Текст книги "Несовременная страна. Россия в мире XXI века"

Глава четвертая
Невозможность модернизации

Россия, долгие столетия выстраивавшая свою идентичность, отталкиваясь от воображаемого Запада, на протяжении всей своей истории ощущала необходимость противостояния реальному Западу – и это противостояние либо требовало экономической мощи (когда оно принимало или грозило принять военный оборот), либо сводилось к «экономическому соревнованию» (когда декларировалась как мирное). Поэтому отечественная элита с давних пор время от времени ощущала дискомфорт от преимущественно сырьевого хозяйства страны и пыталась раз за разом превратить ее в одну из передовых экономик. Однако всякий раз приближение к желаемому было недолговечным, и после очередного «прорыва» страна сваливалась обратно. Если сравнить среднедушевой валовой продукт в России и Франции в 1700 году и сегодня или России и США в 1885 году и сегодня, то окажется, что соотношение (в первом случае 67 и 63 %, а во втором – 37 и 44 %[251]251
  См. по 1700 и 1885 гг.: Maddison, Angus. Monitoring The World Economy 1820–1992, Paris: OECD Publications Service, 1995 и Мaddison, Angus. Contours of The World Economy, 1–2030 AD: Essays in Macro-Economic History, Oxford, New York: Oxford Univ. Press, 2007, современные данные (2016 г.) см.: International Monetary Fund, World Economic Outlook Database, October 2017.


[Закрыть]) не слишком изменилось. Почему же нашей стране раз за разом не удается модернизироваться и догнать развитый мир? Чтобы ответить на данный вопрос, следует сначала сказать несколько слов о том, что такое модернизация.

Модернизация и ее закономерности

Концепция модернизации как стратегии развития была предложена в довольно общей форме Т. Парсонсом[252]252
  См.: Parsons, Talcott. The Evolution of Societies, Englewood Cliffs (NJ): Prentice Hall, 1977.


[Закрыть], который пытался обобщить исследования по ускоренному индустриальному развитию, начатые в последние годы Второй мировой войны[253]253
  См. прежде всего: Rosenstein-Rodan, Paul. ‘Problems of Industrialization of Eastern and Southeastern Europe’ in: Economic Journal, vol. 53, No. 210/11, June-September 1943, pp. 202–211 и Staley, Eugene. World Economic Development: Effects on Advanced Industrial Countries, Montreal: International Labour Office, 1944.


[Закрыть]. Знаковыми чертами этой концепции было, с одной стороны, представление о развитии как о линейном процессе, основанном на использовании преимуществ индустриального производства («в экономическом и социальном плане на всех широтах все страны всех рас претендуют на то, чтобы видеть одну и ту же цель под именем сходных в своей основе ценностей… индустриализация неизбежна, она стремится к всеобщности», – писал Р. Арон[254]254
  Aron, Raymond. Trois essais sur l’âge industrielle, Paris: Plon, 1966, pp. 60, 93.


[Закрыть]), и, с другой стороны, признание того, что модернизация является уделом отстающих стран, которое на момент ее начала не являются «современными» (modern)[255]255
  См., напр.: Inglehart, Ronald. Modernization and Postmodernization. Cultural, Economic and Political Change in 43 Societies, Princeton (NJ), Oxford: Princeton Univ. Press, 1997, рр. 7–9.


[Закрыть]. Термин «модернизация» поэтому применялся к самым разным странам, но использование его ограничивалось периодом, в котором можно было говорить о противостоянии традиционного (аграрного) и нового (индустриального) укладов – т. е. XVII–XX веками; «Модернизация, – писал Ш. Эйзенштадт, – это процесс изменения в направлении тех типов социальной, экономической и политической систем, которые развивались в Западной Европе и Северной Америке с XVII по XIX век и затем распространились на другие европейские страны, а в XIX и XX веках – на Южноамериканский, Азиатский и Африканский континенты»[256]256
  Eisenstadt, Shmuel. Modernization: Protest and Change, Englewood Cliffs (NJ): Prentice Hall, 1966, p. 1.


[Закрыть]. Стоит также отметить, что, осознанно или невольно, это понятие не применялось в отношении передовых обществ своего времени, что кажется мне очень важным обстоятельством[257]257
  См. об этом: Leftwich, Adrian. States of Development. On The Primacy of Politics in Development, Oxford: Polity, 2000, рр. 18–21, 33.


[Закрыть]. Модернизация, как отмечал С. Хантингтон, отличается революционностью (предполагая преодоление элементов традиционных социальных связей); комплексностью (требуя перестройки экономики, индустриализации, секуляризации и в перспективе расширения политического участия); системностью; глобальным характером (с вызовами модернизации сталкивается большинство стран, и успехи одних подталкивают других к переменам); гомогенностью (модернизация сближает страны и народы и скорее унифицирует их, чем делает их более разнообразными) и необратимостью (история не знает примеров того, как достигшие серьезного прогресса народы добровольно отказывались от своих завоеваний, вернувшись к традиционному обществу)[258]258
  См.: Huntington, Samuel. ‘The Change to Change: Modernization, Development and Politics’ in: Comparative Politics, 1971, № 4, April, pp. 39–42.


[Закрыть].

Две особенно мощные волны модернизации фиксировались исследователями в последней трети XIX и во второй половине ХХ столетия.

В первом случае речь шла о попытках самых разных стран – Японии, Соединенных Штатов, Германии и России – вырваться на лидирующие позиции, обогнав ведущую державу предшествующей эпохи – Великобританию. Следует заметить, что все главные акторы этого периода были относительно успешны: в России и Японии, относительных аутсайдерах, после реформы 1861 года и Революции Мэйдзи произошли огромные изменения. В 1870–1901 годах протяженность железных дорог в России увеличилась в 4,8 раза[259]259
  См.: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, т. XIa, Санкт-Петербург, 1894, с. 787, также см.: Nove, Alec. An Economic History of The USSR 1917–1991, London: Penguin, 1992, pp. 2–4.


[Закрыть], добыча угля – в 5,4 раза, выплавка стали – в 4,5 раза[260]260
  См.: Гливиц, Ипполит. Железная промышленность России, Санкт-Петербург: Типография Н. Стойковой, 1911, сс. 10–11, 34.


[Закрыть]. В Японии за тот же период эти показатели увеличились в 3,2, 7,8 и 2,2 раза[261]261
  См.: Богуславский, Николай. Япония: военно-географическое и статистическое обозрение, Санкт-Петербург: Военная типография Главного штаба, 1904, сс. 348, 384.


[Закрыть]. В Германии с 1870 по 1902 год промышленное производство выросло в 5 раз, выплавка стали – в 30 раз, а уровень урбанизации поднялся с 30 до более чем 50 %[262]262
  См.: Полянский, Фёдор и Жамин, Виталий. Экономическая история капиталистических стран, Москва: Издательство МГУ, 1986, сс. 117–118.


[Закрыть]. В США с 1866 по 1899 год промышленность показала 10-кратный рост, а протяженность железных дорог достигла 200 тыс. км[263]263
  См.: Engerman, Stanley and Gallman, Robert. (eds.) The Cambridge Economic History of The United States, Vol. 2: The Long Nineteenth Century, Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2000, pp. 376, 583.


[Закрыть]. В результате этих рывков сначала Соединенные Штаты, а вскоре за ними и Германия обошли Великобританию по абсолютному размеру своих экономик. Это была первая эпоха великих модернизаций, наиболее примечательной чертой которой стала смена глобального и европейского экономических лидеров – чего с тех пор так больше и не происходило.

Во втором случае среди участников «рывка» присутствовали и прежние участники – Советский Союз и Япония (причем обе эти страны в 1970-е годы рассматривались как претенденты на мировое экономическое лидерство[264]264
  См. по Советскому Союзу: “Sputnik: When American Fears Went into Orbit” (на сайте https://www.spiked-online.com/newsite/article/3926#.Wp57YuhubsY, сайт посещен 4 марта 2018 г., по Японии: Vogel, Ezra. Japan As Number 1. Lessons for America, Cambridge (Ma.), London: Harvard Univ. Press, 1979.


[Закрыть]), однако параллельно в «гонке» участвовали Южная Корея, Тайвань, Малайзия, а с 1980-х годов – и Китай. В ходе этой «кампании» никто не смог оспорить американское лидерство (и я чуть позже расскажу почему): СССР и Япония, долгие годы выглядевшие наиболее успешными «претендентами», почти одновременно вошли в полосу жесточайшего экономического кризиса рубежа 1980-х и 1990-х годов; Южная Корея и Тайвань стали мощными, но региональными экономиками; Китай до сих пор существенно отстает по номинальному ВВП и уровню жизни, но сохраняет шансы на паритет, обусловленные прежде всего его несопоставимыми с большинством развитых стран размерами[265]265
  См.: Иноземцев, Владислав. ‘Воссоздание индустриального мира: контуры нового глобального устройства’ в: Россия в глобальной политике, том 8, № 4, ноябрь-декабрь 2011, сс. 85–98.


[Закрыть]. При этом следует отметить, что в конце ХХ века рост экономики и уровня жизни в «догоняющих» странах был куда более впечатляющим, чем в конце XIX века. Более того, в этот период модернизацию сумели провести десятки стран от Южной Азии до Аравийского полуострова, от Латинской Америки до Восточной Европы – и это позволило сформулировать основные принципы современной модернизации. Кратко их перечислю.

Во-первых, все современные модернизации начинались тогда, когда соответствующая страна находилась на пороге катастрофы (как Сингапур после своего исключения из Малайзийской федерации или Китай после «культурной революции») или оправлялась от войны, в которой потерпела поражение (например, Япония, Южная Корея и Тайвань). Это имело большое значение по двум причинам. С одной стороны, у народа не оставалось выбора кроме как ускоренно развиваться; с другой стороны, население было бедно и готово работать (когда бы ни инициировалась новая хозяйственная политика в странах Азии, величина подушевого ВВП не превышала $300): в Малайзии он составлял $290 в начале 1950-х годов[266]266
  См.: Mahathir bin Mohamad. The Way Forward, London: Weidenfeld & Nicolson, 1998, p. 19.


[Закрыть], на Тайване – $160 в начале 1960-х[267]267
  См.: Robison, Richard and Goodman, David (eds.) The New Rich in Asia, London, New York: Routledge, 1996, p. 207.


[Закрыть], в Китае, двинувшемся по пути преобразований в 1978 году, – $280, а во Вьетнаме уровень в $220 был достигнут лишь к середине 1980-х[268]268
  См.: Murray, Geoffrey. Vietnam: Dawn of a New Market, New York: St. Martin’s Press, 1997, p. 2.


[Закрыть]. Оба указанных фактора позволяли реализовывать модернизационную повестку без соблазна оглянуться в прошлое и сказать, что «оно было лучше нынешнего», а также сохраняли потребность в проведении модернизационной политики на протяжении нескольких десятилетий, в течение которых ее основные императивы становились привычными для большинства населения и модернизация рассматривалась не как болезненная, но недолговременная «работа над ошибками», а как продолжительный и естественный процесс, открывающий путь к устойчивому развитию.

Во-вторых, модернизация предполагала четко продуманные действия государства – своего рода программу развития: предоставление приоритета определенным отраслям, мобилизацию необходимых средств и ресурсов, стимулирование инноваций или закупки перспективных технологий, помощь национальным компаниям в выходе на внешние рынки, поддержку экономического роста через финансирование инфраструктурных проектов. В управляемых модернизаторами-визионерами странах само правительство формировалось прежде всего из профессиональных экономистов, технологов или инженеров, хорошо понимающих складывающиеся тренды и стоящие перед экономикой вызовы; создавались «национальные штабы», каждодневно и скрупулезно руководившие реформами (типа японского министерства внешней торговли и промышленности[269]269
  Подробнее см.: Hartcher, Peter. The Ministry. How Japan’s Most Powerful Institution Endangers World Markets, Boston: Harvard Business School Press, 1998.


[Закрыть]); велась бескомпромиссная борьба с коррупцией[270]270
  См., напр.: Lee Kuan Yew. From Third World to First: The Singapore Story 1965–2000, New York, London: HarperCollins, 2000, pp. 363–380.


[Закрыть]; активно перенимался иностранный опыт и практически всегда приглашались зарубежные специалисты. Модель такого государства – не всегда демократического, но, как правило, исключительно эффективного – получила позднее название «государства развития (developmental state)»[271]271
  См.: Johnson, Chalmers. Japan: Who Governs? The Rise of The Developmental State, New York, London: W.W. Norton & Co., 1995.


[Закрыть], а сформировавшиеся в результате модернизаций 1970–1990-х годов социальные системы стали называть «законченными индустриальными обществами (ultimate industrial societies)[272]272
  Термин введен японским экономистом Т. Сакайя: Sakaiya, Taichi. The Knowledge-Value Revolution, or, A History of The Future, Tokyo, New York: Kodansha International, 1991, p. 174.


[Закрыть]».

В-третьих, все модернизации основывались на резком увеличении доли промышленности как в ВВП, так и в структуре занятости, что, в свою очередь, требовало ускоренного наращивания инвестиций – исключений здесь попросту не наблюдалась. В Японии в 1948–1971 годах дoля обрабатывающих отраслей промышленности в ВВП выросла с 19 до 36 %, в занятости – с 22 до 31 %; в Южной Корее эти показатели в 1963 и 1990 годах составили соответственно 9 и 31 %, 10 и 26 %[273]273
  См.: Amsden, Alice. The Rise of “The Rest”: Challenges to The West from Late-Industrializing Economies, Oxford, New York: Oxford Univ. Press, 2001, Table 5.2, p. 113.


[Закрыть]. Параллельно доля сбережений в ВВП в Японии выросла с 17,3 % в 1945–1954 годах до 24,7 % в 1970-х годах; в Малайзии – с 21,9 % в 1960-х годах до 33,7 % в 1980-х, в Сингапуре – с 28,1 % во второй половине 1970-х годов до 44 % в начале 1990-х; в Китае к этому времени она превысила 50 %[274]274
  См.: The East Asian Miracle. Economic Growth and Public Policy (A World Bank Policy Research Report), Washington (DC), Oxford: The World Bank & Oxford Univ. Press, 1993, table 5.6, p. 210.


[Закрыть]. Показатели объема промышленного выпуска – с учетом того, что значительная часть продукции уходила на внешние рынки и постоянный рост доходов населения не выступал обязательным условием развития экономики, – росли существенно быстрее, чем повышался уровень жизни. Модернизации, таким образом, предполагали возможность убедить население жить на протяжении определенного времени относительно тяжело, но быть вознагражденным будущими успехами.

В-четвертых, модернизации оказывались успешными только тогда, когда они ориентировались на встраивание развивающихся стран в глобальную экономику, а не на автаркичное развитие. Именно это и становилось – как с экономической, так и с социальной точек зрения – важнейшей гарантией того, что модернизации делали решившиеся на них общества более современными – причем даже крайне высокая степень их «зависимости» от развитых стран никогда не считалась опасной или нежелательной. Так, в 1960-е и 1970-е годы темпы роста экспорта из стран Юго-Восточной Азии исчислялись двузначными цифрами, а соответствующий показатель для Южной Кореи в 1963–1973 годах составлял неправдоподобную величину – 52 % в год[275]275
  См.: Fieldhouse, David K. The West and The Third World, Malden (Ma.), Oxford: Blackwell, 1999, p. 325.


[Закрыть]. При этом экспортировались промышленные товары, а предпочтительными направлениями сбыта были Соединенные Штаты и страны Западной Европы. С 1960 по 1985 год объем американского импорта из стран Азии (включая Японию) вырос почти в 60 (!) раз[276]276
  См.: Vogel, Ezra. The Four Little Dragons. The Spread of Industrialization in East Asia, Cambridge (Ma.), London: Harvard Univ. Press, 1991, p. 9.


[Закрыть]; при этом Южная Корея и Тайвань направляли в США от 38 до 45 % всего своего экспорта, а еще от 12 до 20 % такового уходило в Японию[277]277
  См.: Pempel, T.J. ‘The Developmental Regime in a Changing World Economy’ in: Woo-Cumings, Meredith (ed.) The Developmental State, Ithaca (NY), London: Cornell Univ. Press, 1999, p. 177.


[Закрыть]. Из развитых стран приходили технологии и инвестиции; с ними заключались важнейшие торгово-экономические соглашения. Дж. Бхагвати специально подчеркивает, что даже самая успешная из ограничивавших влияние глобализации на свою экономику развивающаяся страна не продемонстрировала результаты лучше, чем самая неудачливая из тех, что ориентировались на открытую экономику[278]278
  См.: Bhagwati, Jagdish. In Defense of Globalization: [How The New World Economy Is Helping Rich and Poor Alike], Oxford, New York: Oxford Univ. Press, 2004, р. 180.


[Закрыть].

Подводя итог этому теоретическому экскурсу, я не буду пытаться четко определить понятие модернизации (как говорил один из сингапурских «прорабов модернизации» Го Кенг Сы: «Модернизация – это как слон; трудно дать ему определение, зато легко признать, когда видишь это животное»[279]279
  Goh Keng Swee. The Economics of Modernization and Other Essays, Singapore: Marshall Cavendish Academic, 1972, p. 1.


[Закрыть]), но отмечу, что ее разнообразные трактовки не должны скрывать фундаментального обстоятельства: модернизация – это процесс, целью и результатом которого является превращение ранее отстававшей и «запутавшейся в себе» страны в социум, который может развиваться на естественной основе, свободно конкурируя с остальными членами международного сообщества и по мере необходимости переходить (желательно ненасильственным и органичным образом) от одного политического режима к другому. Иначе говоря, успешная модернизация – это политическое и экономическое усилие, устраняющее необходимость своего повторения в будущем и открывающее путь гармоничному развитию. Если быть предельно кратким, настоящая модернизация – это процесс, лишающий общество потребности в каких бы то ни было последующих модернизациях.

Россия на этом фоне выглядит уникальной. «Модернизационный опыт» нашей страны фактически не с чем сравнивать – так как ни одно государство за последние 500 лет не поднималось так высоко в мировой экономической и политической «табели о рангах», чтобы затем упасть так низко, и уж тем более ни одна страна не проделывала это столько раз, сколько Россия.

Если не уходить слишком далеко в историю, можно начать с середины XVII века, когда Россия стала медленно оправляться после Смуты. Этот период, который в российской историографии иногда рисуется чуть ли не «потерянным временем», был настоящей «эпохой первоначального накопления» – накопления сил для перемен, решимости для реформ и опыта, получаемого от расширения системы контактов с Европой. Без этого не могли бы случиться масштабные преобразования Петра I, которые, хотя и проводились, как это признавали в свое время даже российские революционеры, «варварскими способами»[280]280
  «Петр ускорял перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства» (Ленин, Владимир. ‘О ‘левом’ ребячестве и о мелкобуржуазности’ в: Ленин, Владимир. Полное собрание сочинений, т. 36, с. 301).


[Закрыть], тем не менее вывели Россию в число самых влиятельных (прежде всего в военно-политическом отношении) европейских держав. И хотя в этот период экономические перемены, происходившие внутри страны, не слишком сильно отразились на структуре ее экспорта: Россия и после Петра I оставалась поставщиком пушнины, строевого и корабельного леса, пеньки, воска и меда; но при этом заработали мануфактуры, выпускавшие металл, ткани и одежду, военное снаряжение и т. д. К 1730-м годам Россия подошла мощной державой с крупнейшей в Европе армией, новой столицей, выходом к морям, европейской бюрократией и многонациональной амбициозной политической и военной элитой, а к началу XIX столетия российская армия численностью более 600 тыс. человек была одной из самых многочисленных и оснащенных[281]281
  См.: Бескровный, Любомир. Отечественная война 1812 года, Москва: Соцэкгиз, 1962, сс. 157, 193 и Lentz, Thierry. Nouvelle histoire du premier empire: L’effondrement du système napoléonien, 1810–1814, Paris: Fayard, 2004, p. 325.


[Закрыть], объемы производства чугуна, стали, тканей и многих других видов товаров выросли по сравнению с серединой XVIII века в 5–8 раз[282]282
  См.: Спиридонова, Евгения. Экономическая политика и экономические взгляды Петра I, Москва: Политиздат, 1952, с. 147; и Заозерская, Елена. Мануфактура при Петре I, Москва: Издательство АН СССР, 1947, сс. 9, 10, 150–184.


[Закрыть], а внешняя торговля – в 12 раз только за 1700–1725 годы[283]283
  См.: Ключевский, Василий. Курс русской истории, Москва: Мысль, 1989, сс. 70, 114.


[Закрыть]. Однако экономическая и технологическая модернизация натолкнулась на неготовность правящих элит к социально-политическим реформам. Последовавшие в первой половине XIX века события – оформление Священного Союза, подавление европейских революций, насаждение политического доктринерства в виде апологии «панславизма» и, как финал, поражение в Крымской войне 1853–1856 годов – окончательно доказали непреодолимо «персоналистский» характер российской модернизации: если в стране наконец появляется модернизатор – то случается и модернизация; если нет модернизатора – не стоит ждать и попыток инициирования перемен.

Тупик середины XIX века, как и тупик первой половины XVII столетия, в конечном счете вызвал к жизни новых модернизаторов – от Александра II до Витте и Столыпина, – и на этот раз модернизация пошла дальше. Помимо прежнего основания – копирования европейского опыта и разворота «лицом к Европе» – она была обогащена некоторыми социальными и политическими изменениями: отменой крепостного права в 1861 году и учреждением Государственной думы в 1907-м. Экономические успехи не заставили себя ждать: темпы экономического роста в 1901–1913 годах составляли 3,2–4,5 % в год, а промышленность развивалась еще быстрее. C 1890 по 1913 год производство стали в России выросло в 5,1 раза, добыча нефти – в 2,6 раза, угля – в 3,4 раза, производство тканей и текстильных изделий – в 2,9 раза, а совокупное энергопотребление – в 5 раз. Россия достаточно быстро и успешно интегрировалась в мировую экономику: объем внешней торговли достиг 8,6 % ВВП, а за счет инвестиций из-за рубежа в 1905–1912 годах было привлечено до 30 % совокупных вложений в основные фонды[284]284
  См.: Иноземцев, Владислав. ‘История и уроки российских модернизаций’ в: Россия и современный мир, № 2 [67], апрель – июнь, 2010, сс. 9–10.


[Закрыть]. К началу Первой мировой войны Россия обеспечивала 8,2 % мирового промышленного производства – больше, чем Канада или Франция[285]285
  См.: Bairoch, Paul and Kozul-Wright, Richard. Globalization Myths: Some Historical Reflections on Integration, Industrialization and Growth in The World Economy, London: Palgrave Macmillan, 1998, p. 15.


[Закрыть]. Кризис 1900–1903 годов, несмотря на то, что сопровождался довольно продолжительной депрессией, спровоцировал переход к интенсивной модели развития, отмеченной крайне высокими темпами роста производительности труда. Шансы на продолжение сформировавшихся трендов выглядели неплохо, однако ход событий был нарушен сначала Первой мировой войной, а затем и двумя революциями 1917 года.

«Новый круг» был начат в середине 1920-х годов, когда советская экономика выглядела блекло даже на фоне экономик стран континентальной Европы, которые были отброшены войной на уровень середины, а иногда и начала, 1890-х годов. С провозглашением «социалистической» индустриализации Советская Россия снова пошла по пути радикальных технологических заимствований у капиталистических стран, в очередной раз подтвердив, что такой вариант сокращения отрыва от лидеров весьма эффективен, а технологии и методы организации индустриального производства не обязательно должны предполагать личную свободу и демократическое политическое устройство. В результате сегодня даже те, кто сильно сомневается в правдивости статистических данных того времени, не отрицают, что промышленность Советского Союза сделала рывок, а инфраструктура получила невиданное ранее развитие. В это время стране удалось не только достигнуть технологического паритета со многими европейскими государствами, но и на некоторых направлениях вырваться вперед и какое-то время удерживать чуть ли не мировое лидерство. Этот курс продолжался вплоть до середины 1960-х годов, когда разрыв в факторной производительности советской и американской экономик оказался минимальным за всю историю (хотя и выражался весьма внушительной цифрой в 2,9 раза[286]286
  См.: Кудров, Валентин и Тремль, Владимир. ‘Достоинства и недостатки западной экономической советологии’ в: Вопросы экономики, 2000, № 11, с. 68.


[Закрыть]). Однако затем отставание от передовых стран становилось все более заметным, и всего двух десятилетий оказалось достаточно, чтобы «новая» Россия превратилась в изгоя на далекой экономической периферии современного мира.

Какие выводы можно сделать из этих «кругов» в российской модернизации?

Во-первых, каждая из модернизаций была спровоцирована своеобразным «тупиком» в развитии страны – причем всякий раз осознание такого тупика происходило не вследствие остановки развития самого по себе, а из-за становящегося все более заметным (а иногда – и опасным) контраста с окружающим миром. История – от допетровской до самой недавней – показывает, что, будучи предоставлена самой себе, Россия способна долго стагнировать в своем экономическом и политическом развитии, не ставя новых задач и целей. Поэтому важнейшим катализатором российских модернизаций иногда становилась конкуренция, но куда чаще – угроза, исходившая из внешнего мира. Российские модернизации всегда были сугубо догоняющими (я бы сказал – оборонительными) – даже в тех случаях, когда на излете они давали результаты, на короткий период выводившие страну в европейские или глобальные лидеры. Именно ощущение угрожающего отставания и неготовность властей мириться с такой ситуацией неизменно становились главным толчком российских модернизаций (так же как и в большинстве других стран модернизации начинались в условиях, когда критичность отставания от лидеров становилась очевидной и нетерпимой).

Во-вторых, каждая из модернизаций по отмеченной выше причине носила крайне ограниченный и внутренне противоречивый характер. С одной стороны, стремление преодолеть отставание не обязательно предполагало превращение в лидера – и именно потому большинство российских модернизаций затухали при некотором приближении к «современному» (но не исключительному) уровню. На протяжении XVIII–XIX веков Россия никогда не становилась, несмотря на ее размеры и потенциал, ведущей европейской экономикой, способной обеспечить значительный экспорт промышленной продукции и технологий в другие крупные страны; тем более плоды достижений очень редко «проливались» на все население: прогресс ограничивался отраслями, успехи в которых позволяли уверенно говорить, что отставание преодолено. С другой стороны, как раз именно эти размеры и потенциал играли со страной злую шутку: ее элита после первых же успехов начинала вновь ощущать себя властителем главной в военно-политическом отношении европейской державы (или даже одной из двух сверхдержав), что порой снижало уровень задач, которые ставились перед страной. Стремление к «величию», таким образом, прямо исключало движение к «современности» – и исключает его по сей день. При этом в России никогда четко не определялись конкретные задачи модернизаций; элиты достаточно хорошо осознавали, от чего они хотят уйти, но никогда не были способны сформулировать «образ желаемого будущего».

В-третьих, все российские модернизации были не только «элитистскими», как и многие другие, но призваны были служить процветанию и укреплению тех элит, которые их инициировали. Между тем обычно по ходу модернизаций инициировавшие их группы теряют власть, а в худшем случае даже устраняются. В России эта закономерность проявилась в двух крупных «двойных циклах» модернизаций. Первый (1695–1917 годы) состоит из фазы успешного развития, не только не угрожавшего системе, но даже укреплявшего ее (1698–1815 годы), и фазы более короткой, на протяжении которой перемены стали подрывать стабильность системы и привели к ее краху (1861–1917 годы). Между этими фазами лежал период застоя и неопределенности, в ходе которого накапливались признаки приближения тупика. Второй «двойной цикл» также состоял из периода развития, в целом укреплявшего систему (1921–1964 годы), и новой попытки рывка, приведшего в конечном счете к ее краху (1985–1991 годы). Между ними вновь лежало время застоя и кризиса. Очевидно, что модернизаторы «образца» 1861 и 1985 годов намеревались укрепить основы унаследованного ими порядка, а не привести его к краху: однако дефицит эволюционных изменений заметен в России как в XIX, так и на рубеже XX и XXI столетий. «Болезнь» российских модернизаций заключена в постоянной и неизбывной несогласованности экономических и политических реформ.

С учетом приведенных выше теоретических рассуждений и краткого исторического очерка можно попытаться ответить на вопрос, насколько вероятна новая российская модернизация, и если она невозможна, то по каким причинам.