и… оттяпали, гады, вместе со всей ладонью…»
Картина убийства рисовалась в самых страшных подробностях, я опасливо поглядывал по сторонам: мало ли что… Только в кино, что ль, или в книжках детективных такое бывает? Обкурятся травкой какие-нибудь идиоты, чего от них ждать… Иные не то что руку чужую оторвут, мать родную грохнут.
Вертел головой и Андреич…
«Маяк» уже не работал. В стоявшей неподалёку будке не только трубку, а весь телефон-автомат «с мясом» выдрали. И мы пошли через тёмный парк дальше, к магазину.
Но и у магазина добросовестно поработали с телефонами юные разбойнички. Так, потихоньку вышли мы к самому центру города, к Советской улице, потом к Аллее Героев… Я глянул на часы, было полвторого, людей нам на пути не попадалось. В окрестье в целях экономии отключили фонари, было мрачно и пусто, лишь впереди горели синеватым светом витрины магазинов.
– Слушай, – сказал Андреич, когда мы миновали кинотеатр «Новости дня», – здесь во дворе где-то пикет милицейский, давай пойдём, поищем.
Мы сделали несколько шагов, но Андреич вдруг внезапно остановился, будто наткнулся грудью на невидимую в темноте проволоку. Лицо его застыло, рот приоткрылся… Схватив меня за руку, он глядел чуть влево, поверх моей головы. Я оглянулся и тоже остолбенел: неподалёку, весь освещённый синеватым светом витрины, стоял… наш утопленник. Опять я, как загипнотизированный, глядел в его остекленевшие, навыкате, глаза и узкое жёлтое лицо, в первые секунды и не заметив, что утопленник был уже не голый…
…Нынче нет давно в тех местах ни старого моста, ни речки Царицы. Взяли её, бедную, в бетонную трубу, густо и высоко замыв округу волжским песком, полкосы Голодного острова перекачали сюда, земснарядами съели… И на месте моста теперь площадка с «Гасителем» – катером-памятником.
Правда, появилась в городе газета «Зацарицынский вестник». Какой-нибудь приезжий человек, ничего не знающий о бывшей реченьке древней, может подумать, что газета эта – издание чуть ли не монархической организации. И ох как ошибётся…
Так вот, ближе к утопленнику нашему. Когда мы оставались у моста до утренней зорьки и вечером город широко зажигал разноцветные огни, то самой ближней к нам светящейся вывеской-рекламой была – «Дом мод». Это на правом берегу царицынской поймы, сразу за нынешним рестораном-магазином «Нептун». Сколько раз, в перерывах между тяганием немки, я шарил глазами по крупным красным буквам, с детской радостью однажды обнаружив, что «Дом мод» с двух сторон читается одинаково!..
При чём тут Дом мод, когда об утопленнике речь? А притом, что голяк наш служил в том заведении манекеном. Вернее, не служил уж, а валялся с рукой полуобломанной в дальнем углу. Но подошёл субботник апрельский и, видно, выбросили, не пожалели, «франта» под обрыв на радость пацанве… И как я сразу не сообразил, не вспомнил, что торчал недавно, до разлива Волги, «утопленник» наш, по пояс врытый в песок, возле грязного вилючего ручья. Кидали в него пацаны «копья», стреляли из рогаток, обряжали, как чучело, пририсовывали, извиняюсь, недостающие органы. А потом закинули в кусты. Тут и вода большая подоспела.
…Андреич отпустил мою руку и беззвучно, будто нашептывая, захохотал, попятился к скамейке, сел, уложив рядом пузатую кожаную сумку и чехол с прутами немки. Я, вздохнув, подхохатывал ему.
– Во герои… во сыщики… – бормотал сквозь смех Андреич. – Верно говорят, что у страха глаза на лбу, а тут темь да ветер вдобавок. Молчать нам, Вовка, надо про это дело, а то засмеют. Или «утопленниками» мужики кликать начнут в цехе. Ох и порыбачили… Ты возьми рыбу-то, а то не поверит твоя, что у моста ночевал.
Я махнул рукой: какая ещё рыба…
– А у них, – Андреич подошел к витрине, – морды-то одинаковые, типовые… Раньше из гипса лепили их, а теперь пластмассовые, что ль… Но тоже тонут… Ишь костюмчик какой! Ты, Вовк, с премии купи такой, на память…
И закончить бы с улыбкой это повествование про наш старый мост, ныне навсегда сгинувший. Да нашли через неделю, когда вода уже спадала, у моста настоящего утопленника. Молодого парня…
Но мы с Андреичем в тот день не рыбачили, работали. «Чёрной» суббота была…
1977. 1989
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?