Читать книгу "Sadcore"

Дуэт «Романтика»

В вагоне утренней электрички не совсем молодая пара, представившаяся дуэтом «Романтика», исполняет кавер на какую-то старую песню из репертуара радио «Ретро». Она – в нелепом розовом пуховике «спальный мешок», черном шарфе с блестками и на невысоких учительских каблуках, в которых можно почти не устав проходить целый день, при этом вполне отчетливо обозначая свою женственность. Он – в куртке из кожзама и брюках, волосы немного набриолинены – успел утром мазнуть, задержавшись у высокого зеркала в темном коридоре, когда уже торопились на первую электричку.

Они поют под минус, который звучит из маленького задрипанного комбика, для надежности закрепленного синей изолентой на железном каркасе от «сумки-тележки» – как те, с которыми бабульки ездят в метро с одной окраины на другую.

Девушка поет, манерно положив руку на ручку тележки с комбиком – как если бы это была крышка рояля. Как если бы это была крышка белого рояля в доме со стеклянными стенами на берегу океана, где развеваются занавески, где умеренно ярко светит вечернее солнце, где только он и она. Он – белозубый смуглокожий продюсер в белом костюме, с которым даже не противно переспать, и она – в черном коктейльном платье, с рассыпавшимися кудрями и без каблуков. И ей все равно, что сквозь шкуру под ногами проступает железный залепленный жвачкой пол, что дом немного покачивает, и что на прозрачных стенах тут и там видны желтые круги и трафаретные надписи «НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ».

Она медленно обходит рояль, стараясь не шататься, подходит к продюсеру, на ходу вытаскивая из волос заколку – не как дешевая сучка, готовая отдаться первому встречному за славу, не как робкая девственница, но как опытная и знающая себе цену женщина, которая не принимает поспешных решений, которая сама выбирает, кто будет обладать ее телом и насколько полной будет его власть.

Продюсер ставит на столик бокал вина, она кладет ему руки на плечи, он обнажает зубы в хищной продюсерской улыбке, такой же классической и традиционной, как очки Ray-Ban, как бомберы Alpha Industries, как сигареты Marlboro…

Внезапно дом очень сильно накреняется – так сильно, что она уже не может удержаться на ногах, и, вместо того, чтобы грациозно опуститься на колени к продюсеру, полностью продемонстрировав изгиб открытой спины, неуклюже валится на него всем телом. В попытке сохранить равновесие она хватается за его пиджак и опрокидывает бокал вина на столе, заодно выбивая из его рук сигару, которая падает на белые брюки и начинает прожигать в них абсолютно не эстрадные, не топовые и не фешенебельные дыры.

Продюсер, вместо того чтобы поймать ее, с неожиданной прытью и сноровкой группируется в защитную позицию и, отстранившись, продолжает наблюдать за ее падением. Его лицо одновременно выражает легкое недовольство и бесчувственное любопытство, что в целом придает ему хитровато-злобный вид.

Когда она достигает пола, он подтягивает под себя ноги и, глядя на нее со смесью отеческого укора и подростковой насмешки, отрывисто произносит:

– Женщина! Аккуратнее!

В его ставшей ехидной улыбке проступают металлические зубы, его белый пиджак оказывается грязно-серым пуховиком, а бокал вина, который он в последний момент виртуозно спас от падения – банкой пива «Охота крепкое 9%».

– Аккуратнее надо быть! – повторяет он. На окончание фразы приходится короткая отрыжка.

– Извините, – добавляет он, обращаясь к сидящей рядом тетке в черном пальто с начесом. Та понимающе кивает. Она понимает и отрыжку, и тот факт, что падение женщины на ее соседа заслуживает осуждения. Она считает нужным обозначить свое согласие голосом:

– Женщина, вы под ноги-то хоть смотрите себе иногда! – говорит она.

Упавшая девушка тем временем поднимается и начинает приводить себя в порядок. Ее пуховик помялся, шарф чуть съехал, но в целом все в порядке, криминала нет.

– Зай, ну ты че… – слышит она за спиной.

Ее напарник помогает ей отряхиваться. Он не выключал минус, и как раз сейчас должен начаться припев, который они поют вдвоем в октаву – беспроигрышный хук их дуэта.

– Готова? – быстро спрашивает он, одной рукой поддерживая ее, а второй подкатывая к себе тележку с комбиком, чтобы пропустить выходящих в тамбур пассажиров.

Она поднимает голову и обводит взглядом вагон. На окнах слабо колышутся занавески. Ветер приносит теплый воздух с океанского побережья, который уверенно вытесняет перегар и пот. Ее ногам тепло в удобных учительских туфлях. Она стоит на шкуре посреди большой светлой комнаты, в которой нет никого, только она и рояль. Сессионщик за роялем просто делает свою работу, он профессионален и незаметен. Аккуратный динамик с деревянной обшивкой, зачем-то встроенный в потолок, хрипло сообщает: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Маленковская». Девушка кладет руку на крышку рояля. Пианист плавно начинает играть пре-хорус.

– Да, – спокойно отвечает она одними губами, – готова.

В глубине комнаты открывается дверь и через нее элегантно и как бы извиняясь за вторжение просачивается продюсер в белом костюме, жестом прося не прерываться.

Just a Slob Like One of Us

Ничто не сравнится с чувством одиночества и меланхолии, которое ты испытываешь, сидя солнечным воскресным утром в пустом дайнере и запивая бургер ледяной колой.

Никого нет. Все спят, и они, конечно, проснутся, но прямо сейчас ты один – один в этом зале с блестящим мокрым полом, один в своем бывшем военном городке, где голые акации бросают контрастные тени на выцветшие салатовые стены хрущевок, один в своей стране, научившей тебя жевать жвачки, открывать банки колы и говорить по-английски, а затем испустившей дух с улыбкой потребления на лице, оставив тебе заборы и заводы с окнами-глазницами, заборы и заводы, заборы и электрички, ползущие мимо заборов и вокруг заводов. Ты один на космическом корабле, везущем неподвижные тела студентов и студенток, у которых прощупывается слабый пульс и двигаются зрачки, но чьи души сейчас в другом рукаве галактики, а может, вовсе за ее пределами. Ты делаешь глоток и оборачиваешься, услышав шипение автомата с газировкой – ты и та милая женщина за кассой, которая искренне сказала тебе «Доброе утро!», когда ты вошел. Вы вдвоем на корабле в форме одноэтажного здания с круглой вывеской «Burger King», который плывет через пространство в неопределенном месте, в неопределенное время, мерцающей точкой на фоне красных и желтых облаков межзвездного газа, везет дремлющие споры, популяционную бомбу, чтобы сбросить ее на подходящей планете – но до этого еще миллионы лет, а пока…

Что если так оно и было? Что если бог был одним из нас, простым пассажиром маршрутки, вышедшим за остановку до дома перекусить в дайнере, и не было никакого слова в начале, и никто не носился над водой, а просто тридцатилетний парень сидел в красном кресле за столиком с покоцанной железной кромкой и хавал свой чизбургер с беконом, роняя кунжут в бороду и промокая губы салфеткой, из-за кассы на него смотрела скучающая смуглая девчонка с бейджиком «Мария», за окном стояла ранняя весна, а до пробуждения всего остального человечества оставалась еще целая вечность.

ДМБ

Лето 1995 года. Две старшеклассницы во дворе пьют пиво и слушают на магнитофоне «One of Us» Джоан Осборн. Батарейки садятся, магнитофон жует, но тянет.

Старшеклассницы расположились на одном из столов для маленького тенниса, намертво вкопанных в асфальт вокруг баскетбольной площадки солдатами-стройбатовцами из разных городов. Многие из этих солдат сочли нужным оставить память о себе на том, что они построили: их имена с указанием города и загадочной припиской «ДМБ» мы находили на заборах, столбах и даже стенах нашей собственной квартиры, когда с них содрали кое-как наклеенные обои «от застройщика». Мне тогда только исполнилось три, и загадкой для меня была не только аббревиатура «ДМБ», но и второй, значительно чаще встречавшийся трехбуквенник с незатейливым рисунком, который в разных формах и размерах многократно повторялся на всем пространстве от пола до потолка.

Я не понимал смысла этих надписей и изображений, но частота, с которой они попадались на лестнице, в подъезде и во дворе нашего дома, вынуждала меня брать мел и повторять их сначала на асфальте детской площадки, а потом и акварелью на уроках рисования в детском саду, дополняя таким образом скучные задания «Осеннее небо» и «Зимний лес».

Очень скоро я стал настоящим виртуозом в рисовании, вырезании из картона, наклеивании на ватман и лепке из пластилина развеселых красочных херов, и уже почти не сомневался в своей будущей профессии, в то время как мои сверстники метались между милиционером и космонавтом, но однажды наступил момент истины: мальчик по имени Кирюша, про которого говорили, что он из так называемой «трудной семьи», и которого родители всегда оставляли на продленку, случайно увидел мои творения и начал биться на полу в истерике, собрав вокруг нас воспитательниц, повара, кухарку, охранника и вообще всех, кто находился в тот момент в садике, включая мою маму, пришедшую меня забирать.

С тех пор прошло почти 10 лет, мне 13, я учусь в 8 «А», у меня есть возлюбленная, но у нее есть влиятельный кавалер, представитель темной силы, который пока значительно сильнее меня. Он подходит к ней после уроков, когда она стоит одна у подоконника со своим рюкзачком, и говорит басом, раскрывая кривые демонические губы: «Галь, тебя можно проводить?» И она весело отвечает ему, откидывая рукой волосы: «Ну давай!» И они идут вместе по дорожке из школы, через дырку в заборе, по тропинке вдоль замерзшего пруда, он несет ее рюкзак, а она о чем-то говорит, говорит, говорит, и вдруг спотыкается, и он подхватывает ее, и они вместе скользят по обледенелой дорожке, хохоча злым сатанинским смехом, он – потому что Сатана, а она – потому он уже завладел ее душой, и даже, наверно, вызывает ее у себя дома по ночам, как колдун у Гоголя в «Страшной мести».

Я напишу об этом стих на уроке литературы, его увидит моя соседка по парте, выхватит у меня листочек, я сцеплюсь с ней, потому что это глубоко личное, и потом, стих не закончен, она начнет визжать, к нам подойдет училка, и в итоге мятый листик окажется у нее. Она вернет мне его в конце урока, и там будут пометки красной ручкой: «Кто?», «Размер», «Лишняя строка», «Размер», и в самом низу отметка: «5-», и комментарий: «Неплохо».

Я смотрю во двор, где старшеклассницы болтают с каким-то типом, усевшись на стол и развязно закинув ногу на ногу. На типе спортивные штаны и домашние тапочки – он вышел в ларек рядом с домом и увидел телок на площадке. Я не слышу, о чем они говорят, но вижу, что телки хохочут и откидывают волосы, как Галя, только не так красиво.

У меня за спиной в комнате шумит компьютер, 386-й, с монитором EGA, который папа принес с работы. Там есть игра Doom II, в которой я убиваю прислужников Сатаны, и есть синий текстовый редактор Lexicon, в котором папа пишет диссертацию, а я – в тайне от папы – историю о том, как я и мой приятель нашли тайник с оружием из будущего и расхреначили всю армию тьмы на маленькие кусочки, а потом я остался один на один с Галиным кавалером и прикончил его выстрелом из бластера, перед этим сказав: «Отправляйся туда, откуда пришел!» Кавалер с воплем распался на миллион частиц, как тот чувак в фильме «Газонокосильщик» по Стивену Кингу.

К типу и телкам во дворе присоединились еще двое – один на мотоцикле, периодически издающем хриплый жалобный вой, который должен восприниматься как мощный рев, и второй с теннисной ракеткой и мячиком, то и дело принимающийся чеканить, роняющий мячик и убегающий за ним через улицу с лицом «щас, щас получится нормально».

Начинается летний вечер. Небо постепенно превращается из голубого в темно-синее, на горизонте за полоской леса начинают мигать другие маленькие подмосковные города, сквозь деревья и башни строительных кранов проступают огни спален и кухонь в соседних кварталах нашего города-новостройки, включается свет в квадратных окнах дома напротив, пронизывая двор невидимыми струнами – я прочитал о них в папиной диссертации и теперь знаю, что все вокруг состоит из струн. Воздух, кирпичи, трава, телки, парень в шлепанцах и парень на мотоцикле, все планеты, Солнце, Галя, которую я любил, Даша и Таня, которых еще не встретил, интернет, которого у нас еще нет, порнуха, которую я еще не скачал – все это состоит из струн, разноцветных, скрученных и растянутых, завязанных в узлы и надорванных, сложенных в слова «ДМБ» и «ХУЙ», оставленные на память кем-то, кто все это спроектировал и построил.

Солнце почти село, и на балконе становится прохладно. Старшеклассницы с заглохшим магнитофоном идут через двор домой, бросив пивные бутылки возле баскетбольной площадки. Тип в шлепанцах давно ушел в свой подъезд, видимо, поняв, что ему нечего предъявить против мотоцикла и теннисной ракетки. Мотоциклист, потерянно озираясь, стоит без мотоцикла, который какой-то парень на две головы выше и вдвое шире его попросил погонять на пару минут и был таков. Теннисист перестал чеканить и просто бьет ракеткой по асфальту, изображая отчаяние Кафельникова.

Где-то на другой стороне Земли, в стране «Друзей», «Вавилона 5» и «Грома в раю», просыпается Марк Цукерберг и зарождается фейсбук, в зыбком и нечетком близком будущем шипит модем, белый ник заходит в черный чат и говорит: «Привет, поболтаем?», и зеленый ник отвечает ему: «Ну давай!» И по каким-то пока не изученным каналам, по тонким длинным струнам, протянутым от чьих-то карих глаз до того места в моей груди, где екает, по мистической беспроводной связи приходит простой двоичный сигнал, который заставляет меня вздрогнуть и рефлекторно засунуть руку в карман, где спустя десять лет будет лежать смартфон с одним непрочитанным сообщением.

Green Card Lottery

Сегодня ехал в электричке и переслушивал последний альбом Маккартни «New». Было раннее субботнее утро, туман над рельсами, небольшие группки алкашей и гопников, бродящие по платформам и вдоль заборов, почти пустой вагон и за окном микрорайоны Москвы, медленно входящей в предзимний анабиоз.

Я слушал трек «Queenie Eye» и вспоминал клип на него, в котором Джонни Депп так же, как я, просто сидит с айподом и наушниками в ушах, потом появляется Макка, потом еще кто-то, потом Кейт Мосс пляшет на столе, а Мэрил Стрип отрицательно качает головой в ответ на ее приглашение присоединиться. Я вспомнил, что Джонни Депп дебютировал на большом экране в первой части «Кошмара на улице вязов», которая вышла в 1984 году и которую я в 90-х посмотрел с родителями и сестрой в очень плохом кинотеатре в нашем военном городке, после чего не мог спать без света несколько месяцев.

Наш городок был населен в основном семьями молодых офицеров-ракетчиков, которые в случае третьей мировой войны должны были выпустить ядерные ракеты по Америке. Большей частью это были интеллигентные, подтянутые, красивые мужчины, которые утром в фуражках и кителях или шинелях – в зависимости от времени года – уходили на службу за забор секретного НИИ по узенькой дорожке, пролегающей через просторный двор, поросший одуванчиками, покрытый сухой травой или ровным слоем снега с лыжными дорожками. Вечером они возвращались домой – если не нужно было оставаться в ночном патруле – и дома их ждал вкусный суп на курином бульоне с фрикадельками, сваренный заботливой женой, томик Ф. Скотта Фитцджеральда, самиздаты Аксенова и Наймана, бобины или, – если тебе повезло и кто-то из твоих близких работал в советской дипмиссии, – то новейший хайфайный магнитофон Panasonic с двумя деками, радио и возможностью переписывания с кассеты на кассету.

Моему папе повезло, и у нас был именно такой панасоник. Он стоял на столе у стены и аккумулировал на себе все внимание. Я лежал в кроватке, мне было два, я не умел говорить, но я слушал музыку, и это были The Beatles. Они заполняли все пространство маленькой комнаты, делали ее светлой, теплой, защищенной от холодного внешнего мира, которому оставалось только тихонько поскуливать и замораживать стекло балконной двери. Где-то там, в этом внешнем мире мама с папой были на почте, отправляли заявку на участие в национальной лотерее США по розыгрышу грин-карт. Те дети, чьи родители выигрывали в этой лотерее, уезжали в Америку, навсегда оставляя Россию с ее морозными узорами в своих смутных младенческих воспоминаниях и попадали туда, где новые панасоники были в каждом доме, Голливуд – в соседнем квартале, а сериал «Друзья» – в оригинале по телевизору.

А те, кто не выигрывал, шли в садики в военных городках, вдыхали запах парного молока темным зимним утром, ели овсяную кашу, играли во вкладыши Turbo и Love is, в фишки, в радугу и лизуны, пародировали Ельцина, шутили над Пугачевой, шли в школу, обливались шипучей колой из первой в жизни банки, купленной за 4 талона, смотрели на видике у соседа «Капитана Пауэра», смотрели на черный белый дом, на танки, на триколоры, на цветные костюмы и золотые цепи, на блестящий пиджак Валдиса Пельша, на пустые полки, на опустевшую дорожку через двор, через снег, через собачьи какашки и весеннюю хлябь.

Сидя в пустой квартире и с еще не расклеенными после зимы окнами, изнывая от безделья на каникулах, пока мама с папой были где-то во внешнем мире на заработках, я подходил к своему приятелю панасонику, такому же восьмилетнему, как я, по-прежнему стоявшему на самом видном месте, и ставил белую кассету, которая называлась «The Beatles – Greatest Hits». Выводил громкость на максимум, открывал окна и высовывался во двор, чтобы посмотреть на реакцию людей – поднимают ли они головы и оценивают ли мой вкус? Наша квартира была на седьмом этаже, поэтому внизу почти ничего не было слышно, но мне казалось, что некоторые прохожие замедляли шаг, как бы прислушиваясь, и одобрительно кивали. В основном это были взрослые. Девчонки равнодушно проходили, не останавливаясь – они слушали «Руки вверх» и «Демо», – парни шли, ссутулясь, мимо – им был интересен рэп, металл или «Кино», – бабульки просто не слышали, а люди среднего возраста удивленно замирали, поднимали голову и искали глазами окна квартиры, из которой доносилось «Щщщ! Ту-ду-ду-ду… (Бас.) Та-да-да-да-да-да-да-да-да… (Ринго по томам.) Щщщ! (Леннон поет.) He wear no shoeshine, he got toe-jam football, he got…» Я не знал, что значат эти слова, потому что не знал английского, но меня так цепляла их фонетика, мне так хотелось поделиться своим восторгом с остальными, что я не мог придумать ничего лучше, чем втихаря взять у мамы из шкафчика мел, которым она писала на доске в институте, и воспроизвести то, что я слышал, русскими буквами на стене подъезда.

Я напевал эти песни в школе, на тренировках в сыром подвальном клубе восточных единоборств, ковыляя за парту с двойкой в журнале и ныряя в пахнущий хлоркой холодный бассейн на физкультуре, и когда вдруг на уроке МХК наша прогрессивно мыслящая учительница музыки, у которой постоянно было немного трагическое выражение лица, вызванное характерным изгибом нарисованных бровей, объявила, что сегодня мы будем изучать творчество The Beatles, мне захотелось вскочить и закричать: «Да я его уже знаю! Я сам его изучил!» Она поставила нам Because с пластинки, предварительно объяснив, что Пол Маккартни и Джон Леннон в своем творчестве удивительным образом соединили джаз и цыганские напевы, и именно благодаря этому стали популярны. Я украдкой смотрел на одноклассников, на их лица, которые были обращены к окну, где был конец весны, конец века, конец тысячелетия, конец школы и начало двухтысячных, института, попоек, сигарет, ню-метала, эмокора, софткора, построка, шугейза, сэдкора, топмэна, старбакса, айфонов, макбуков, маршей несогласных, выборов, протестов, снега, весенней хляби, одуванчиков, сухой травы, заасфальтированной тропинки, заросшего густым кустарником забора секретного НИИ…

Электричка подъезжала к Москве. В вагоне по-прежнему почти никого не было, кроме пары ранних пассажиров. Две женщины впереди меня о чем-то перешептывались. Обычно так говорят воспитанные люди, которые стараются не беспокоить окружающих своей болтовней, отметил я про себя. Возможно, они тоже когда-то были заботливыми женами офицеров в городке романтичных ракетчиков. Возможно, у них тоже когда-то был постер Элвиса и сорокапятки на рентгеновских снимках. Возможно, они тоже проиграли в лотерею и остались здесь, хотя им мечталось помахать рукой своей отмороженной стране с борта трансатлантического лайнера.

Возможно, когда-то они катались на точно таких же электричках – я окинул взглядом вагон – да, они были точно такие же, только надписи в тамбурах были сделаны краской по грубому трафарету. За окном у них тянулся точно такой же как у меня, только черно-белый и зернистый пейзаж, в котором не было некоторых домов, в руках у людей не было телефонов, в ушах не было наушников, в метро не было автоматов, они опускали жетоны в турникеты и спешили купаться в бассейн «Москва», а зимой они ехали на флэт к кому-нибудь, у кого был проигрыватель, и кто знал, что два пальца – это значит «peace», а четыре – это альбом Led Zeppelin. Кому-то из их тусовки делали замечание на улице за длинные волосы, кому-то цокали бабки в автобусе за короткую юбку и черные колготки, а кто-то был мажором и носил настоящие, не ушитые джинсы, и все они слушали битлов. И битлы говорили им: «We can work it out!» Да все нормально будет, говорили они. Все это херня – эта ваша холодная война, эти ракеты, этот совок, эти тараканы в столовой. Это все лажа, забейте на это. Все будет зашибись, никакие ядерные бомбы никуда не полетят. Главное – это красивые девчонки.

Я вышел на Ярославском вокзале, не торопясь пошел к метро, чтобы дослушать трек.

«She came from Chichester to study history… She had removed her clothes for the likes of me», – пел Пол. Да нормально все, подумал я, никто не хочет ни с кем воевать. Никому не нужна никакая война, никому не нужен никакой железный занавес и отключение интернета, главное – это красивые девчонки.

У турникетов я столкнулся с крупным мужчиной, на котором под курткой из кожзама красовалась футболка с Путиным в черных очках и надписью «Своих не бросаем». Он двигался важно и не спеша, широко расправив плечи, словно боясь разочаровать человека на футболке. Встав на эскалатор, я достал телефон из кармана джинсов, чтобы проверить почту. Не было новых сообщений, кроме ежемесячной рассылки U. S. Green Card Lottery. Я пометил ее звездочкой, чтобы прочитать позже.