Читать книгу "Sadcore"

National Anthem

Лана Дель Рей выступает перед солдатами ВС США на европейской военной базе накануне переброски в Россию. Камера находит в толпе Меган Фокс, которая машет рукой своему мужу Брайану, пытаясь узнать его среди одинаковых парней в костюмах химзащиты рядом со сценой. Крупный план: татуировка Мэрилин Монро на руке Меган, общий план: финальный взрыв пиротехники на песне «National Anthem» и Лана, одетая в платье Мэрилин, которое та носила во время выступления в Южной Корее в 1954 году.

Sunset Blvd

Она живет в соседнем доме – в такой же панельной девятиэтажке, что и я, где такой же тесный лифт с закопченным зажигалкой потолком и мерцающей лампой, такой же подъезд и застекленные каждая по своему кустарному дизайну лоджии.

Мы познакомились с ней в чате в локальной сети на канале #yubik, по названию нашего города – Юбилейный. У нее был ник MafiosiPrincess14, я постучался к ней в личку и спросил: почему 14? Надеюсь, ты не та девочка из фильма Lollipop, и я могу пригласить тебя на чай, не опасаясь за свои яйца? Хаха, ответила она, хаха нет, мне 20. Мне тоже, сказал я, не дожидаясь встречного вопроса, а пришли фотку? Я еще не видел ее лица, но я уже чувствовал ту близость, которую ощущаешь, когда встречаешь своего человека, который свой в доску, с которым можно матом, к которому не нужно делать подкоп.

А как тут отправить, спросила она. Нажми на мой ник правой кнопкой, начал я. Откуда-то я уже знал, что она мне понравится, и эта милая беспомощность делала ее еще более привлекательной.

Я представил ее сидящей за ноутбуком с длинными накладными ногтями, которые мешают печатать и есть чипсы, с уложенными мягкими волнами волосами, в комнате, заваленной всяким хламом, с расческой, плойкой и мятыми шмотками, брошенными на неубранную постель. На полу – лоток для кошки, на подоконнике – клетка с хомяком, вокруг рассыпан корм и мусор. Она сидит с ногами в большом протертом кресле и ест бутерброд, запивая фантой, одновременно пытаясь понять, как отправить фотографию этому забавному парню.

«Классная фотка», – набираю я заранее. «Спасибо», – набирает она. Потом она копирует это слово в буфер и пишет: «Отправила». Я открываю фото и вижу ее в белой блузке, с яркими губами и немного надменным взглядом на фоне железного забора.

– Классная фотка, – говорю я.

– Спасибо, – отвечает она. – Не хочешь зайти в гости?

– Можно, – говорю.

– Только позвони мне от подъезда, у меня не работает домофон, мой номер—

Она пишет мне свой номер, я пишу свой, мы договариваемся о времени, я выхожу из дома в чистых кроссах, голубых джинсах и белой футболке. Я уже знаю, что останусь у нее, что у нас будет секс, и что утром она будет сидеть напротив меня растрепанная и сонная в клетчатой рубашке и пить чай из своей кружки, а я, типа, из моей—

Я подхожу к ее подъезду, набираю номер и слушаю гудки.

Один гудок.

Два гудка.

Три гудка.

Затем длинный гудок, три коротких гудка и снова длинный – но уже с другим тембром, чужим, нехарактерным для наших телефонных линий. Мягкий, аккуратный, джазовый, расслабленный, аккуратно скомпрессированный и очищенный от лишних обертонов гудок, теплый и ровный, как асфальт Sunset Blvd. под колесами Lincoln Mark VIII. Протяжный, как гудок парома, который плывет из Лонг-Айленда в Коннектикут, на палубе которого Джон Стейнбек беседует с молодым офицером об атомных подлодках с оружием холодной войны на борту, собирая материал для «Путешествий с Чарли в поисках Америки». Гудки тянутся и тянутся, как бесконечная Route 66, чуть искажаясь местами, но сохраняя чужое, импортное звучание. Наконец кто-то снимает трубку.

– Hello? – говорит приятный женский голос.

– Hello? – механически отзываюсь я, то ли по-английски, то ли по-русски.

– Hello? – снова говорит голос.

– Эй, это я, – говорю. – Я у подъезда стою.

– Hello? – продолжает спрашивать голос.

– Это я! – повторяю я. – Я пришел!

– I’m sorry, you’re breaking up, – отвечает голос. – Who is this?

Я отмечаю мелодичные переливы этого голоса, это грудное контральто с небольшим надломом на стыке слогов, фирменное звучание, которое еще не успел оценить A&R мейджор-лейбла, но которое уже хорошо знают посетители небольшого клуба в Лос-Анджелесе.

– Hello?

Она не слышит меня – она не может меня услышать, потому что я говорю с ней из другого пространства.

Я опускаю руку с трубкой и смотрю на глухую бетонную стену дома, на бабкин плющ, на горшки на перилах, на быстро убегающее перистое облако, слишком быстро, как будто прячущее что-то от меня. Затем набираю номер еще раз.

– Але? – говорит немного грубый, родной голос в трубке. – Это ты? Заходи!

Где-то на кремовом пассажирском сиденье винтажного линкольна, рядом с пачкой Marlboro, спрятавшись под складкой свободного летнего платья, лежит телефон с вызовом от непонятного русского номера. Где-то выше пальм пролетает нашкодивший спутник связи. Где-то за пределами Солнечной системы проворачивается невидимая масса темной материи, медленно и плавно, как огромный телефонный диск, чтобы еще через миллиард лет опять щелкнуть и породить такую же необъяснимую случайность.

OK

На Ярославском вокзале дед ходит вокруг билетных автоматов, сует руку в отделение для сдачи, шарит там, вздыхает, качает головой, идет к следующему. Иногда ему что-то попадается – нервный хипстер опаздывал на электричку, вырвал билет из принтера, побежал к турникетам, а сдача, а сдача, – автомат не баба в кассе, не заорет – дед выгребает монетку и прячет ее в карман пальто, озираясь на ментов у входа. Пройдет какое-то время, и они вычислят его, возьмут в кольцо, возьмут за шиворот и вытолкают вон, как обычного бомжа – если у них будет хорошее настроение; а если нет – то заберут в отделение, вытрясут все деньги и на прощание дадут по почкам, чтобы поржать, глядя, как старик, надув в штаны, пытается встать, падает и нелепо елозит по зеленому линолеуму ногами с аккуратно отглаженными парадными стрелками.

Он доползет до дома – Комсомольская площадь, дом 1, рядом с тремя вокзалами, как выдали эту квартиру в 60-х, так там и живем, – кое-как вскарабкается по лестнице на свой этаж, закроет дверь, повесит на деревянную вешалку пальто со следами ментовских подошв, кряхтя, стащит ботинки и пиджак, бросит в прихожей вонючие брюки и в одних трусах и рубашке зайдет в светлую большую комнату – «залу», как называла бы ее на своем южном диалекте жена, если бы была жива.

Он возьмет в руки фотографию жены – она, молодая, стройная, черноволосая, в роскошном свадебном платье с длинной красивой фатой стоит у плетня на заднем дворе их дома. Он тоже есть на этом фото – смотрит куда-то мимо объектива, щурится на солнце, переминается с ноги на ногу в черном фраке с цветочком в петлице. Он очень любил это место – там всегда было уютно и спокойно. Там он научился чувствовать поначалу чуждую ему природу – теплую осень, мягкую зиму и слепящее лето с кипами сена, загорелыми парнями, открытыми купальниками и смелыми прическами.

Дед поставит фото на место и проковыляет через комнату к окну, морщась от боли и держась за бок. Ярославский вокзал за окном начнет шуметь и наполняться дядьками, тетьками, менеджерами, снабженцами, студентами – вечерний час пик. С книжного шкафа из глубины комнаты на него посмотрит другое фото жены – официальное, цветное, отретушированное. На нем она в своем любимом розовом платье и ожерелье из искусственного жемчуга. Жена обожала официальную съемку – никогда не признавалась ему, но он видел, что это действовало на нее так же, как на него – время, проведенное в рабочем кабинете с широким деревянным столом, на который можно задрать ноги, откинувшись в кресле. Она позволяла себе расслабиться, почувствовать себя аристократкой, успешно вышедшей замуж. Она утопала в шезлонге, сложив руки на коленях и лениво наблюдая за детьми сквозь полуприкрытые веки. Она смотрела на него и на всех остальных мужчин с той царственной надменностью, которую он даже не мог в ней заподозрить, когда они познакомились на третьем курсе. Откуда в тебе это, спрашивал он. Уметь надо, отвечала она. И они смеялись.

«…служу Советскому Союзу!» – рявкал он тысячу раз отрепетированную фразу на гладко вычищенном осеннем плацу закрытой военной части где-то в Подмосковье.

– Шикарен, шикарен, – шептала она, беззвучно, только губами, – все идеально.

– С днем рожденья, с днем рожденья, с днем рожденья тее-бяя… – шептала другая, тоже молодая, стройная, светловолосая, когда они лежали в постели в номере какой-то безымянной гостиницы. Она отдергивала занавески, а он кричал: «Стой!»

– Но почему? – спрашивала она, остановившись с поднятыми руками и грациозно развернувшись к нему.

– Не надо, – устало говорил он.

– Но, милый, кого ты боишься? – продолжала как бы не понимать она, как бы по-детски хлопая ресницами.

Он знал, что эта детскость – ненастоящая, как и ее обезоруживающе мягкий тон, и что на самом деле на него смотрит опытная женщина, прошедшая многое, знающая, что такое тяжелая работа и жесткость, стреляный воробей – такая же, как он; они идеально подходили друг другу и понимали друг друга без слов, одними усталыми улыбками и пожиманием плечами они могли сказать друг другу все, как азбукой Морзе, они достигали апогея взаимопроникновения и им становилось скучно, она дурачилась, не валяй дурака, говорил он, вставая с кровати и подходя к ней, обнимая ее со спины и целуя в шею, да отстань, говорила она, глядя сквозь просвет между шторами на унылый городской пейзаж за окном, на соседний дом, откуда кто-то тоже мог смотреть на них.

Ее мягкие плечи были ближе к нему, чем к кому-либо из бывших однокурсников, Советский Союз и Америка были ближе, чем когда-либо, к полному взаимному уничтожению, он сидел в пахнущем деревом кабинете с широким столом, уже не пытаясь понять, кто задумал весь этот сценарий и почему ему досталась именно эта роль.

Жена говорила: «Я никуда не поеду! Я останусь здесь, с тобой, и дети останутся!»

На орбите Земли царила прозрачная чистота, фрагмент обшивки «Востока-1» одиноко плыл в нефильтрованных лучах Солнца, а где-то там, внизу, худощавый парень с вдохновенным решительным лицом ложился на холодный пол книгохранилища со своей винтовкой, длинные машины медленно двигались по широкой улице, запруженной разноцветными людьми, не замеченная радарами советская подлодка двигалась через Атлантику, везя на борту блестящего шпиона и любящего мужа, а жена между тем обнимала его – по крайней мере, ей так казалось – за плечи, заглядывала в родные, как ей казалось, глаза, спрашивала, ты как, ты чего, но тут как раз прилетели вторая и третья пули, которые ответили ей четко и артикулированно: ни-как, ни-чего, отскочила и повисла макушка, как крышка у нашего общажного чайника, когда слишком долго кипит, отскочила и полезла на капот – зачем полезла, столько раз подмывало спросить, все эти годы не мог понять, вспомнит дед, даже гуглил, когда настала эра интернета, забавно было гуглить эту фамилию, когда память предлагала другую, зычную и южную, как на третьем курсе школы КГБ.

На ней было то розовое платье, она ничего не узнала, он получил эту квартиру и теплую руку лысого морщинистого верховного в своей руке на закрытом приеме. Поржали, выпили, попрощались. Когда шел назад, через пустой, самый длинный в своей жизни плац, на всякий случай попрощался с жизнью, но, как выяснилось, в планах этого не было. Пришел домой, поднялся по лестнице, открыл дверь, повесил пальто на деревянную, дорогую, дипломатическую вешалку. Вошел в комнату, встал у зеркала, пригладил волосы. Две частные фотокарточки жены умыкнул из архива, пронес в кармане брюк. Кто ж знал, что пройдет пятьдесят лет и их можно будет достать где угодно.

Дед отойдет от окна, все еще держась за бок, встанет у зеркала. Какой-то парень сегодня предложил помочь, протянул 500 рублей – на, говорит, дедуль, че ты, мол, побираешься. Но он не стал брать – вежливо так отклонил руку с бумажкой и сказал:

– Все в порядке, не надо.

– Точно? Все ок? – не унимался парень, борода, узкие джинсы, толстовка с надписью «HARVARD».

– Точно, – улыбнулся дед. – It’s OK, son.

Маринка

Выпившая парочка средних лет возвращается на поздней электричке домой. Они безобидны, почти наверняка бездетны и даже не безобразно одеты. Они единственные нетрезвые люди в вагоне, и на них концентрируется презрение всех остальных немногочисленных пассажиров, едущих со своих поздних дежурств, смен, тренировок, суток через двое и офисов с плавающим графиком.

Юркий боксер в серых трениках и с большой сумкой смотрит со спортивным осуждением, засидевшийся с документами бухгалтер смотрит с укором – что ж, мол, не дотерпеть было до пятницы, эх вы… Рослый продакт-менеджер с ухоженным лицом и аккуратной прической бросает короткие взгляды превосходства с высоты прокачанного корпоративным фитнесом торса и время от времени бегло осматривает свои руки и ботинки, как бы проверяя принадлежность к среднему классу – не улетучилась ли она ненароком от соседства с бичами.

Парочка догоняется пивом и озорно поглядывает в тамбур, откуда может прийти милиция.

– И, короче, мне снится, что Серега меня кинул, – отрываясь от горлышка, говорит мужик. Его глаза светятся детсадовским восторгом от того, что он запомнил свой сон.

Почти наверняка с точно таким же восторженным лицом лет сорок назад он прибегал утром на кухню и кричал: «Мам, я летал во сне!» С тех пор ничего не изменилось, кроме контекста сна и адресата его реплики – теперь это не мама, а отдаленно напоминающая ее женщина с небольшими мешками под глазами, которая весело кивает и похохатывает, открывая пакет чипсов.

– Так, так, и че, и че? – спрашивает она.

– И, короче, – продолжает он, – мы с ним че-то оказались в лесу, Не помню, как мы туда попали. Я был на него очень обижен. – Он отпивает из бутылки. – Он, короче, че-то мне пытается сказать, а я беру и – РРРАЗ! – вот так топором его!

– Хосссспади, Коль, – вскидывает брови женщина.

– И, короче, машину его инкассаторскую поджег! – входит в раж мужик. – И тут я понимаю, что в ней же все эти мешки с деньгами!

– Ну да! – подхватывает женщина. Ей становится интересно.

– И я давай все эти мешки вытаскивать из огня, бля!

– Вытащил? – нетерпеливо спрашивает женщина. В ее голосе проскальзывает абсурдная интонация нетерпения и надежды, с которой обычно спрашивают мужа, уезжавшего в ночь бомбить: «Ну?»

– Да! – гордо отвечает мужик. – Там, короче, много миллионов рублей… И все мои. Я, значит, звоню тебе и говорю: «Маринка, бери только паспорт, мы через час улетаем».

Маринка, уже забывшая про пиво в руке, мечтательно устремляет взор в окно и спрашивает, подставив лицо воображаемому жаркому солнцу:

– И куда?

– В Бельгию! – уверенно говорит мужик.

За окном электрички начинает светать, окна и вывески спальных районов отступают на задний план и медленно растворяются в приятном белом тумане, окутавшем зеленые европейские холмы. То тут, то там мелькают миниатюрные фермерские дома и коровы с упаковки сыра «Валио». Внезапно на одном из холмов появляется статный светловолосый мужчина на коне. Его впалые щеки покрывает рыжая ковбойская щетина, на голове надета потрепанная шляпа, из-под полей которой не видно его глаз, но видно тонкие губы, сложенные в улыбку опытного хищника. Он поднимает голову и бросает взгляд точно в глаза Маринке, от чего у нее перехватывает дыхание.

– Хххоспадиииии… – вздрагивает она, затем украдкой быстро сморит на мужа – не заметил ли чего. Но тот продолжает увлеченно вещать, прерываясь, чтобы кинуть в рот чипсину и запить пивом.

– И, короче, нам с тобой чувак делает визы, и мы уезжаем в Бельгию с тобой, – торжественно сообщает он.

Маринка вновь поворачивается к окну и видит, что ковбой достал лассо и начал двигаться к поезду.

– Да! Марин! – громко всплескивает руками муж, так, что в его сторону раздраженно косятся несколько пассажиров. – Я забыл! Короче, перед тем как уехать в Бельгию, мы с тобой заехали в Европейский и накупили там тебе шмоток! Украшений там разных, цацок, шубу купили, прикинь?!

– Да лааааадно… – почти безучастно, больше для поддержания беседы отвечает Маринка. Она трогает свои большие золотые серьги, касается прически, поправляет пышное кружево вокруг декольте и усиленно обмахивается веером, следя за ковбоем. Ее окружает интерьер царского вагона с деревянными стенами и мягкими сиденьями, обитыми дорогим сукном. Боковое зрение выхватывает верткого лысоватого мужичонку напротив, который что-то ей втолковывает, активно жестикулируя и периодически промокая лоб платком. Вечно попадаются всякие навязчивые bavards в попутчики.

– И, короче, Марин! – говорит он, смешно размахивая руками. – Живем мы с тобой в Бельгии, значит…

Ковбой уже вплотную приблизился к поезду и скачет рядом с окном. Марина видит его брутальное красивое лицо, раскрасневшееся от быстрой езды, его лоб, изборожденный мудрыми морщинами, отечески-добрые морщинки вокруг глаз, она смотрит на него уже не скрываясь, ей все равно, пусть все летит к чертям…

– И, короче, мы че-то идем с тобой на танцы, вроде, что ли, или че-то такое, и тут… – лопочет жалкий статский советник напротив.

– Марина! Марин! Марина! – кричит ковбой.

Она не слышит его, но читает по губам. Почему-то ее не удивляет то, что он знает ее имя.

– Маааарииииин! – кричит он, показывая на что-то за ее спиной и округляя глаза.

– Что, что, любимый?! – надрывно спрашивает она, припадая к стеклу.

– МАРИНА, ЕПТУБЛЯТЬ, МЕНТЫ ИДУТ, УБИРАЙ ПИВО! – орет ковбой на пределе своих возможностей – так громко, что его становится слышно даже через стекло.

Потный статский советник, сверкнув лысиной, ловко прячет бутылку «Балтики №9» под сиденье и воровато подмигивает Марине. В купе входят, скрипя кожаными макинтошами и стуча сапогами, два красных комиссара в высоких фуражках с кокардами.

Марина забивается в угол и вцепляется в подушку.

– Вы не смеете! – истерично кричит она. – Вы не имеете права, слышите?! Мой муж – государственный чиновник! Уберите прочь свои руки! Что вы делаете? ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ?!!

– Билет можно ваш? – говорит один из чекистов. – Билет предъявите, женщина.

– Что? – ошарашенно спрашивает Марина, отпуская подушку. – Что?..

На нее смотрит усталым взглядом контролер в бесформенной служебной куртке, за ним стоит, облокотившись на спинку кресла, седой скучающий дедок в закатанной шапочке и с шевроном «ОХРАНА». Окно наполняется темнотой, идиллический пейзаж затягивает ночь, в которую уносятся голубоглазый ковбой и его конь. Галактики жилых кварталов и транспортных развязок, медленно вращающиеся вокруг черных дыр промзон и лесопарков, окружают электричку и пропускают ее через свое чрево под шестиполосным мостом МКАДа. За пыльным двойным окном в железной раме из 80-х снова трясется подмосковная пустота, а внутри вагона, в концентрированном желтом свете дребезжат спинки дерматиновых сидений, из-за которых торчат редкие затылки поздних пассажиров.

– Женщина, я долго ждать буду? – нехотя повышает голос контролер, и вздыхает, пытаясь показать, каких это ему стоило усилий, – быть плохим полицейским.

– Зай, билет покажи им… Ты че, ау? – трогает Марину за коленку муж.

Она лезет рукой в карман пуховика и протягивает контролеру мятую белую бумажку. Тот вяло чиркает по ней ручкой, буркает «Спасибо» и бредет дальше, качаясь, по вагону.

Марина ощупывает бутылку пива, которую она все это время держала в руке. Она несет ее к губам, ее голова запрокидывается, губы касаются горлышка, она делает глоток и проливает пиво на себя.

– Марииин, ну е-мое… – осуждающе произносит муж.

– И чем… И чем в итоге закончилось все? – спрашивает Марина. Ее голос немного дрожит, она нарочито небрежным движением вытирает губы, смахивает капли пива с куртки и шмыгает носом. – В твоем сне, что дальше-то было, Коль?

– А, ну я и говорю – мы шли с тобой на танцы какие-то, и тут нас менты тормознули. Я им показываю паспорт, а они говорят: «Вы в розыске!» И я такой: че делать? Бежать? Сдаваться? Че делать? И тут я просыпаюсь…

– М-м, понятно…

Марина опять неуклюже отпивает из бутылки, словно потеряв сноровку, и опять проливает на себя пиво. В этот раз она начинает сильно тереть рукавом пуховик, потом с грохотом ставит бутылку под сиденье, поднимается и со словами «Я курить» идет в тамбур, чтобы муж не успел увидеть, как по ее щекам катятся слезы.

Lose Yourself

Я иду на электричку. На платформу Болшево, чтобы ехать в Москву Ярославскую. На улице ранняя весна, солнечное мартовское утро, сухой асфальт и голые ветки, смерзшийся за ночь мусор и ползущие вдоль рельсов алкаши, которые чуть позже развернут свои подстилки и будут торговать всяким вынесенным из дома старьем вроде измочаленного серого томика «Двадцать тысяч лье под водой», чтобы к концу дня набрать на бутылку и следующим утром опять так же ползти вдоль рельсов с глазами-щелочками.

Час пик уже прошел, на платформе нет давки, люди не толкаются, не наступают друг другу на пятки, не вытягивают шею из очереди за билетом, боясь не успеть купить его прежде, чем на рельсы упадет слепящий свет фар и мрачная масса пассажиров придет в движение. У кассы и вокруг деревянных скамеек с названием станции, вкопанных в асфальт, царит атмосфера спокойствия, меланхолии и терпеливого ожидания.

Пассажиры – в основном студенты, едущие к третьей паре, аккуратные дяденьки – индивидуальные предприниматели, едущие в налоговую, и суетливые тети с мобилками, просто едущие куда-то, потому что им не сидится дома, – ходят туда-сюда по платформе, по зимней привычке ковыряют ботинком землю, или просто стоят, щурясь от яркого солнца и глядя на не меняющийся уже который год пейзаж: линия гаражей у самых путей, выглядывающие из-за гаражей крыши разноцветных пятиэтажных хрущевок, и возвышающийся над ними двенадцатиэтажный дом 80-х годов постройки с выложенным красным кирпичом олимпийским мишкой на боковой стене. Голая стена, чердачные окна, целые, разбитые, голуби, горячий битум, стекающий с крыши, оплавленные телевизионные антенны, курящий на балконе последнего этажа девяностолетний дед.

Я отвожу взгляд от дома с мишкой и смотрю на поворот, откуда должна вот-вот появиться голова электрички – на залитый солнцем холм, с которого спускается исписанный фашистами, металлистами, либералами, православными и членами общества «Память» доисторический деревянный забор со вставками из ржавых железных листов. За этим забором, на этом холме, внезапно, неуместно и нескромно напоминающем о когда-то бывшей здесь деревне Болшево, расцветает чей-то буйный, запущенный сад. В глубине сада стоит насквозь прогнивший дом, последний в линии деревянных домов, уцелевший при строительстве экологичного уютного жилого квартала «Лесная Корона» с развитой инфраструктурой, детским садиком, школой, магазинами и современным кинотеатром.

Прямо на крыше этого дома, торчащей из-за забора, стоит аккуратный шезлонг, в котором лежит парень в пальто, серых трениках, кроссах и солнцезащитных очках. Рядом с ним стоит бумбокс, из которого на полной громкости несется американский рэп. Парень медленно отхлебывает пиво из бутылки и покачивает ногой в такт. Он наслаждается последними минутами в этом доме, над которым уже занесен ковш экскаватора. Совсем скоро его сровняет с землей бессердечный застройщик – но сейчас дом полностью в его власти. Завтра он будет лететь в трансатлантическом лайнере, который понесет его к пальмам и гладкому асфальту – туда, где живут Канье Вест и Рианна, Лана Дель Рей и Эминем, где другие кожи, где старики моложе, где тонкие заборы и белые стены, но пока он здесь, и это его день, последний день перед тем, как он исчезнет, увезя с собой часть этого города.

Электрички все нет. Рядом со мной кто-то громко спрашивает:

– А что, поезд отменили, что ли?

– Да нет, вроде должен быть… – пожимает плечами кто-то другой в ответ.

«Поезд отправлением 11:02 задерживается на десять минут», – объявляет механический женский голос по громкой связи. Десять лет назад это говорила другая женщина-робот, которая знала всего одну фразу: «Внима… По первому пути!» Я ловлю себя на мысли, что у нее, возможно, подросла дочь.

Я вновь смотрю на двенадцатиэтажку с олимпийским медведем: дед на балконе почти докурил, он бросает бычок вниз, к тысячам других бычков, и возвращается в квартиру, где его ждет механическая женщина-диктор.

– Внима… По первому пути! – мигая единственным глазом, произносит она.

– Да заткнись ты, – пинает ее дед.

В разваливающейся избушке на холме включается трек Eminem – Lose Yourself, парень в трениках встает, чтобы открыть дверь юристам застройщика, которые пришли за его подписью под финальным соглашением и принесли кейс с отступными.

Mom, I love you, but this trailer’s got to go

I cannot grow old in Salem’s lot

So here I go it’s my shot,

Feet, fail me not, this may be the only opportunity that I got

Я смотрю то на холм, то на двенадцатиэтажку. Рабочие кончают перекур и садятся по бульдозерам. Алкаши у платформы, кое-как растянувшие пленочку и разложившие на ней товар, глупо улыбаются проходящим мимо них длинноногим девушкам, будущим моделям и актрисам.

– Внима… По первому пути! – раздается из пережившего десятилетия июньской пыли, апрельских ливней и новогодних морозов военного динамика на столбе.

Бульдозер опускает ковш, сминает хлипкий забор и въезжает в сад. Дед в двенадцатиэтажке садится перед телевизором и хаотично переключает каналы. Люстра на потолке дрожит. Опять эти строители. Слабый деревянный скелет дома на холме рассыпается под гусеницами бульдозера. Бабушкины фото, пластинки, кружевные салфетки и клетчатая скатерть трескаются и смешиваются с глиной вместе с другим ненужным багажом прошлого. Все самое нужное – на компактном трехтерабайтном жестком диске в рюкзаке у парня в найках и рейбенах, человека в пальто и кедах, который стоит на бетонной плите у ворот стройки и наблюдает, как рабочие уничтожают его бывший дом. Теплый ветер треплет его волосы. Он смотрит на часы: ближайшая электричка в Москву через десять минут, можно не спеша двигаться на платформу. Он приглаживает рукой бороду, поправляет очки, сует руки в карманы и уходит по грязной грунтовой дороге с блестящими лужами и глубокими колеями от грузовиков.