Читать книгу "Иван Царевич и серый морг"

Стратегияпо захвату мира

Я, как назло, опоздал, хотя выбежал из дома словно ошпаренный. Подвела техника: троллейбус сломался. Когда вбежал в аудиторию, пара уже началась. Я пробирался на заднюю парту к своему приятелю Андрюхе, чувствуя на себе пристальный взгляд Волкова. В этот момент он отвечал на чей-то заданный ещё до моего появления вопрос:

– Подождите, молодой человек. Я генерирую мысли. Да что тут скрывать, я только что придумал стратегию по захвату мира. Но сначала я дам ответ на ваш вопрос, а в конце занятия расскажу кое-что интересное, чтобы вы дружно меня полюбили.

Все в аудитории, включая Андрюху, засмеялись, и дальше пара пошла как обычно. Диктовка, вопросы, ответы. Глянув на часы ближе к концу занятия, Волков заявил:

– А теперь обещанный сюрприз. Я долго вынашивал эту идею, договаривался с ректором и деканом. И вот время пришло. Со второго семестра я запускаю свой первый дополнительный теоретический курс «Выявление мотивов поведения преступников для дальнейшего прогнозирования».

В аудитории стало шумно. Анатолий Васильевич принялся объяснять, что такого ещё никто у нас не делал, а вот за рубежом профайлинг давно и успешно используют во всех сферах.

Из подсобки появилась лаборантка Волкова – Ольга Аркадьевна. Худая, с сероватыми волосами, которые издалека казались седыми и добавляли ей возраст. Узкие губы, маленькие глаза. Когда раздавали красоту, Ольга, видимо, стояла в очереди за дисциплиной. Она отличалась военной выправкой, никогда не опаздывала и содержала все документы в образцовом порядке. Сейчас она раскладывала перед нами анкеты, которые надо было заполнить всем желающим проходить курс.

– Я ставлю амбициозные цели, – между тем продолжал Волков. – Почему я предпочитаю копаться в голове? Потому что, кроме меня, это мало кому приходит в голову. Простите мне эту уместную тавтологию. Действительно, кажется, зачем копаться и искать какие-то скрытые проблемы в душе или сознании, если человек всего лишь стал преступником? Сегодняшнее общество – как наше, так и западное – к великому моему сожалению, наказывает только симптомы болезни, то есть преступления. Никто не ищет причины. Возможно, нам удастся совершить прорыв. Убрав причину, мы спасём больше жизней, чем спасают милиция и врачи, вместе взятые.

Я удивился такой причудливой теории, но даже мысленно спорить не стал. Спасём так спасём, почему бы и нет. Судя по восторженному гулу в аудитории, на курс хотели попасть если не все, то многие. Волков сразу предупредил, что это добровольно, но лучших учащихся он готов поощрять досрочными зачётами и перспективами сотрудничества с милицией.

– Поверьте, ко мне уже несколько раз негласно обращались представители правоохранительных органов, когда надо было помочь в раскрытии особо важных и секретных дел. Не за горами время, когда в каждом отделении милиции будет свой профайлер. Это профессия будущего – что-то на стыке медицины и психологии.

Когда прозвенел звонок, я дождался, пока наша староста, очкастая Таня, подпишет журнал, и подошёл к столу Волкова. Идеальная прямая осанка, безупречно выглаженная рубашка. Он что-то писал в своём рабочем ежедневнике. Какое-то время я в напряжённом молчании топтался, не решаясь подать голос. Мерное движение ручки действовало на меня умиротворяюще.

Как оказалось, Волков уже давно меня заметил. Дописав, он закрыл блокнот, поднял глаза и какое-то время разглядывал мою физиономию с внимательностью опытного санитара психбольницы:

– Чего мнётесь, молодой человек? Если есть что сказать – говорите.

И тут меня прорвало. Я стал объяснять, что пропускал пары не из-за безалаберности, а по уважительной причине. Рассказал, что работаю в морге, что очень не хочу быть отчисленным. И готов понести заслуженное наказание, выполнить все пропущенные задания и лабораторные. Не помню, что ещё обещал в порыве отчаяния, но в какой-то момент я понял, что пора заткнуться.

Волков снисходительно приспустил очки, я уже приготовился к отповеди, но он вдруг улыбнулся:

– Вы бы могли вылететь из университета, но вам хватило здравого смысла обратиться ко мне. Значит, не всё так плохо.

– Меня не отчислят?

– А знаете что, молодой человек? Я предлагаю вам пари: идите-ка вы на мой курс и станьте лучшим. Если к концу года сможете вырваться в лидеры, я вам не только этот зачёт, но и экзамен засчитаю. А нет – извольте, вылетите на летней сессии.

– Стать лучшим? – опешил я.

– А почему бы и нет? Неужели вы так не верите в себя?

– Ну…

Не то чтобы я считал себя безнадёжным, но в лидеры не рвался, предпочитал быть где-то в толпе, в середине, в слепой зоне. Стать лучшим означало полностью включиться в процесс, научиться брать на себя ответственность, в конце концов. Вот это было страшно.

– Вера в свою интуицию и в своё предназначение – это двигатель профайлинга, – прервал молчание Волков. – Иногда есть только внутренняя уверенность и тогда нужно собирать подтверждения буквально по крупицам. Мне кажется, вы сможете. Ну так что, по рукам? – он протянул свою широкую ладонь.

Пять месяцев спустя, или бледные побеги апреля

Весна уже отвоевала своё право на существование и пробивалась отовсюду молодыми бледными побегами. Зарождающаяся жизнь и это пробуждение резко контрастировали с тем, что мне доводилось видеть в морге. Особенно теперь, когда я стал присутствовать на вскрытии.

Сегодня попался по-настоящему тяжёлый случай, и я усомнился в своём мужестве. Если честно, меня даже повело и захотелось отключиться немедленно. Пришлось попроситься на перекур. Перчатки, фартук, маска, очки и аккуратность защищали меня от физического заражения, но душу защитить было намного сложнее. На улице мне стало лучше. Я посидел на скамейке, покурил и вроде бы пришёл в себя.

На каждый сезон года у нас выпадали свои типы смерти. Лето – утопленники, аварии, мотоциклисты. Зима – «мерзляки», люди, отравленные чадным газом. Алкоголики, наркоманы, убитые током, пьяным собутыльником, висельники – это всегда в изобилии. Как праздники – так и повалило. Например, почти все висельники – пьяные. И это не то чтобы они опрокинули для смелости. Теперь я уже знал, что это абстинентный синдром – посталкогольная депрессия, которая толкает людей в петлю.

Из боковой двери для персонала, шаркая, появился задумчивый Сева.

– Танцуй, Иван.

– Щас. Чего у тебя?

– Звонил следователь Бойков. Говорит, они задержали этого урода.

– Душителя? – я даже подпрыгнул на лавочке. – Офигеть… А в новостях будет?

– Им надо время, чтобы подготовить официальное сообщение, наверное. Не всё так быстро. У него, упыря этого, действительно оказалась серебристая машина и огромный крест на верёвке. Бойков просил передать тебе нижайший поклон за помощь и содействие.

– Серьёзно? Я рад, что помог. Надо зайти к Бойкову!

– Правда, когда дверь в квартиру выломали, он уже того… Вены перерезал. Наверное, понял, что избежать наказания не получится, вот и решил не мучаться. Сам знаешь, что с такими, как он, на зоне делают.

– Лично мне его не жалко.

– Это понятно, – согласился Сева и всё-таки задал неудобный вопрос: – Откуда ты узнал про этих проституток? Ну, что они садились к душителю в машину уже после смены?

Я дёрнул плечами – дескать, какая разница. Но Севапродолжал сверлить меня взглядом. Пришлось оправдываться:

– Да я ничего такого… Просто предположил. Проститутки всегда на каблуках с растёртыми ногами. Добрый самаритянин на машине останавливается, предлагает подвезти, а сам душит их и выбрасывает в лесу.

– Только в первом случае девицу нашли просто задушенной, а две другие, как ты помнишь, оказались кто без почки, кто без печени.

– Он же псих, а они могут брать что-то на память. Если не хуже… Жаль, спросить у него уже не выйдет.

– Ладно, допустим, тут ты догадался. Машину один раз из автобуса заметил. А про то, что он носит крест большой, откуда знал?

– Смотреть надо было лучше, – буркнул я, вспоминая чёткий отпечаток на ладони первого трупа девушки. – Жертва явно пыталась за что-то ухватиться, пока её душили. И сжала в руке свисающий на цепочке или нитке крест. Ладони у неё были пыльные, след был заметен.

Сева прищурился:

– Не знаю, братка, а только у тебя особое чутьё на такие дела.

– Да брось, какое чутьё, – я потёр переносицу и для верности добавил: – Чушь собачья. Менты сами всё раскопали, рано или поздно он всё равно бы попался. Это был вопрос времени.

– Не скажи. Иногда в твою башку приходят такие мысли! Нормальному человеку не понять.

– Это нормальному, – пошутил я, – а с меня что взять.

– О тебе, кстати, тут спрашивали…

– Кто?

– Люди одного важного человечка, Тимура Гулиева. Эти убитые проститутки каким-то образом с ним связаны были. – Сева деликатно заменил слово «крышевать» на «связаны» и добавил: – Он, наверное, перекрестился, что убийства прекратятся. Может, хочет тебя отблагодарить.

– Ничего себе. И что ты им наболтал? – насторожился я.

Несмотря на то что с криминальным миром нашего города я был незнаком, эту фамилию слышал не раз. Я знал, что Сева как-то контактирует с бандитского вида малолетками, что шныряли возле морга. Кажется, он даже сбывал им кое-какие вещицы, обнаруженные у трупов. Впервые я задумался, что это что-то противозаконное. До этого мне казалось, что каждый крутится как может. У Севы не было профильного образования, так что должность старшего санитара – предел его карьеры. Чтобы зарабатывать хорошо, он вертел какие-то свои делишки. Но это были только мои подозрения, напрямую я их никому не озвучивал и делал вид, что ничего не замечаю.

Севу, кажется, оскорбили мои предположения, что он трепло:

– Не я наболтал, а тот, кому ты помог дело раскрыть. Бойков твой. Ну, может, не он сам, а кто-то из его отдела. Соображаешь? У них там свои прикормыши.

– Бандиты узнали обо мне через ментов? – признаться, такой поворот событий меня озадачил.

– Примерно так. Узнали, услышали. Пришли спрашивать, что ты за чудо-юдо-экстрасенс. Я сказал, что слухи о тебе сильно преувеличены. А сам ты кто-то вроде блаженного.

Это наглое утверждение вызвало протест:

– Я – блаженный?

– Ещё спасибо скажешь. На фиг тебе с ними дело иметь? Ты хоть знаешь, какие там отморозки?

– А ты знаешь? – огрызнулся я, хотя умом понимал: Сева прав, мне лучше держаться от этой публики подальше. И чего только сунулся с этими проститутками? После той первой, благодаря которой я узнал, что умею слышать покойников, в морг поступили ещё две с промежутком в пару месяцев. Поболтав с ними, я быстро понял, кто маньячит на трассе, и попытался направить следователя на путь истинный.

Правда, сами проститутки помнили только момент удушения, про вскрытие и органы ничего в упор не знали и очень удивлялись. Дело было дико резонансное, хотя информацию какое-то время держали в секрете от журналистов: боялись паники в городе. Но слухи всё равно просочились, и поймать маньяка стало делом первостепенной важности. Даже брат Вася, приезжая на Новый год, рассказывал, что до их ведомства дошли вести о ярославском душителе.

Тогда я впервые подумал, что мой дар на что-то да пригодится. Сами понимаете, действовать приходилось аккуратно, чтобы не засветить свой «талант». Следователь Бойков по роду службы был у нас частым гостем, и я быстро нашёл к нему подход: мы беседовали во время перекуров, и один раз я заявил, что видел подозрительную машину, прогуливаясь возле остановки в ожидании автобуса.

Пока все эти воспоминания проносились в голове, Сева наблюдал за моим выражением лица. Наверное, решил, что я задаюсь, и припечатал:

– Не задирай нос и не пытайся помогать следователям. Я советую: если вдруг тебя кто-то в подворотне встретит, коси под дурака. Ты это хорошо умеешь.

– Большое тебе человеческое спасибо, – с сарказмом ответил я, затаптывая сигарету кроссовкой. – Я уж как-нибудь разберусь.

– Или ты всерьёз думаешь, что сможешь что-то изменить? Ну, посадят одного гада, на его место сразу же найдётся ещё несколько. Мир останется прежним: таким, каким его задумали. А следующий раз твоя помощь следствию может встать поперёк горла кому-то из авторитетных людей и тебе арматурой башку проломят. Пусть милиция делает свою работу, а мы будем делать свою.

Я поднялся, чтобы уходить, и прямо физически почувствовал, как Сева неодобрительно качает головой, глядя мне в затылок.

Подопытная мышь

В универе тоже всё шло своим чередом. Если послушать людей, не посвящённых в медицинскую тематику, учёба в меде – ужас. Мол, нет времени ни на себя, ни на личные отношения. Не знаю. На первом курсе это ощущалось не так остро. Если вовремя всё учить (а я старался даже на дежурстве находить свободные минуты), то информация усваивалась постепенно.

Но читать приходилось много. Повезло, что я изначально был готов к отведению большого объёма памяти на обучение. И что мама с папой передали мне приличный набор генов. При всём этом я всё чаще задумывался, правильно ли я поступил, выбрав медицину.

Волков своё слово сдержал, поставил мне зачёт. За это я прилежно посещал его пары и дополнительный курс. Самое интересное – неожиданно для себя я втянулся. Всегда хотел понимать людей глубже, чем в повседневной жизни. Мне казалось, это выводит мышление на новый уровень, чего мне не хватало в последнее время. Но я боялся слишком увлечься профайлингом и окончательно понять, что медицина – это не моё, ведь точно знал: если что-то меня действительно увлечёт, я не смогу остановиться.

Наверное, самым главным плюсом курса было то, что почти все теоретические моменты, обычно скучные, у Волкова сопровождались или наглядной демонстрацией, или же хорошими примерами из жизни.

– Если у вас есть глаза и уши, чтобы видеть и слышать всё что нужно, вы можете быть уверены, что ни один преступник ничего не скроет. Даже если он сам молчит, проболтаются кончики пальцев. Каждая мелочь будет посылать вам знак. Ваше дело – уметь это уловить. На сегодня всё.

Волков захлопнул свой ежедневник, как делал всегда, когда пара подходила к концу. Я обычно старался задержаться, задать какие-то вопросы. Не скрою, мне очень хотелось поговорить с Волковым про голоса покойников. С тех пор как следователь поймал душителя, я понял, что трупы действительно говорят со мной. Это не плод моей фантазии. Волков был доктором медицинских наук и вполне мог разбираться в таких отклонениях. Конечно, был ещё Сафронов, но он дружил с дедом и сразу бы доложил о моих проблемах. Волков же был человеком чести: попроси я его, уверен, это осталось бы между нами.

В этот раз он предложил мне зайти в лаборантскую. Она располагалась смежно с кабинетом химии со стороны классной доски и имела два выхода: один – в кабинет, другой – в коридор.

Я обратил внимание на большой пластиковый короб на подоконнике.

– Это формикарий, – отследив мой взгляд, сказал Волков.

– Что? – удивлённо переспросил я.

Профессор охотно пояснил:

– Искусственный муравейник. Забрал на работу, у нас в доме капитальный ремонт делают, постоянный шум. Муравьи не любят такое.

– Никогда не видел подобного.

– Первые формикарии были созданы биологами для научных исследований ещё в девятнадцатом веке. А повышенный интерес к таким конструкциям привёл к их массовому распространению. У нас в стране муравьиные фермы начали набирать популярность всего пару лет назад. Появились даже любители формикариев. Перед тобой один из них.

– Очуметь. Как их много…

– Знаешь, чем меня привлекают муравьи? Они прямо как люди. Наблюдая за ними, можно многое понять.

– Серьёзно?

– Конечно. К примеру, вот это у них арена. Здесь проходит значительная часть социальной жизни муравьёв. Сюда подаётся корм, тут обустраивается отхожее место, по арене насекомые путешествуют день и ночь в поисках строительных материалов, а также пищи. Здесь всегда кипит жизнь. Чувствуешь, как мы похожи?

– Определённо что-то общее есть, – согласился я.

– Вот здесь – система ходов. Множество отсеков и переходов. Для маленькой колонии сначала открывают три камеры, а остальные отделяют переборками, убирая их по мере роста численности. В одной камере устраивается гнездо, где матка откладывает яйца, в другой – кладовая для пищевых запасов, а вот тут муравьи могут устроить что-то на своё усмотрение, например хранилище личинок или свалку для мусора. Чем не наши дома и дворы?

– А это? – я показал пальцем на небольшой отсек с каплями внутри.

– Камера увлажнения – там съёмные гипсовые вставки. Они распределяют влагу равномерно, правда, со временем начинают портиться и гнить, но их легко заменить. В зависимости от размера системы ходов может быть одна, две или больше таких вставок.

– Чётко продумано.

– Ладно, Иван, ты же не муравьями пришёл любоваться? Давай выкладывай.

– Такое ощущение, что вы видите студентов насквозь…

Анатолий Васильевич улыбнулся:

– Как сказал Гоббс: «Мудрость приобретается чтением не книг, а людей».

– В общем, тут такое дело… Кажется, со мной разговаривают покойники! – выпалил я, чтобы не передумать.

Волков приспустил очки, задумчиво кивнул и пробормотал:

– Рассказывай.

– Только уговор: в психушку не звоните, хорошо? Сразу скажу: не падал в детстве, меня никто не бил по голове, не употребляю наркотики и никакие другие сильнодействующие лекарства. Но думать о том, что просто сошёл с ума, тоже как-то не хочется.

Как ни странно, Волков не округлил глаза и не покрутил пальцем у виска. Он просто внимательно посмотрел мне в глаза, как бы приглашая открыться:

– Ты сейчас серьёзно говоришь? Как это происходит? Главное, ничего не бойся.

Я попытался честно вспомнить все эпизоды, вычленить главное и рассказать о моих задушевных беседах с трупами. На всё про всё ушло минут десять. Закончив, поинтересовался:

– Как считаете, я чокнутый?

Анатолий Васильевич усмехнулся уголками губ, но глаза оставались грустными:

– Нет, разумеется, нет. Хотя, Иван, в какой-то мере все мы немного чокнутые.

– И всё? Вы больше ничего не скажете?

– Во-первых, успокойся. Я тебе верю. Хотя, заметь, мы никак не можем это проверить. Во-вторых, у меня сейчас начнётся пара, так что всё равно полноценно побеседовать мы не сможем. В-третьих, я, конечно, ценю твою безмерную веру в мой профессионализм… Но не забывай: я никогда не сталкивался с таким. Дай мне хотя бы какое-то время, чтобы изучить литературу, покопаться в зарубежных источниках. Возможно, я смогу связаться с кем-то из западных коллег.

Он поймал мой выразительный взгляд и сразу же всё понял:

– Разумеется, я никому ничего не скажу о тебе. Можешь на меня положиться.

– Спасибо. Мне не хотелось бы стать подопытной мышью для спецслужб, – невесело усмехнулся я. – Ну, тогда я пойду…

Мне показалось, что Анатолий Васильевич как-то особенно кивнул, приоткрывая дверь.

«Скажи ей…»

На дежурство я решил выйти пораньше и пройтись до морга пешком, благо солнце выскользнуло из серой дымки. Чтобы не идти через район малосемеек, я сделал большой крюк. У меня от тамошних пейзажей падало настроение. И всё равно я пришёл раньше смены.

Наш судмедэксперт Вениамин Петрович курил на лавочке, и я, подумав, присел рядом.

– Как ты, малец, после позавчерашнего вскрытия? – улыбнулся он. – Отошёл?

Я молча кивнул, а Вениамин продолжил:

– К смерти привыкаешь, нельзя не привыкнуть: сляжешь, если будешь принимать близко к сердцу каждый случай.

– У меня ещё есть время подумать, в какую область медицины я пойду. Поначалу всерьёз задумался о профессии судмедэксперта…

– Ты должен на психологическом уровне быть склонным к такой работе, иначе чокнешься в любой момент и безвозвратно. Это как на эстраде – будешь отличным певцом, если у тебя от природы есть слух. А пению можно подучиться.

– Вы настоящий герой. Каждый день видеть такое…

– Да ну тебя, – отмахнулся Вениамин, – я ремесленник. Самое страшное не человека вскрывать, а разочаровываться в людях. Веришь, почти все дураки. Лежит парень молодой – наркоман. Убили по «синей лавке». И как можно было в тридцать лет умереть от передозировки, вместо того чтобы радоваться жизни?

– Это да…

– Но тела изнутри тоже бывают разными: часто – аккуратными и даже по-своему красивыми.

– Серьёзно? Надо уметь – видеть красоту в таком…

– Да, жалко, большинство испорчено самим человеком: едой, сигаретами, наркотиками.

– А кого вы сейчас вскрывали? – поинтересовался я из вежливости.

– Да привезли какого-то самоубийцу. Я таких называю «парашютистами». Прыгнул с общего балкона девятиэтажного дома. Даже не сразу умер, побывал в больнице. А потом – сразу к нам с припиской от хирургов: «От нашего стола к вашему».

Я ухмыльнулся. Странный медицинский юмор уже давно стал частью меня. Бывало, собираясь большой компанией на какой-то вечеринке, ребята заводили разговоры о том о сём, и я начинал рассказывать интересные, забавные случаи с работы, забывая, что в компании медиков больше нет. Помню, как-то в ответ на мои извинения одна субтильная блондиночка заявила: «Всё нормально, меня о тебе предупреждали».

Докурив, я направился в кабинет, чтобы переодеться на дежурство. Меня встретил тихий коридор с парой пустых каталок. А потом сразу навалился он – запах. Морг для меня всегда пах смертью, и за семь месяцев моей работы тут ничего не изменилось. Хотя все уверяли, что к рабочему запаху со временем привыкаешь, да и присутствует он только тогда, когда есть чему вонять. Само же помещение морга, по заверениям коллег, особо не пахло. Но у меня на этот счёт было своё мнение.

Выглянувший из каморки Сева сразу же стал жаловаться, что сегодня целый день заменял медрегистраторшу Инну и вёл протоколы вскрытия под диктовку Вениамина.

– Задолбали со своими отпусками. Такое ощущение, что я один не хожу в отпуск. Пошли покурим.

Я покорно вздохнул и, хотя курить больше не хотел, решил посидеть с Севой. Когда мы вышли, Вениамин Петрович уже удалялся от морга неспешной походкой. Чуть сгорбленный, с неизменной клетчатой сумкой в руке.

– Поражаюсь ему. Столько лет работает – и всегда невозмутимый вид, – вздохнул Сева. – И пашет за двоих: Ксюха постоянно то на учёбе, то на больничном.

Действительно, в штате у нас было два судмедэксперта, но молоденькая Оксана Леонидовна к тридцати годам успела не только отучиться, но и обзавестись тремя детьми. Так что у нас в морге она была редким гостем.

Сева озадаченно похлопал себя по карманам и повернулся ко мне:

– Сигарету дай.

– В рюкзаке оставил.

– Сгоняй за моими, сил нет встать. Я в коридорчике перед секционной халат повесил.

Сева и правда выглядел неважно: опухшие веки, глаза с красными воспалёнными жилками, волосы взъерошены. Между своими ходили слухи, что он расстался с той девицей из цветочного и был в депресняке. Даже стал наливать в свою фляжку со зверобоем медицинский спирт, хотя раньше к алкоголю был равнодушен. Но я с расспросами не лез: не такие уж мы близкие друзья. Захочет – сам расскажет.

Вскрытия у нас проходили в секционной – большой и светлой комнате с огромной лампой и окном, затянутым матовой плёнкой. Такое стекло хорошо пропускало свет, но не позволяло любопытным наблюдать за процессом. Хотя я всегда думал, что редкий придурок будет заглядывать в окна морга. Секционную от остального помещения отделяло маленькое пространство – то ли комната для переодевания, то ли предоперационная. Там Севка и бросил свои шмотки. Я полез в карман его халата и вдруг явственно услышал:

– Кто-нибудь, скорее, сюда…

Я знал, что, кроме нас с Севой, здесь никого нет, потому сразу понял: это парашютист. Разговоры с трупами уже прилично мне надоели, оттого я попытался сделать вид, что ничего не слышу. Но труп в этот день мне попался настойчивый, а я всегда был слишком мягкотелым – что с девушками, что с трупами.

– Чего тебе? – нервно рявкнул я.

– Ты кто? – уточнил голос.

– Иван Царёв, санитар морга. Ты попал сюда, потому что спрыгнул с крыши… – привычно принялся объяснять я, чтобы труп понял, где находится.

– Меня толкнули. Это страшные люди, они не остановятся. Скажи ей…

На этих словах труп замолчал, а я на всякий случай открыл дверь и подошёл поближе: не лицо, а восковая отливка. Совершенно мёртв даже для моих чутких ушей. Я глянул на часы, вышел к Севе, протянул ему сигареты и спросил:

– Он умер в больнице вчера в восемь вечера?

– Кто?

– Ну, который прыгнул.

– А, этот? Наверное. Вчера ночью Виталик принимал, надо глянуть в журнале.

Сева отхлебнул из фляжки спирта, скривился и уточнил:

– А тебе зачем?

– Просто интересно. Я же учусь, – туманно ответил я, чтобы Сева не придирался. Он и так давно поглядывал на меня с подозрением. Особенно после того, как я помог раскрыть несколько преступлений. Моей заслуги, повторюсь, там было мало – просто некоторые трупы успевали разболтать, с кем имели дело перед тем, как впали в забытьё. Но мои «озарения» выглядели эффектно, не спорю.

– Он сам прыгнул? – невинно поинтересовался я.

– Ага. Прикинь, вскрыли, а там оказался рак. Причём в последней стадии. Неслучайно говорят: «Кому суждено сгореть, тот не утонет».

– Рак? – опешил я.

– У него метастазы в печени были – не печень, а цветочная поляна. Если бы не сиганул с крыши, всё равно бы умер вскорости.

Сева немного поперекатывал за щеками невидимый шарик, ещё раз отхлебнул из фляжки, после чего повернулся ко мне с загадочным лицом:

– Секреты хранить умеешь?

– Стараюсь, – честно признался я, а сам вспомнил, что секретами со мной делился только Суслик, а они у него не то чтобы сильно секретные. Но в целом я хотел бы считать себя приличным человеком.

– Старается он… Ладно. Уважаю за честность. Мне вот что покоя не даёт: в его вещах, ну, парашютиста этого, был медальон. В куртке за подкладку провалился. Я случайно нащупал.

Сева полез в карман джинсов и достал какой-то кругляшок. Я аккуратно взял его рассмотреть поближе:

– Что это за медальон? Золото?

– Не, обычный металл. Просто интересная гравировка. Вот тут, смотри. Я чего и взял – из любопытства. Кажется, это знак богини Мокоши. Я раньше увлекался символикой.

– Мокошь и Мокошь. А что тут интересного? В смысле, где секрет?

Сева закурил и выпустил дымовой столб куда-то вверх. Он уже заметно раскис, ослабел и глянул на меня осоловелыми глазами, словно прицениваясь: можно ли мне рассказать.

– В конце лета жмурика из заброшки привезли. Он там повесился. Я чего его запомнил – одет был так причудливо: какие-то панталоны, сверху платье бабское. Подумал сначала, что у меня уже глюки от переработки, но нет. На шее у него была цепочка. Золотая, толстая такая.

Сева замолчал, снова полез за фляжкой, а я нетерпеливо спросил:

– И что там с цепочкой?

– Было заметно, что кто-то сорвал с неё кулон. Колечко болталось. Такого же темноватого металла, как этот медальон. Там, на колечке, даже что-то выгравировано было. Какие-то штрихи, полосочки. Вот бы сейчас проверить…

– А куда она делась, цепочка эта? – осторожно спросил я, зная, что ответа не получу.

И точно. Сева недовольно дёрнул плечом и хмыкнул:

– Спроси что полегче. Может, родные забрали. Не помню, это же давно было. Я на следующий день в отпуск на две недели ушёл и окончания той истории не застал. Но раз жмура в платье опознали, значит, жена или кто там у него был, всё-таки нашлась.

Я промолчал, хотя про себя подумал, что Сева врёт: он был жутко любопытный, непременно сунул бы нос в это дело. Тем более такой необычный труп не мог оставить его равнодушным. Странно, что я про ту историю не слышал. А про цепочку – так и вообще смешно: её он явно сразу же прибрал к рукам. Не продал, так оставил себе. Наши поговаривали, Сева не только барыжит, но и коллекционирует предметы, найденные у покойников: необычные брелоки, зажигалки, бижутерию.

Я слышал, как Жаба рассказывала кому-то на корпоративе, что в начале девяностых они частенько находили при криминальных трупах и драгоценности, и солидные пачки денег. Уверен, всё найденное они забирали себе. Если, конечно, не являлись какие-нибудь парни кавказской национальности и не требовали вернуть нажитое непосильным трудом. Сейчас делать это открыто было уже не принято. Наоборот, каждый санитар, включая меня, боялся, как бы с него не спросили что-то, чего при покойнике не было. Потом доказывай, что ты не верблюд. Так что обыскивать карманы трупов я не любил и уж точно не понёс бы домой ничего из найденного.

Всё так же пребывая в глубокой задумчивости то ли от находки, то ли от спирта, Сева машинально сунул медальон в карман и отправился домой – я это заметил, но ничего не сказал. Но буквально через пару минут после того, как он свалил, а я уселся смотреть телевизор, в окошко постучали.