Читать книгу "Барон по призванию. Путь дворянина"

Глава 2

Издревле магические предметы, что диковинами называют, считаются вещами древопротивными и опасными. Они есть коварные дары червя Фердербена, кой силой предметов сих род людской ко злу ведет, а после смерти их во корнях пожирает.

Учение отца Оливьера Светоносца, 132 г. эры Медведя

Площадь Святого Мортеллиуса у подножия Кронфестбурга в это время дня была очень шумным и суетливым местом. Возле лавок фермеров, где пахло сыром и мясом, кудахтали куры и гоготали гуси, у посудных лавок, где скрипели гончарные круги и дымили печи, у портных, прелестные наряды коих притягивали взгляды, у соледобытчиков, сидящих возле белых как снег гор соли, преобладало женское общество. Мужики же торчали рядом с кузницами, дровосеками и, несмотря на ранние часы, трактирами. Торговцы кричали, жестикулируя и призывая горожан оценить товар.

Купцы, приехавшие из других графств, пользовались особенным вниманием: стоило кому-нибудь из них, стоя на бочке, вытащить из крытой повозки вещицу из Кеалало, Лансе или Триброна и показать ее толпе, тотчас один из пебелей, или мобов, как называли всю чернь в Фестунге, поднимал руку и выкрикивал цену. Сразу же другой пебель, нередко подставной, предлагал в полтора раза больше, и тогда первый тоже поднимал ставку. Тогда уже вещица уходила к нему, но иногда торг не прекращался достаточно долго: мужики спорили, добавляя к предложенному по одному-двум пенсам, пока у кого-то из них не заканчивались деньги или запал.

Но и это ерунда: если спросить местных нищих, до каких крайностей доходили споры, то многие расскажут историю о фермере, купце и богопротивной диковине. Как привез купец на площадь зеркало, что показывает человеку его смерть. Один фермер присмотрел вещицу себе и предложил десять пенсов, но у купца был подставной покупатель, или махекойфер, который положил на стол двенадцать пенсов, другими словами, один шри. Тогда пебель предложил полтора шри, на что обманщик ответил тремя. Фермер снова поднял цену, предложив торговцу пятак, и ни пенсом больше, что по цене уже соизмеримо с коровой или несколькими овцами, но махекойфер не унимался: он предложил двадцать шри, то есть – один гольден. Тут в бедном пебеле заиграла гордость, и он начал предлагать еще и еще, но каждый раз подставной покупатель давал больше. Наконец моб начал кричать: «Один гольден и коза! Один гольден, коза и собака! Один гольден и корова!» Когда мужик отдал всю живность, что была у него во дворе, он принялся раздавать мебель, потом части дома: «Один гольден, дом, корова, коза, десяток курей, инструменты!» Наконец махекойфер замолк, и моб получил свое зеркало. Когда он вышел на дорогу и поглядел в зеркало, увидел отражение смерти своей – как его лошадь топчет. Вскрикнул пебель, уронил зеркало. Диковина упала на дорогу и разбилась. Как раз в ту пору ехал рыцарь на коне резвом. Выскочил тот из-за угла, да и затоптал пебеля неуемного. А все из-за диковины богопротивной, червем посланной.

Погода была ветреная, вот-вот грозился начаться дождь. Мальчишка лет восьми подкрался к лавке сыровара, стащил головку сыра и попытался скрыться в толпе. Торговец, тощий тип с волосатой бородавкой на подбородке, выскочил из-за прилавка и сцапал мелюзгу за руку, но в это время другой мальчик, немного постарше первого, схватил целый круг сыра и ринулся в другую сторону. Продавец отпустил вора помладше и уже собирался спасать более солидную порцию продукта, однако парнишка был достаточно далеко, он затерялся в толпе и юркнул в щель между домами. Оттуда снова выбежал на площадь, пересек ее, держа обеими руками сыр, чуть не столкнулся лбами со своим сообщником и вместе с ним поспешил к переулку, ведущему в бедный район Кронфеста. Как только они завернули за угол, врезались во что-то твердое и холодное. Перед мальчишками стоял странный человек. Они оглядели его – от кожаных коричневых сапог с каблуками и застежками на крючках до клепаного камзола с высоким воротником, закрывающим челюсть и нос. Лысая, будто отполированная, голова повернулась, и на воришек посмотрели холодные колючие глаза.

Человек отошел в сторону, и мальчишки с опаской, стараясь не прикасаться к нему, убежали.

У мужчины на поясе висел тонкий изогнутый меч с острым концом, круглой гардой и обмотанной полосками кожи рукоятью. Руки странного человека защищали перчатки-наручи, а за плечами темнел черный плащ с красными вертикальными полосами. Подозрительный тип скрывался во мраке подворотни и глядел на снующих туда-сюда людей с корзинами.

Вдруг на помост вышел глашатай в красной котте и сюрко, на котором была изображена желтая труба. Он взмахнул пером, торчавшим из остроконечной шляпы с полями, и зычно прокричал что-то о повешении. Из-за всеобщего говора было не разобрать, что же точно крикнул глашатай, но народ в одном порыве повалил через площадь Святого Мортеллиуса к лобному месту. Человек в темно-красном плаще вышел из переулка, протиснулся между пебелями и скрылся в толпе, но от нашего взора он не ускользнет.

Площадь расширялась. Теперь можно было заметить, что она имеет форму груши. На самом видном месте, в центре, стоял эшафот с пятью петлями. Палач уже ждал. Красный колпак с прорезями для глаз скрывал его эмоции.

Открылись ворота тюрьмы, и стража вывела пятерку пленников. Первым шел нескладный костлявый мужик с узким лицом и длинной шеей. Он кричал, вырывался из рук державших его стражников, но даже если бы он и вырвался, деревянные колодки, сковывающие его ноги, не позволили бы убежать далеко. За ним, тоже в колодках, следовал немного более упитанный, но не сказать чтобы толстый, парень с рыжими короткими волосами. Он держался лучше первого заключенного, но и в его взгляде читался страх. Следом, в лохмотьях, как первые два и двое последующих арестантов, закованный в колодки, ковылял курносый горбун с рассеченной скулой и разбитой губой. За горбуном, несмотря на скованные руки и ноги, гордо подняв голову, шел высокий, короткостриженый, смуглый мужчина с горбатым носом и зажившим старым шрамом от правой скулы до рассеченной верхней губы.

Увидев его, люди закричали еще сильнее, и в пленников полетели огрызки, гнилые яблоки, камни. Но смуглый пленник их не замечал. Он шел уверенно, сохраняя непокорность и высокомерие.

За ним плелся парень лет шестнадцати. Руки у него были тонкие, хоть и жилистые. Из-под тюремных лохмотьев проглядывал торс – сплошные ребра, – длинные черные волосы до плеч связаны в конский хвост. Его худое бледное лицо, слегка вздернутый нос, тонкие искусанные губы и маленький подбородок говорили, что это не боец или отморозок. Парень ежился, опуская темные карие глаза.

Пятерка доковыляла к эшафоту, построенному у ног огромной статуи святого Мортеллиуса, изображающей героя легенд и сказаний с мечом Нанбрул в руках. Поднялась на эшафот, где вот-вот должно было разыграться представление с убийственным сценарием, финал которого всем был хорошо знаком и понятен. Заключенных поставили на бревна под петли, горбуну под ноги пришлось подставить два чурбака. С преступников сняли колодки.

Тот же глашатай, что зазывал людей на площади, вышел на эшафот, развернул свиток пергамента и поднял правую руку, требуя тишины. Галдеж прекратился. Глашатай прочистил горло и начал читать:

– Дэдрик Бэск, Дрю Торнборнсен, Грюндвик Дальноход, Корст Красный и Ренфилд Быстроногий, да будет вам известно, что ввиду неоспоримых доказательств и неоднократных засвидетельствований суд королевства Фестунг признал вас виновными в преступлениях против короны и ее подданных. Среди них: воровство, мошенничество, кражи, грабеж, разбой. За вышеупомянутые преступления, учитывая военное время, суд вместо отрубания правой руки приговаривает вас к казни через повешение после дневного удара колокола. Да исполнится воля короля Сиджи Манаэля! Да помилует святая Мидра ваши души!

Глашатай свернул свиток и отошел в сторону, чтобы не перекрывать горожанам обзор.

Человек в черно-красном плаще слегка повернул голову и посмотрел по сторонам. Его взгляд скользнул по крышам. На одной из них, среди зевак, желающих получше рассмотреть, как повиснут преступники, расположился другой неизвестный, похожий на него: черный плащ, перчатки, высокие сапоги.

Лысый поглядел в другую сторону и заметил, что у самого эшафота расположился второй такой же тип, а через мгновение из ниоткуда появился третий. Тот, последний, осторожно протиснувшись через толпу, подобрался к лысому и еле слышно произнес: «Капитан». Человек в черно-красном вытащил из-под плаща некий крестообразный предмет и передал помощнику.

Звонарь на городской колокольне начал раскачивать колокол, чтобы набрать размах, а потом отпустил язык. Тот с низким и протяжным звоном ударился об устье колокола. Звуковая волна прокатилась по всей площади, вибрируя и щекоча нервы в преддверии чьего-то конца.

Палач подошел к Дэдрику Бэску, худому мужчине, и с размаху выбил бревно у него из-под ног. Дэдрик упал, повис и обмяк. Толпа охнула. Площадь разразилась аплодисментами.

– Давай еще! Второго давай! Вешай его, вешай! – кричали горожане.

Палач подошел к рыжему Дрю Торнборнсену, и тот вдруг потерял всякое самообладание.

– Нет, прошу! – закричал Дрю. – Я не хочу, не хочу!

Преступник начал дергаться, вертеться, и бревно выскользнуло. Дрю повис в петле, но шея его не сломалась. Он захрипел, задергал израненными колодками ногами, посинел. Глаза вылезли из орбит. Так он дергался под хохот и улюлюканье толпы, пока силы не покинули парня.

Пришел черед горбуна. Палач подошел к нему. Несмотря на то, что лицо рыцаря смерти скрывал колпак, вся его фигура выражала отвращение.

– Чего ждешь? Ты посмотри на меня, уж мне-то терять нечего. Вешай давай. – Сказал горбун и тоже остался без чурбаков под ногами.

Теперь, согласно приговору суда, пришла очередь Корста Красного. Палач взглянул приговоренному в лицо и проворчал:

– Жаль, что тебя не велели колесовать. Я бы с удовольствием выпотрошил тебя, подонок.

Корст не ответил. Хотя через мгновение ему уже некому было отвечать: палач рухнул прямо перед преступником, демонстрируя всем стрелу, торчащую из спины. Черный плащ на крыше не опустил лук, а положил на тетиву новую стрелу. Тотчас два других темных типа влезли на эшафот. Они обнажили оружие и преградили страже путь наверх. Лысый же, за которым мы следили от самой торговой площади, не влезал в бой, а наоборот, попытался держаться подальше: он проверял, чтобы все прошло исправно. Один из людей в черном достал из сапога нож и заученным экономным движением перерезал веревку над головой Корста Красного и путы, стягивающие руки приговоренного. Лысый, убедившись, что Красный не погибнет, под шумок исчез в толпе.

Стража уже пыталась штурмовать лестницу эшафота. Один из солдат от удара ноги ассасина покатился кубарем вниз, сталкивая остальных и затрудняя подъем. Плащ с ножом развернулся и ударил ногой в лицо стражника, изловчившегося влезть по балкам, тот с грохотом рухнул на площадь.

– А меня, меня спаси! – закричал Ренфилд Быстроногий, оставшийся последним живым пленником, чье горло еще стягивала веревка.

Человек в черном плаще приготовился спрыгнуть с эшафота, как вдруг что-то, будто нитки марионеточника, дернуло его в обратную сторону. Несостоявшийся висельник Корст мотнул головой, и ассасин одним махом перерубил веревку над головой Ренфилда. Парень бессильно упал на деревянный помост, чуть не провалившись в дыру.

– Все, дальше сам, – махнул рукой Корст и вместе с тремя спасителями спрыгнул с эшафота и врезался в толпу, раскидывая горожан налево и направо.

Ренфилд увидел, как по лестнице поднимаются стражники со щитами и короткими мечами, но они тут же развернулись и поспешили обратно, лишь бы не упустить Корста. На Ренфилда всем было наплевать.

Парень, упираясь лбом в доски, встал на четвереньки, поднялся на ватные ноги и побежал по ступеням вслед за стражей. Спрыгнул на каменную кладку и тоже принялся продираться сквозь плотный строй визжащих баб и орущих мужиков. На него никто не обращал внимания, всем было важно поймать Корста Красного. Поэтому Рен, словно доказывая правильность своего имени, быстро побежал и вскоре оказался в переулке, пахнущем мочой и гнилью. Там он нашел отломанный кусок обода старой бочки и перетер им путы. Освободился.

Колокол звенел, поднимая тревогу. Луч света, проникающий между домами, то и дело дергался от пробегающих мимо групп пешей стражи. Город наполнился криками и визгом испуганных жителей, попавших под горячую руку детей, упавших на камни стариков. Ренфилд сел, прислонился к стене и закрыл глаза. Ему было стыдно признаться самому себе, что слезы страха так и просились наружу, и он не в силах был сдержать их. Соленые струйки побежали из-под век парня. Он думал, что умрет. Он работал в соляных пещерах неделю, свыкаясь с мыслью, что это конец, и тут случай даровал ему жизнь. Какое это счастье и сколь страшно осознание того, что он находился на волосок от кончины! Как не хотелось ему умирать, как не хотелось висеть там, рядом с другими несчастными!

Выходить было опасно, поэтому Рен забрался в обломки бочки, у которой одолжил обод, и принялся ждать, когда на город опустится ночная спасительная темень. Ждал он долго, то и дело теряя сознание от усталости, вздрагивая от обманчивого чувства падения. Голод отзывался в затылке и животе тянущей болью. Холодный воздух просачивался сквозь доски бочки и кусал Рена за ноги и руки. Когда стало достаточно темно, чтобы горожане зажгли факелы, беглец выглянул наружу, словно побитый щенок. Убедившись, что никто его не видит, он выбрался из убежища и заковылял к окраине города.

Со временем он перешел на бег трусцой. Бежал, ссутулившись, обхватив себя руками и втянув голову в плечи. Иногда на пути виднелись факелы патрулей, и тогда Ренфилд сворачивал, обходил их. Он прекрасно ориентировался в Кронфесте, это была его стихия, его большой дом, где стенами служили здания, а крышей ночное, усыпанное звездами, небо.

Так он добежал до большой двухэтажной таверны с крутой кровлей, покрытой гонтом[7]7
  Гонт – кровельный материал, пластины из древесины.


[Закрыть]. Внутри горел свет, слышались крики отдыхающих горожан, звуки лиры, скрипки и свирели.

Рен обошел таверну и постучал в заднюю дверь с круглой ручкой. Внутри послышались шаги, и в дверную щель парень увидел очертания головы на фоне света.

– Кого червь принес? – раздался возглас, больше похожий на лай собаки.

– Это Рен. Рен Быстроногий. Открой, Хульф.

– Брехня! – снова гавкнул Хульф. – Я никакого Рена знать не знаю, проваливай!

– Да это правда! Меня не повесили! Посмотри, вот же я!

Хульф Медовар помедлил некоторое время, потом отодвинул засовы, верхний и нижний, опасливо открыл дверь, первым делом выставил наружу стилет, потом фонарь. Рассмотрев в темноте осунувшееся лицо знакомца, он огляделся по сторонам и приглашающим движением головы дал знать, что Быстроног может заходить. Тот шмыгнул внутрь.

– На, ешь, пока горячее. – Хозяин таверны поставил перед старым другом блюдо с картошкой и двумя куриными крылышками. – За счет заведения в час крайней нужды, так сказать.

Услышав заветные слова, парень накинулся на порцию и смел ее в два счета. Хульф сидел напротив и дивился его зверскому аппетиту.

– Что, в тюрьмах нынче не кормят? – спросил хозяин таверны, когда его клиент закончил с порцией, и, на этот раз не жалея, положил еще картошки и еще два куриных крылышка, которые, впрочем, исчезли так же быстро, как и первые. – Рассказывай давай, как тебя схватили и, главное, как ты выбрался? Ходили слухи, будто ты решил сдать Корста Красного, да только тебя самого повязали и отправили на эшафот. Говорю сразу, я в это не верю, чтоб без обид.

– И правильно, потому как это все визг свиней, не больше. – Рен вытер рот запястьем. – Эх, и история приключилась неделю назад! Слушай…

Корст Красный сидел в «Заслуженном отдыхе». Он заказал пива, и Хульф Медовар принес ему кружку темного Рентрийского. В тот день в таверне народу было немного, всего несколько свечей освещали залу. Кроме Корста в зале находились еще несколько человек. В дальнем углу у окна над тарелкой овощной смеси склонился Вардай Бесхвостый. Он был задумчив, изредка загребал кусочки пищи деревянной ложкой или просто перебирал их без особенного интереса. С другой стороны, за большим столом с кружками сухого татеима, тихо переговаривались Шард и Бренуин Островитянин.

Таверна «Заслуженный отдых» пользовалась почетом у местных бандитов. Хульф Медовар когда-то и сам был членом братии, если не лидером ганзы. Достоверно никто не знал, какое имя или погоняло он носил в той, особенно темной, половине жизни. Лично Корсту было известно, что Хульф с самого детства жил на материке и промышлял мошенничеством, а также организованным грабежом. Долгие годы копил золото, чтобы купить себе титул графа, или, на худой конец, барона, но его постигла неудача: власти накрыли шайку, и Хульф оказался единственным, кому удалось сбежать, прихватив с собой пару мешков монет. Один мешок он потратил на то, чтобы без документов и доносов сесть на торговое судно, плывущее на остров Гроссгриндия. Второй ушел на постройку таверны. Для привлечения клиентов Хульф назвал ее «Заслуженный отдых». Он рассчитывал, что такое имя будет ассоциироваться у работяг с приятным времяпрепровождением, но судьба повернула в другую сторону.

Довольно скоро «Заслуженный отдых» подожгла местная шпана, чтобы показать, кто тут власть и кого следует бояться. Они ошиблись. В ту же ночь, едва управившись с пожаром, Хульф взял серп, по горячим следам нашел поджигателей и отрезал им уши. Эти уши он доставил на дом Корсту Красному, авторитету преступного мира Кронфеста, и вежливо предупредил, что недвижимость в Кронфесте дорогая, и если некий храбрец еще раз попробует испортить кому-то «заслуженный отдых», то свой заслуженный отдых он получит тотчас и навеки. Однако Корст, ко всеобщему удивлению, не разозлился на зазнавшегося торговца выпивкой, а наоборот, выразил уважение и предложил вести совместные дела. С той поры, когда кто-то говорил: «Отправлюсь вечером на заслуженный отдых», – он имел в виду, что в таверне будет планировать дела или укрываться.

Хульф прикрывал Корста, Корст прикрывал Хульфа. Такой баланс позволял держать заведение в рамках закона и экономической стабильности, а бандитам всегда предоставляли убежище в потайных подвалах и личную комнату с тайным выходом для переговоров. Хозяин сначала был Хульфом Серпом, а потом стал Хульфом Медоваром. Раздобрел понемногу, подобрел, по крайней мере внешне, постарел и со временем, чтобы не рисковать прибыльным бизнесом, решил вести дела исключительно с Корстом Красным и несколькими его приближенными. Среди приближенных был и Ренфилд Быстроногий, который хоть и не приносил особого дохода, но необъяснимо будил в Медоваре отеческие чувства.

Свою кличку Ренфилд получил из-за многочисленных удачных побегов от стражи или преступных группировок с запада Кронфеста. Каждый раз, когда парень принимал участие в потасовке или отчаянной попытке вырваться из окружения с боем, его либо выносили за шиворот случайно проявившие сострадание сообщники, либо чудом не замечали противники. Другими словами, боевая единица из него оказалась, как из сыра наковальня. Тогда он начал драпать, спасая свою шкуру, и этот метод оказался наиболее действенным.

Дверь таверны открылась, холодный ветер с улицы заставил поежиться местных обитателей. В «Заслуженный отдых» вошли трое: Дэдрик Бэск и Дрю Торнборнсен, а за ними явно прибывший в то же время по случайности Ренфилд Быстроногий. Они сели за стол к Корсту Красному.

– Старшой, – обратился к атаману Дэдрик.

Здороваться первым считалось нарушением этикета, но Корст был не из тех, кто отдавал должное вежливости. Рен сразу понял, что Дэдрик и Дрю не из того же теста, что преступный авторитет. Кроме того, у них имелись вторые имена, что свидетельствовало об их принадлежности к среднему классу. У Ренфилда и Корста было только одно имя, что говорило об их безродности и жизни в нищете. «Красный» и «Быстроногий» считались погонялами или прозвищами. Престижнее всего было иметь два имени с добавлением города-отчизны, вот тогда в обществе тебя принимали за дворянина. Помнилось, Корст некоторое время называл себя «Корст Красный из Кронфеста», но вскоре отказался от этой затеи, потому как знать презирал и не хотел быть похожим на нее.

– К чему эти формальности, Дэд, Дрю. Садитесь, закажите себе пива, у меня есть дело к вам обоим. И к тебе, Быстроногий, сядь.

Все трое расположились за столом и приготовились слушать.

– Времени у нас мало, – начал Корст. – Это дело отличается внезапностью. Ни одна крыса не успеет предупредить стражу или влезть в долю, поэтому либо вы все согласны, либо расходимся и забыли! Условились?

Дэд и Дрю переглянулись:

– Одно скажи, дело стоящее? – спросил хриплым голосом Торнборнсен.

– Стоящее. Тридцать гольденов каждому из вас.

– Тридцать гольденов – этма не шутки. Говори, Красный, мы в деле.

Корст скрестил пальцы и наклонился поближе к сообщникам:

– Короче, есть маза хапануть шкатулку с монетами, которую на лекарства для армии доставляют местным аптекарям. Гонец тот под нищего замаскирован, чтоб на него никто не позарился. В городе гонца этого должен небольшой отряд встретить, чтобы обезопасить ту шкатулку.

– Да как же мы ее хапанем тогда? – спросил Дэдрик. – Я против, стражу грабить не хочу.

– Тихо, не перебивай! Я что говорю-то, стражи с другим человеком пойдут, а мы гонца этого за городом схватим.

Все трое, Дэдрик, Дрю и Ренфилд непонимающе переглянулись.

– Это с каким?

– А вот с Ренфилдом!

С этими словами Красный вытащил из-под плаща круглую брошь с изображением сандалии с крылышками:

– Это отличительный знак гонца Фестунга. Дадим его Быстроногому и отправим раньше гонца. Рен скажет, таки-так, я и есть гонец, да стража и уйдет вместе с ним. А когда настоящий гонец придет, мы скажем, мол, мы и есть стража. Отведем посыльного в сторонку да там и порешим. Далее сотню гольденов разделим: Дрю и Дэдрику по тридцать, мне сорок, вот сотня и разошлась по рукам. Шкатулка та ничего не стоит, потому как специально дурную выбрали, для маскировки, стало быть.

– Эй, а мне что? – возмутился Ренфилд. – Ты сказал, каждому по тридцать.

– А для тебя отдельное предложение. Тебе, жучара, диковина.

Корст знал, куда жать. Ренфилда сильно бесило, что он всю жизнь убегает. Он хотел научиться стоять за себя, может даже, убить кого-нибудь, но на свои силы рассчитывать не приходилось. Поэтому Быстроногого преследовала идея завладеть диковиной, какие есть у знаменитых воинов или королей. Он выискивал информацию, глядел, что имеется у торговцев, но случая заполучить что-то эффективное не представилось.

– Что за диковина? – спросил он.

– Она называется «Нож Тысячи Ударов». Ну, там нож метательный и браслет. Ежели ты браслет наденешь, а нож кинешь в кого-нибудь, то оружие к тебе в руку само вернется. Хоть тысячу бросков сделай, всякий раз в руку возвращаться будет.

Заинтригованный названием Ренфилд задумался.

– А тысяча – это много? – недоверчиво спросил он у Корста.

– Много, – улыбнулся Красный, понимая, что его молодой сообщник заглотил наживку и уже сидит на крючке.

После вечернего колокола Рен, укутанный в плащ, шел по дороге в сторону города, откуда должен был появиться гонец. На рубахе под плащом была приколота брошь, а в импровизированном дорожном мешке, перевязанном через плечо, лежала шкатулка с камнями, которую ему вручил Корст.

Сначала Ренфилд услышал тихое ржание лошадей, а потом в свете луны появились фигуры пятерых всадников с красными ромбами и черными коронованными волками на сюрко и щитах.

– Укусы хаундов чешутся нынче! – сказал один из всадников.

– Полей уксусом и посыпь солью, и они перестанут чесаться и начнут щипать, – последовал ответ Ренфилда. Пароль был принят.

– Как добрались, герр посол? Без происшествий? Не приходилось встречаться с хаундами, чьи укусы, к-хех, чешутся?

– Нет-с, не приходилось, – ответил Ренфилд, пытаясь подстроиться под манеру речи «адристократов», как в подслушанном им однажды диалоге. Один из дворян говорил «да-с» или «нет-с», «господин-с».

– Прошу за мной, герр посол. Господин Гоннисон ждет. Вы, верно, устали с дороги. Где ваша лошадь?

Ренфилд сглотнул. Вроде как его не разоблачили, значит, стоит и дальше добавлять эту глупую «эс» к каждому слову, и чем чаще, тем лучше.

– Она издохла-с, герр стражник-с, – придумал на ходу Ренфилд. – Так-с загнал-с бедняжку-с, что она-с свалилась-с без сил-с.

– Угу, свалилась, значит. Понимаю, – кивнул стражник. – Ну, так-с. Следуйте за мной. Сударь-с.

– Короче говоря, они сразу отвели меня в тюрьму, отобрали узелок и открыли шкатулку. Тот, что главный у них был, сказал, что дружков моих уже сцапали, и что план наш коровьей лепешки не стоит. «Какой гонец, – говорит, – в одиночку пойдет с кучей денег? Это вам, – говорит, – не в кости играть, это военная вопирация». А я почем знаю, что это за «вопирация» такая? И как они поняли, что Красный задумал? Да только швырнули нас всех в соляные пещеры, соль добывать. И его, и Дэдрика с Дрю. Вон как у меня получилось: ни денег, ни диковины, чуть шеей не расплатился. Повкалывали недельку, а потом нас на эшафот выволокли, вешать. Дрю и Дэдрика сразу повесили, а Корста какие-то удалые парни в плащах из пасти червя вытащили. Вот клянусь, еще бы пару ударов сердца, и все, не было бы Красного в живых! Парень в плаще и мне напоследок веревку перерубил, ну я и убег.

– Да, повезло тебе, паршивец, – почесал подбородок Хульф. – Сказочно повезло. И сдалась тебе эта диковина! Мертвому она тебе не нужна будет.

– Скажешь тоже, сдалась! Всем известно, что диковины только у королей да лордов есть, потому как это сила и власть! А у кого нет, тот, что жук в навозе: сколько хошь работай, а человеком не станешь!

– Диковина – это тебе не молоток и не пила, – погрозил парню пальцем Медовар. – У нее душа своя есть да свое разумение, потому не каждому человеку диковина положена и не каждого слушаться будет. Почему, думаешь, даже у лордов по одной диковине? Потому как волшебная вещица – как жена, одна должна быть да на всю жизнь. Ревнивые они. Выбрал одну, так носи с гордостью, а не за какую попало хватайся. У одного сеньора из Трасларка, княжества на материке, были сразу две диковины, так он их подбирал долго и тщательно, пока та, что он первой завладел, вторую не приняла. Но это редко кому удается. Моя мне досталась от отца, например, и я ее…

– У тебя есть диковина? – Глаза парня загорелись пламенем глубочайшей заинтересованности. Хульф вздохнул и встал. Спустился в винный погреб и вылез из него уже с серебряным серпом в руках.

– Вот, гляди. Это Серп Луны! – сказал он и показал парню инструмент, не давая, однако, прикоснуться. – Инструмент для защиты, рабочему человеку предназначенный. Если все хорошо у тебя, то работай им в поле, пшеницу срезай, а если бандиты на дом твой нападут, так серп этот оружием станет непобедимым и дом твой, и жену с детьми защитит.

– Хульф, у тебя же нет жены.

– Да не важно! Важно, что это чудо со своим характером, который понимать надо и уважать. Я этот серп не продам и в кости не проиграю никогда, потому как он только моему сыну по наследству перейдет или со мной в могиле останется.

– А у тебя есть сын, Хульф?

– А кто его знает, может, и есть.

Едва взошло солнце, Ренфилд, не привлекая особого внимания, вышел из «Заслуженного отдыха» в камизе, дублете, которые ему до поры одолжил Медовар, и в старом затасканном плаще. Чтобы вернуть Хульфу долг за одежду и, если удастся, за еду и ночлег, Рену предстояло разжиться деньгами, хоть это и было опасной затеей после вчерашнего погрома. Но дела есть дела.

Когда очень надо, а время поджимает, есть несколько способов быстро набить карман. Например, заказное убийство. Хорошо оплачиваемое, хоть и рискованное занятие. Для этого у Рена не хватало боевых умений, но для воровства у парня было все необходимое: быстрые ноги и ловкие руки.

Даже если ты решился заняться бизнесом такого рода, стоит сначала убедиться, что награбленное добро есть кому сбыть. Еще удобнее – заранее договориться о конкретной сумме, количестве или конкретном предмете. Поэтому Ренфилд направился к старому знакомому, который жил на западе Кронфеста.

Он обходил людей, движущихся ему навстречу, будто танцуя, увеличивая и уменьшая темп ходьбы, длину шага, проскальзывал боком, пригибался, уворачиваясь от горшков и ящиков, которые торговцы передавали и перебрасывали друг другу. Он вышел к торговой площади, на которой недавно чуть не был повешен, обогнул ее, избегая открытых пространств, и направился к одному из старых ветхих домов, спрятанных среди городских построек. Один из его углов был сломан, крыша покосилась, а двери не имелось вовсе. Мало кто мог заметить хижину, зажатую между красивыми двухэтажными жилищами. Тут было мало света, повсюду грязь и мусор. Воняло немыслимо. Если бы случайный человек по воле судьбы оказался в этом переулке у входа в хижину, он не смог бы поверить, что подобное безобразие может находиться в столице.

Однако и здесь имелись свои обитатели. Шлепая по грязи и дерьму, закрывая нос локтем, Рен удивлялся, как таким спертым воздухом, полным болезней и смрада, могут дышать бездомные, жмущиеся вдоль стен или находящиеся внутри хижины. В основном в холодной слякоти сидели старики, прокаженные, иногда бывшие блудницы, состарившиеся или не пригодные к своему ремеслу по другим причинам. Ренфилд старался не смотреть на них. Пусть он проходил здесь далеко не первый раз, но ему все еще было невероятно противно осознавать, что все вокруг совсем не призраки, а люди, которые прямо сейчас мучаются из-за собственного существования и сами становятся грязью, в которой лежат.

Рен подошел к низкому дверному проему и вошел в хижину. Несколько бездомных пугливо расползлись по углам, стараясь спрятаться в тени. По полу прошмыгнула крыса, и парень с омерзением отпрянул. Он не любил крыс, они несли болезни и смерть. Быстроногий отодвинул крышку погреба, спустился под землю. В погребе было гораздо холоднее и темнее, хоть глаза выколи. Юный вор наощупь добрался до противоположной стены и отодвинул одну из вертикальных досок, за которой был скрыт тоннель. Пробираться снова пришлось наощупь, но хоть грязи под ногами поубавилось. Земля стала твердой. Тоннель был узким, довольно однообразным. Рен ходил по нему уже много раз, поэтому, отсчитав в кромешной тьме сто сорок шагов, остановился и протянул руку вперед. Его пальцы наткнулись на что-то деревянное. Вор знал, что это дверь и что она откроется, только если отстучать правильную комбинацию. Ему пароль был известен. Он ударил три раза, потом четыре, потом подождал и с силой сделал два удара, один за другим. В двери открылось узкое окошечко, свет факела брызнул в тоннель, и два подозрительных глаза уставились на Ренфилда.