Читать книгу "Властелины бесконечности. Космонавт о профессии и судьбе"

Личная история – 5
Самое интересное было спрятано за забором

…Я продолжал выполнять свой план.

Когда я впервые студентом Физтеха попал в Подлипки (ныне город Королёв), куда нас, студентов-четверокурсников, привезли из Долгопрудного на институтском автобусе, то увидел обычный подмосковный городок, если бы не бетонные заборы повсюду с колючей проволокой поверху. Там, за этими непреодолимыми заборами и было самое интересное, что нас притягивало. Помню странное ощущение: от мечты отделяет всего один, но весьма серьезный забор. Впрочем, нас привели к проходной и по списку пропустили на территорию предприятия. Ожидания не обманули меня. Я сразу оказался среди умнейших людей, которые придумывали небывалое. Я впитал от них многое, в том числе и стремление испытывать космическую технику в полете. В этом плане моя мотивация была вполне обычной для тех, кого судьба свела с НПО «Энергия» и они уже там прикоснулись к созданию космической техники.

Теперь, пожалуй, самое время рассказать о моей мотивации подробнее. Безусловно, мотивы со временем менялись.

В студенческие годы, когда я принимал решение стать космонавтом, мотивы были просты: мне хотелось работать на грани, а лучше – за гранью неведомого. Тогда космос был очевидным примером неведомого. Если бы этот мотив долго сохранялся, то сегодня я выбрал бы нейробиологию или нейромедицину, потому что человеческий мозг представляется мне главной научной загадкой: именно с ним связано самое интересное и неизведанное вокруг нас (точнее – в нас). А потом моя мотивация начала постепенно смещаться в необычном направлении.

Я уже говорил, что на Физтехе я учился на кафедре члена-корреспондента Академии наук СССР Бориса Викторовича Раушенбаха. Он читал нам лекции по системам управления космических кораблей. С четвертого курса мы много времени проводили «на базе», в конструкторском бюро. Иногда, приходя в вычислительный центр, чтобы сдать на обработку свои небольшие студенческие (но практические) задачи, мы слышали в ответ: «Сегодня не ждите. Все мощности заняты. Раушенбах свои иконы считает». На одном из занятий мы спросили его, зачем он это делает, очевидно, мешая процессу подготовки космических аппаратов к полету. Ответ Бориса Викторовича был столь же удивительным, сколь и глубоким.

К тому времени встала задача ручной стыковки космических кораблей. Для ее решения, в частности, надо было ответить на технический вопрос: каким образом передать на плоском экране объемные конфигурации космических кораблей и их узлов при стыковке, которую космонавт контролирует не непосредственно, как, например, летчик через фонарь кабины при посадке, а на экране? Ошибка восприятия космонавта может привести к неудачной стыковке, а следовательно, к срыву задачи полета. Борис Викторович исходил из того, что перцептивное пространство, которое получается путем преобразования отражения на сетчатке системой восприятия человека (глаз – мозг), оказывается пространством Римана переменной кривизны. Кривизна положительна на больших удалениях от наблюдателя (эллиптическая геометрия), постепенно уменьшается по мере приближения к нему, а в непосредственной близости становится отрицательной (гиперболическая геометрия). В последнем случае мы наблюдаем предметы не в прямой перспективе, с линиями, сходящимися на горизонте в точку, как приучили нас художники Возрождения, а в обратной перспективе, то есть расходящиеся. Б. В. Раушенбах сообразил, что много раз видел предметы в обратной перспективе на русских иконах. Вот он и стал вычислять численные параметры пространства восприятия человека по множеству произведений древнерусской живописи.

Борис Викторович изучал пространство восприятия в земных условиях. А каким оно окажется в условиях невесомости (точнее говоря, микрогравитации)? С физической точки зрения то, что оно окажется не совсем таким, как на Земле, понятно. Мозг (видимо, интерес к этому удивительному устройству уже сидел во мне) будет стремиться принять наиболее энергетически выгодную форму (минимальная поверхность для заданного объема) – форму шара. Но ему будет препятствовать «ложемент» черепной коробки, выработанный в течение многих тысячелетий под воздействием земной гравитации. Это означает, что на одни участки мозга давление непривычно усилится, а на другие ослабнет. Следствием этого станет несколько особый режим работы мозга и, в частности, проявятся особенности восприятия пространства, возможно, иллюзии.

Качество и надежность оператора – летчика или космонавта – среди других факторов зависит и от восприятия им пространства, цвета и т. п., особенно в период острой адаптации космонавта к невесомости. Поэтому задача экспериментального исследования пространства восприятия космонавта представлялась мне вполне актуальной. С тех пор мою мотивированность на полет подкреплял исследовательский интерес к поставленной перед собой проблеме. И кстати, он сохранялся годы, пока я не пришел в Отряд космонавтов на подготовку. Более того, я продумал и сам поставил в двух своих полетах эксперименты по изучению пространства восприятия в невесомости и даже просил выполнить их космонавтов в двух других экспедициях.

Но к тому времени моя мотивация еще усложнилась, приобретя сильную гуманитарную составляющую. Через несколько лет после окончания Физтеха, продолжая работать инженером в «Энергии» и занимаясь космической техникой, я поступил учиться на вечернее отделение факультета журналистики Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова. Соответственно, мне приходилось, готовясь к экзаменам, не просто читать, а серьезно размышлять над многими литературными произведениями. И вот однажды, в электричке, по пути на работу в Подлипки я прочитал: «Все к лучшему в этом лучшем из миров». Было раннее утро, хотелось спать, я опустил книгу, прикрыл глаза и то ли задремал, то ли задумался над этими словами вольтеровского Кандида. Что могло рождаться в полусонном мозгу молодого инженера, у которого было полчаса до того, как, сойдя с электрички и пройдя проходную, он погрузится в повседневную свою работу?

Естественно, показалось, что правильнее иная формула: «Все к худшему в этом худшем из миров». По крайней мере с позиции закона возрастания энтропии она имеет больше прав на существование. А затем, как вспышка: лучший или худший – мы можем заключить, если нам предъявлено более одного мира. А это не так. Все люди на Земле живут один раз. Потом уходят – в другой мир или куда-то еще, но туда, откуда пока что никто не возвращался. За исключением менее 100 человек (на то время), начиная с Юрия Гагарина, которые летали в космос. Вот они побывали в другом мире и вернулись. Следовательно, только космонавт может посмотреть на мир, в котором он жил, со стороны. И возвратиться в него. И оценить этот мир заново после того, как побывал в другом. Вот это была задача! Я не только проснулся, но и очень захотел поделиться своим открытием с хмурыми и такими же невыспавшимися соседями по электричке. Правда, удержался.

Дальнейшие размышления (на них ушло несколько лет) привели к новым выводам: если ты видишь всех и все, фактически ты наблюдаешь за человечеством. Но ведь функция присмотра за родом людским, говоря метафорически, божественная прерогатива. Теперь она препоручается космонавтам? Вот это перспектива! Вот это достойная цель!

Коли так, космонавт получает теоретическую возможность наблюдать за самим собой на Земле (рефлексия) наряду с самонаблюдением в полете (авторефлексия). Какой прекрасный шанс для честной самооценки! Я оказался прав. Годы спустя обнаружил в своем полетном дневнике такую запись:

В космосе смотришь на Землю со стороны. В том числе и на события и дела. В том числе и на себя в этих событиях.

Из полетного дневника, 1998 г.

Потом я пошел дальше. Еще в ту пору, когда я учился на Физтехе, на меня произвела неизгладимое впечатление тоненькая книжечка Владимира Александровича Лефевра о рефлексии. В ней он, в частности, строил любопытные космологические модели. Например, такие.

Возьмем лист бумаги и воткнем в него побольше спичек разной длины. С одной стороны листа «живет» система А, с другой – В. Каждая из них, повышая свою организованность (подравнивая концы), разрушает организованность другой. В этом случае движение спичек можно рассматривать как силовые поля, а система должна «оплачивать» право изменения своей структуры. Например, ракета должна сжигать топливо, то есть улучшать конструкцию системы-антипода, чтобы перемещаться в гравитационном поле. Теперь свернем нашу бумагу в лист Мёбиуса, то есть сделаем поверхность односторонней. Если принять гипотезу о том, что наше физическое пространство представляет собой одностороннюю поверхность, то из того, что это трехмерная гиперповерхность, погруженная в четырехмерное пространство, следует, что существует двумерная поверхность самопересечения или край (аналог линии самопересечения бутылки Клейна или края листа Мёбиуса). Другими словами, в физическом пространстве должна быть «натянута» абсолютно непроницаемая перегородка. Если наделить ее свойством отражать свет, то в пространстве оказывается натянутым огромное зеркало, в котором Вселенная отражает себя.

Образ Земли отражает земную жизнь. Если ты сидишь в тесной капсуле космического корабля и у тебя есть способности к отражению и авторефлексии, то происходит многократное отражение, рефлексия не только Земли, взятой изолированно, но Земли и твоего внутреннего мира в бесконечном космосе, и наоборот. Будто ты находишься в точке соединения двух конусов, скрепленных вершинами, причем один конус – Космос, другой – твой внутренний мир.

Но одновременно ты теряешь свою уникальность как исследователя, изучающего Космос, ибо Космос в свою очередь тоже исследует тебя. И если ты признаешь его субъектом равным тебе по свойству мыслить (одновременно поднимая себя в своих глазах, ведь ты равен Космосу), то тебе уже недостаточно физической модели космоса, ты нуждаешься в рефлексивных интерпретациях, то есть во взгляде Художника в широком смысле слова. А это означает важность работы в космосе не только физиков и инженеров, но хотя бы иногда художников, поэтов, музыкантов. И ведь такие талантливые люди среди инженеров были!..

Как начинается дорога в космос

Каждый космонавт шел к своей цели своим путем, хотя есть и наработанные пути, «типовые» – главным образом у летчиков (рапорт, медицинское обследование, вызов в Москву) и инженеров РКК «Энергия» (молодой специалист – объявление набора – медицинское обследование – зачисление). Интересно посмотреть на нестандартные траектории.

Однажды инженера Геннадия Михайловича Стрекалова спросили: «Все наши уже в космонавты просятся. А ты что?» Стрекалов отмахнулся. Но когда начальник отдела третий раз спросил «Трусишь?», Геннадий Михайлович подал заявление в космонавты. И вот что удивительно: мальчик, выросший в трудное военное время, оказался абсолютно годным.

Между прочим, знак Судьбы случился и у Геннадия. Бросил камешек в окно С. П. Королёва. Хотел в окно товарища, погулять вызвать, а попал в соседнее. Приехали из местного управления МГБ, начинали расследовать покушение на теракт. Но все обошлось.

Шел 1973 г. Для полетов на долговременные орбитальные станции и испытания нового корабля был проведен четвертый набор в отряд космонавтов конструкторского бюро, которое после смерти С. П. Королёва возглавлял В. П. Мишин.

На медобследовании в госпитале Геннадию сказали: «Все, вы не проходите, собирайтесь». А назавтра день рождения одного из кандидатов – Александра Иванченкова. «Могу я остаться до завтра?» – только и спросил Стрекалов. Ему разрешили. День рождения товарища, учитывая свой провал, Стрекалов отмечал, что называется, «по полной». Утром приходят врачи: «Геннадий Михайлович, мы ошиблись. Не могли бы вы еще раз открутить велоэргометр?» Что делать? Открутил.

«Почему не женат?» – спрашивают на мандатной комиссии.

«А у меня невеста есть. Приглашаю всех вас на свадьбу!»

Зачислили тогда четырех инженеров – Владимира Аксенова, Александра Иванченкова, Валерия Рюмина и Геннадия Стрекалова. Все они были опытными испытателями, и практически сразу всех назначили в экипажи. Однако Стрекалову пришлось семь лет ждать своего первого полета. Экипаж – командир Леонид Кизим, бортинженер Олег Макаров, космонавт-исследователь Геннадий Стрекалов – был бригадой ремонтников: они отремонтировали систему управления бортовым комплексом станции «Салют-6», починили систему терморегулирования, исправили систему дозаправки объединенной двигательной установки и электронный блок системы телеметрии. Ресурс станции был продлен!

Совершенно иначе выходили на космическую тропу иностранные космонавты, которых отбирали по программе «Интеркосмос». Вот как рассказывают о своем пути к звездам польский космонавт Мирослав Гермашевский и космонавт из Румынии Думитру Дорин Прунариу.

Мирослав Гермашевский: «Вообще-то говорили, что по программе “Интеркосмос” первым должен был лететь поляк. Но тут вмешалась политика. И вот вдруг за два дня до Нового года мне решили удалить гланды. Я здоров, говорю, не надо. Не простужался никогда. Нет, надо! Сорок минут хирург в госпитале делал мне операцию. Весь фартук свой прорезиненный кровью залил. Вырезал, посмотрел, подошел ко мне и говорит: “Мирослав, ты был прав, гланды здоровые”. Упал я духом. Понимаю, теперь в полет не скоро.

Со мною в палате лежал старый военный, глухой уже, но оптимист, удивительный человек, генерал Дмитрий Степанович Ковешников. Он рассказывал, как его танки давили в окопах, как он три или четыре из них подорвал. И медсестра там была заслуженная. Вспоминала, как на фронте раненых выхаживала. Мы вместе славно встретили Новый год.

Стыдно мне стало. “Мирослав, – говорю себе, – в войну люди в такие переплеты попадали, гибли. А ты расклеился как пацан, как баба. Так ты действительно не полетишь в космос. И на Родине скажут: «Не потянул наш Мирослав»”. И я начал заниматься прямо в госпитале. Навестил меня Алексей Леонов, посмотрел и говорит: “С завтрашнего дня будешь учиться по-другому”.

Наутро возвращаюсь после посещения врача в палату, вижу двух моих инструкторов в пижамах, сидят себе на кроватях.

– Вы что тут делаете? – спрашиваю.

– Будем вместе с тобой болеть.

Дней десять мы так занимались. Вышел из госпиталя и сразу – на экзамен. А там комиссия – военные, инженеры, ученые.

– Нет смысла допускать Гермашевского, – говорит один из начальников. – Он только вчера из госпиталя.

Леонов возмутился:

– Да вы что?! Я уверен в знаниях Мирослава.

На экзамене я ответил блестяще. Стали мне дополнительные вопросы задавать. Насчитал их 43. Потом комиссия посовещалась и поставила мне пять с минусом».

Спрашиваю у Прунариу:

– Дорин, как ты попал в космонавты?

– Я окончил авиационный факультет Бухарестского политехнического института. Моя жена Крина училась на том же факультете курсом младше. Переехал в город Брашов, я устроился работать на авиазавод. Появились дети. Мне обещали квартиру через два года. В марте 1977 г. призвали в армию на полгода. Я уже подумывал, как после военной службы буду устраивать свое семейное гнездо. Но уже в апреле командир части пригласил нас, нескольких молодых командиров, и начал издалека – мол, и Румыния занимается космическими исследованиями. А потом вдруг сразу спросил: не хотим ли мы попытаться пройти отбор в кандидаты в космонавты?

– Вот так обыденно? И вы так сразу приняли это предложение за чистую монету?

– Мы, разумеется, не поверили, в основном потому, что информации о том, как попадают в космонавты, не было почти никакой. К тому же румынская космическая активность не имела никакого отношения к авиации, с которой мы были связаны. И я совсем не думал о космосе. У меня есть завод, профессия, квартиру скоро дадут… Что еще надо?

Командир предложил пройти медицинское обследование. Мне стукнуло 24 года. Думаю: почему бы не съездить в Бухарест? Крину увижу. Да и состояние своего здоровья неплохо бы понять. И сказал: «Да».

– Короткое «да» поворачивает иногда судьбу!..

– Бывает. Но не всегда сразу. Нас набралось 17 человек, правда, были и другие группы. В Румынии кандидатов в космонавты искали среди военных и гражданских инженеров, летчиков очень мало привлекали. Комиссия признала нас всех негодными, мы порадовались пяти дням отпуска и забыли об этой истории. Однако в августе пятерых из нас вызвали вновь, и трое прошли комиссию, в том числе и я. (В апреле я был немного простужен, да и веса лишку набрал.) По всем группам отобрали всего пятерых румынских кандидатов – четырех гражданских инженеров и одного военного.

Перевели нас в воинскую часть, где началась подготовка: общие представления о космосе, ракетной технике и, разумеется, спорт. Потом стали учить русский язык. В школе я учил французский и немецкий, а русский мне давался с трудом.

В начале 1978 г. троих из нас (по лучшим показателям) отправили в Москву в Институт медико-биологических проблем. Снова медкомиссия, и нас осталось только двое. Когда мы вернулись, нам сказали: «Вы признаны годными для полета в космос и поедете в СССР».

– В каком же статусе ты приехал в Союз? Призванный на полгода лейтенант?

– Я уже снова стал гражданским к тому времени, и командующий ВВС предложил мне надеть погоны. Я согласился и стал старшим лейтенантом. Через неделю мы уже прилетели в Москву на аэродром Чкаловский, рядом со Звездным городком. Нас встретил Алексей Архипович Леонов, в то время заместитель начальника ЦПК по космической подготовке.

Буквально на следующий день началась подготовка по восемь часов в день на русском языке. Как инженер я понимал формулы, но говорить не мог. Тогда наши преподаватели поняли, что надо организовывать специальные занятия по русскому языку.

В Звездный стали приезжать преподаватели Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы, у которых был огромный опыт обучения иностранных студентов. Добром вспоминаю свою учительницу Маюну Михайловну Яснову. Первое, что она сделала, – запретила использовать словарь. Мы испугались. Но так она заставила нас думать по-русски. Полтора года мы занимались русским языком и литературой. Уже через полгода я мог свободно говорить и все понимать в моей сфере деятельности. А через полтора года вообще проблем не стало. Маюна Михайловна занималась и с Криной, и с детьми.

Я, совсем недавний студент, быстро вошел в атмосферу учебы, где, как в студенческие времена, иногда нужно за ночь подготовиться к экзамену.

– Вы уже группой готовились?

– Да. Кандидаты в космонавты из пяти стран. Через год добавились вьетнамцы. Мы все были молоды, занимались интересным делом, сблизились и до сих пор остаемся хорошими друзьями.

– А конкуренция чувствовалась?

– В принципе, кто полетит – оставалось делом политиков. От нас это не зависело. Но одно исключение было. Это Метико Дедиу, который позже стал моим дублером. Метико – производное имя от Думитру, но, когда мы приехали в Звездный городок, ему официально поменяли имя на Думитру, решив, что на русском Метико звучит как-то несерьезно.

Думитру был на 10 лет меня старше. Не летчик, а инженер-связист. Майор. А я стал старшим лейтенантом за неделю до приезда в Звездный. «Ты должен меня слушать, как положено в армии, и держаться на вторых ролях», – говорил он. «Метико, посмотрим, как пойдут дела», – отвечал я. «Нет, я военный, и я знаю, что полечу». Он полагался на то, что старше по званию, я – на то, что надо учиться.

– И учился с усердием?

– Да. Меня очень увлекало, что мне дают совершенно новые знания, которых у меня, да и почти ни у кого не было. В итоге я все экзамены сдал на пятерки, чем был страшно горд. Еще больше был горд мой инструктор – за меня и за свою прекрасно выполненную работу.

– Как сложилась судьба Дедиу?

– Румынские военные приезжали в Звездный городок каждые три месяца. В конце концов они выбрали меня. Это случилось 12 мая, в день рождения Дедиу, нам объявили это официально. А 14 мая 1981 г. я полетел в космос с Леонидом Поповым.

– А после космического полета?

– Потом мы оба продолжали службу в ВВС. Вскоре он перешел в авиакомпанию ВВС и проработал там до пенсии. В 55 лет вышел в отставку в звании полковника. Я предлагал ему работать со мной в космическом агентстве. Он отказался, а ведь мог бы стать моей правой рукой: нам же дали уникальные знания, в Румынии таких людей больше нет. Друзей у него было мало. Он изолировался. Звонил ему иногда, но он и его семья реагировали холодно. Он все время после моего полета ревновал и чувствовал себя обиженным. К сожалению, он не воспринял важного урока, который нам дали в ЦПК: «Готовься быть первым, но всегда думай, что будешь вторым!»