Читать книгу "Sadcore"

Doom

Винсент, человек в бронекостюме и шлеме с респиратором, стоит у скользкой стены, сжимая в руках липкую винтовку. Его сердце, единственное теплое и алое в этом холодном зеленом мире, стучит и изливается страхом и паникой. За углом с тупым роботным жужжанием складывается биомеханическая нога огромного железного паука, на спине которого покоится мозг, окруженный пулеметами. Паук реален, реальны стены и балконы, лестницы, ведущие на них, пузырчатое небо, бассейны с лавой, реальны огнедышащие головы с опаленными ярко-синими ртами, держащиеся в густом воздухе этой странной страны.

Через секунду нога выскочит из-за стены, а еще через несколько мгновений пулеметы начнут стрелять бегущему Винсенту в спину. Он будет бежать зигзагами, но пару пуль все равно подцепит, и перед глазами у него дрогнет красная пелена, а в респиратор выльется красная слюна. Винсент найдет широкую дверь, поднимет ее, убьет из винтовки слабого человека и сядет в углу безоконной комнаты на ящик, сядет отдохнуть, вытереть слизь с блестящих рук.

Он попытается подумать о своей матери, но его мать не будет подходить к условиям этого мира, он попытается подумать о своей сестре, но его сестра не будет подходить к условиям этого мира, он захочет вспомнить свой город, но его город окажется невместимым в фауну этого мира. Так Винсент поймет свою пришлость, свою враждебность и непереносимость для живущих здесь существ и текущих здесь жидкостей.

Дверь, через которую он вошел, вновь откроется, и на пороге возникнет слабый человек с ружьем, нацеленным на Винсента. Винсент попытается с ним заговорить, но красная пелена и красная слюна будут литься ему на глаза; он вынужден будет застрелить этого человека. Затем он услышит совсем близко жужжание железных сухожилий и увидит в дверном проеме ногу паука.

Он убежит, скроется по винтовой лестнице, проедет на лифте, пройдет по длинному коридору, и неожиданно выскочит на скользкий (как все поверхности, которых он касается) балкон, висящий над огромным полем. Из поля будет торчать колонна, а на колонне Винсент увидит Сатану, целящегося в него из гранатомета. Он успеет увернуться, успеет еще раз, рискуя жизнью, взглянуть на того, кого не мыслил вживе, успеет разглядеть его блестящие рога и треугольное лицо, биомеханику ниже груди и новую ракету, наклюнувшуюся в дуле обрубленной правой руки. Затем Винсент услышит очередь и получит осколок в губу.

Он будет бежать, роняя кровяные блины на пол, время от времени наступая в лаву, пригибаясь, чтобы не поймать острый луч, бегом по светлой анфиладе, простреливаемой со всех сторон, ползком, нырком, и на последнем издыхании кубарем в темный коридор, занятый рваноротой зубастой головой.

В самом конце Винсент, весь иссеченный и рычащий, будет с оскалом до кровавых десен всаживать пули в эту голову, пока она не осядет на пол бескостным желе, а потом, оторвав подошвы от пола, помчится в зияющую светлую дыру, где его подхватят врачи.

Август

Она жила в длинном кирпичном доме, двухэтажном от земли, двухминутном от электрички, окнами на забор с одной стороны и на рельсы с другой, с шиферной крышей, запахом супа в дверях. С третьей стороны была стена, совсем тонкая – иногда казалось, что из одних обоев, – у которой она лежала, слушая, как приезжает мусоровоз и гремит баками, как в Москве гудит Красная площадь, как работают ночные ларьки, как мама в коридоре разговаривает по телефону, красному, настенному, незаглушаемым голосом.

– Танюша, – она говорила, – поправляется. Все у нас хорошо.

Мама была вся в белом, она стояла в спортивной позе, крепко держась на скользящей Земле, и звонила родственникам, развешанным по всей Солнечной системе. Это было поздним летом, когда кого-то в Москве раздавило танком, еще кому-то оплавило волос, кто-то другой поймал пулю ложбинкой на затылке, а чьи-то ноги лежали в кровати недалеко от центра и теплели.

– Ты слышала, что у нас творится? – тревожным голосом, с большой вибрацией говорила мама.

В руках у Тани шипела банка пепси-колы, из банки лезла пена и шлепалась Тане на джинсы. На джинсах оставались пятнышки, от пятнышек становилось тошно. Пальцы слабели и распадались, банка стояла раненая, с трещиной и подтеком.

Москва была далеко, километрах в двадцати, от нее висели только рельсы, беззлобные, поблескивающие на солнце. Таня смотрела на них одним глазом из-за подушки и ждала электрички. Электрички днем ходили почти пустые – они возили воздух. Из угла комнаты, прижавшись щекой к оконной раме, можно было разглядеть, как состав подползает к станции, тормозит, открывает двери, выпускает трех-четырех квелых пассажиров, а затем убегает дальше в рябящую столбами плоскую даль.

Как-то раз после обеда, когда уехал очередной поезд, на платформе остался стоять один-единственный человек. Он был одет во все черное и держал на плече телекамеру. Хотя от таниных окон до него было не меньше ста метров, человек сразу же посмотрел Тане в глаза и быстро направил камеру на нее. Таня спряталась за занавеску. Тогда он возник совсем рядом с ней на балконе и зло оскалился, показывая жестом, что сейчас разобьет стекло. Таня проснулась и взяла теплую открытую банку с пепси-колой. У нее капали теплые негорькие слезы. Дневные кошмары пугали, но не ранили.

Радио на кухне продолжало говорить, но непонятно. Двор шумел, но не панически. Из-под закрытой двери ванной вытекала прозрачная вода, но мама была снаружи – она все еще говорила по телефону, громко и живо, и ничего не слышала. Сосед сверху заходился в кашле, но не опасно. Потолок облетал, но жизнь была чем-то неуловимо хороша. Таня втянула руки в рукава и поднялась с кровати. Ноги несли слабо, но не подкашивались. В желудке лежало тошной тайной то, что проглотила, не думая, что откачали потом и что маме было – шок, а Тане – только, только, только тошнота. Через тонкую стену, треща обоями, пробивался шелковистый август. За сетью черных ветв, за сахарином спекшегося мартовского снега стоял замороженный молодой человек, стоял и капал, медленно испаряясь из памяти.