Текст книги "Закрытие Америки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zakrytie-ameriki-235775.jpg)
Автор книги: Юрий Бриль
Жанр: Хобби и Ремесла, Дом и Семья
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Хури – большой знаток ритуалов, – заступилась за меня Сильвия, уверенная теперь, что я, как человек силы, владею не только намагничиванием, но и многими другими тайными знаниями.
– Пей, Хури, это настоящая чича, – Хулио тоже меня поддержал, последовав моему примеру, – в нем текла индейская кровь, Икитос – амазонская сельвская глубинка, и о всевозможных древних ритуалах он знал не понаслышке.
Я отпил глоток, посмаковал – слабый, похожий на пиво, напиток – наша бражка, не говорю уж о самогонке, куда забористее.
– Не понял: что значит «настоящая»?
– Это значит, что сделана по старинному рецепту племени шипибо.
– Это как? – я снова приложился, пытаясь уловить тот особый нюанс вкуса, который отличал настоящее от ненастоящего.
– Настоящая чича делается так, – Хулио достал носовой платок, подышал на круглые стекла очков, протер их, – зерна кукурузы тщательно разжевываются, полученная таким натуральным способом суспензия бродит месяц, затем перегоняется. За соблюдение технологии я ручаюсь, потому что эту чичу делала моя бабушка. Ей уже 92 года, но все зубы целы за исключением трех на одной стороне и четырех – на другой.
Настоящая, сделанная по старинной технологии, чича сфонтанировала из меня на мужественное плечо Педро.
– Закусывай, – сказал Педро и пододвинул мне банку консервов – известную мне туну. – Настоящая чича, – поучительно заметил он, – для настоящих парней. – И отодвинулся от меня на случай, если со мной снова случится – как бы это назвал мой культурно образованный дедушка – фридрих хераус.
Выглядеть слабаком в глазах Сильвии было крайне постыдно. Но признаться в брезгливости означало бы оскорбить не только Хулио и его бабушку, но и весь коренной народ Америки.
– Спасибо, Хулио, будет что вспомнить. А не найдется ли у тебя Айяуаски? Мечтал, знаешь ли, попробовать.
– Так просто это не делается. Приедешь ко мне в Икитос, я тебя познакомлю с шаманом-айяуаскером, и ты примешь участие в церемонии, если будешь к тому готов.
– Ладно, договорились, обязательно приеду. – И мы в знак того пожали друг другу руки.
– А что, эй, Хури, как у вас обстоят дела с золотом? – спросил Педро.
– Мы добываем черное золото. То есть – нефть.
– Ну да, слышал. Ну и сколько у тебя черного золота?
– У меня?
– Лично у тебя.
– Ты вот о чем! У нас проблема решена в корне: президент назначил олигархов, и они взяли на себя эту грязную работу – качать нефть и получать за нее бабки.
– Тебя обворовывают – не ясно? Требуй свою долю!
– Куда мне ее?
Допустим, я напишу письмо в правительство и потребую свой, причитающийся мне как гражданину РФ баррель. Каждый может потребовать, а почему нет? И кто бы сомневался, что я получу свой баррель?! Дальше что? Таскаюсь по городу с баррелем нефти, всем предлагаю обменять на баррель подсолнечного масла, на мешок сахара, на ящик мыла, на кило гречки-ядрицы. А никому не нужно, потому что у каждого за спиной свой баррель нефти. Мы это проходили. Помню, в 91-м со мной рассчитались за работу люстрами. Стоял, как елочка, светился – и даже никто не подошел, хотя люстры были сделаны на заводе имени М.И. Калинина по жутко секретной технологии и являлись на поверку уменьшенной копией ракетной установки «Град».
– Я вот что думаю: когда-нибудь они уже нажрутся этой нефти, надышатся этим газом…
– Никогда, слышь, эй, никогда! Такова природа капитализма: нет ограничителя жадности. И запомни: если в стране нет рабочего движения, трудящиеся обречены на бесправие и нищету. А в России, сколько я понимаю, всегда была нехватка революционариев.
– Уж где-где, но только не в России, – возразил Хулио.
– А Ленин? – напомнила Сильвия.
– Скажи, эй, Хури, у тебя есть золотой унитаз?..
– Нет почему-то. Даже не знаю, как без него обхожусь…
– А ведь ваш Ленин обещал, что будет у каждого трудящегося. Поначалу он был революционарием, но потом предал интересы рабочих и проявил себя как империалист. За революцией, как учил Че, следует революция бюрократов. Таков общественный закон.
– Получается, Педро, что в революции нет никакого смысла. Бюрократы неистребимы. Власть бюрократов, как ни крути, – закономерный итог борьбы.
– Ты, эй, Хури, невнимательно читал Че. Смысл революции не в том, чтобы она победила, а в том, чтобы она не прекращалась. Наша цель устраивать империалистам перманентный геморрой, тогда они будут сдерживать свой хищнический инстинкт и не посмеют наступать на права трудящихся. Для Че было хуже смерти переродиться в бюрократа, потому он и не остался в правительстве Кубы после победы повстанцев, а делал революции в Конго и в Боливии.
– И заплатил за это жизнью… Страшная история. Убили, закапывали, откапывали, выставляли напоказ, отрубили руки…
– А что ты хотел?! Революция требует жертв. Знаешь, как умирал Че?.. Это было недалеко отсюда, в боливийском селении Ла– Игера. Его убили без суда и следствия по приказу президента Боливии Рене Баррьентоса. Дергали спички, кому достанется такая честь. Выпало лейтенанту регулярной армии Марио Терано. Слабак, у него дрожали руки, хотя он и накатил стакан виски. «Целься лучше, – сказал ему Че, – я всего лишь человек. – И еще он сказал: – моя неудача не означает, что революция закончена, она начнется в другом месте».
Педро снова разлил чичу. Пить ее было большим испытанием, поэтому я взял кружку и пошел в складскую комнату, чтобы вылить.
– Куда? – спросил Педро.
– Там сеньор… Может, он проснулся, пусть тоже выпьет.
– Не выпьет, эй, – заиграл желваками Педро, – сядь и выпей сам.
Я выпил, меня тошнило и было обидно за всех русских революционариев. Я стал называть имена, приплел даже Рахметова из романа «Что делать» (разве это не круто – спать на гвоздях?!), но суровый Педро и ему отказал в праве называться настоящим революционарием.
– Так уж совсем никого и не было?
– Одного все-таки могу назвать, – подумав, сказал Педро.
– Это Сталин! – блеснула своими познаниями Сильвия.
– Бюрократ высшей пробы. При нем положение трудящихся только ухудшилось.
– А как ты объяснишь тот факт, что Че иногда подписывался как Сталин II? – возразил Хулио.
– Это в шутку. Ты что, шуток не понимаешь?.. Получается, Хури, я знаю вашу историю лучше тебя.
– Ну и кто, по-твоему, был настоящим русским революционарием?
– Конечно же, Симон Радовицкий!
Об этом выдающемся бомбисте я узнал не так давно, когда мы путешествовали на Конец Света, Огненную Землю.
Сегодня Ушуайя – раскрученный туристский центр. Предлагается совершить экскурсии по лесам и озерам Исла-Гранде, прокатиться на паровозике и окинуть взглядом этот самый большой остров архипелага. Можно также сплавать на острова в гости к морским котикам и пингвинам. А вот и музей, главная его фишка – Симон Радовицкий.
Город начался с тюрьмы. На Конец Света (как когда-то и в Австралию) свозили самых отпетых преступников. Расчет прост: отсюда не сбегут. Зэки рубили лес, строили себе надежную, крепкую тюрьму, строили город. Знаменитый преступник Симон Радовицкий просидел в этой тюрьме 20 лет. О нем, как и о Че, слагали стихи и песни, многие годы он был знаменем революционного движения. Демонстрации с требованиями освободить бомбиста будоражили общество. В конце концов власти выпустили его из тюрьмы, посчитав, что на свободе он меньше принесет вреда. По мнению Педро, именно из-за хронического геморроя, который устроил капиталистам Радовицкий, Аргентина первая установила 8-часовой рабочий день.
С 10 лет Радовицкий уже работал помощником кузнеца в Екатеринославе (Днепропетровске). В 14 он шел в первом ряду рабочей демонстрации и встретил грудью саблю казака. Полгода отлеживался. Урок не пошел на пользу. За революционную деятельность отправили в ссылку… Бежал, уехал в Аргентину, там примкнул к анархистам. Подкараулил экипаж начальника полиции Рамона Фалкона, метнул бомбу. Фалкону оторвало ноги, он и его помощник погибли. Радовицкого не приговорили к вышке только потому, что ему еще не исполнилось 18. На суде он вел себя как герой, объясняя, что совершил справедливый акт возмездия – по приказу Фалкона была расстреляна демонстрация и погибли 30 его товарищей. Радовицкому единственному удалось бежать из этой тюрьмы, правда, на свободе он провел всего 23 дня, его сняли с борта контрабандистов военные моряки Чили. Радовицкий с честью вынес все испытания, хотя аргентинские тюремщики куда изобретательнее наших ментов, все еще работающих по старинке (как то: дверью пальцы защемить музыканту, бутылку вогнать в задницу правдолюбцу). На годовщину побега пенитенциарные умы догадались устроить целое представление. Перед окном камеры играл духовой оркестр с дирижером во фраке. Радовицкий смеялся над таким изощренным издевательством.
Фалкон также популярен в Аргентине. Его именем названа полицейская академия, ему поставлен памятник в Буэнос Айресе. Но штука в том, что на памятнике не исчезает надпись «Виват Радовицкий!». И это лишний раз свидетельствует о том, что дело выдающегося революционария-бомбиста живет. Виват Радовицкий! Виват перманентный геморрой!
13 решающих секунд
Т
оном препода, принимающего экзамен, Педро сказал: – Тоже мне революционарий, в теории ты, эй, получается, ничего не смыслишь, а как у тебя с оружием? Умеешь обращаться?
– До революционария, эй, мне далеко! И вообще я – человек сугубо штатский, какое там оружие, я пулемет от табуретки не отличу! Полковую гаубицу – от пушки Д-74. И уж тем более ЗРС-300 от ЗРК «Тор»!
Я заподозрил, что Педро имеет виды на Сильвию, поэтому старается всячески меня унизить. Разумеется, я проигрывал Педро. Иначе и не могло быть – оружия я побаиваюсь, потому что оно стреляет; грязный цвет хаки вызывает у меня рвотное отвращение, потому что он пытается подменить собой чистый природный цвет листьев и травы. От призыва я скрылся в стенах Уральского госуниверситета – в нашем дворе на Маяковке считалось, что в армии служат только одни дезертиры. Начисто уклониться не получилось: в школе изводили НВП (начальной военной подготовкой), на старших курсах военная кафедра раз в неделю доставала тактикой, огневой подготовкой и полевыми занятиями. Так что хотел я или нет, но какое-то поверхностное представление об оружии все-таки имел. И этого хватило, чтобы в куче разнообразных и незнакомых мне машинок для убийств распознать наш выдающийся АК-47, в просторечии – калаш.
Нас учили стрелять, собирать и разбирать автомат. Особой ловкости, тем более ума, тут не требовалось. Как говаривал, глядя на мои неловкие телодвижения, полковник Белотелов: «Научить обращению с оружием можно и медведя». В итоге на зачете, после соответствующих тренировок, я разобрал автомат за 13 секунд, а собрал за 17. Давненько, правда, это было. Я взял в руки калаш, закрыл глаза – руки помнили. Я разломал его на части, пожалуй, за те же 13 секунд.
– А ты собери, – предложил я Педро и начал отсчитывать секунды.
Педро взял одну часть, другую… Замешкался…
– Давай, Педрило, – подбодрил его Лукас, – высунь пальцы из жопы!
Видно, опыта обращения с калашом у Педро не было. Если бы он был настоящим революционарием, он бы имел такой опыт. Подавляющее большинство боевиков, чем мы вправе гордиться, вооружены нашим калашом. Хотя здесь, с другой стороны земного шара, штампует оружие другой не менее мощный производитель – Соединенные Штаты. А я ведь сразу заподозрил, что Педро только учится, подражая Че. Не буду, конечно, отрицать его успехов: по бороде, по берету со звездочкой и по разговору он уже достиг сходства с команданте. И по вонючести тоже. Известно, что Че за особую вонючесть товарищи называли Боровом. Думаю, и Педро подошло бы это погоняло.
– Ладно, – сказал я, – показываю, но только один раз.
К восторгу всех присутствующих, я быстро собрал автомат.
– Не ожидал, – признался посрамленный Педро, – возьми, эй, Хури, этот ствол, мы тебе его дарим от чистого революционного сердца.
«Эх, – подумал я, – был бы здесь наш начальник военной кафедры полковник Белотелов, как бы он обрадовался моему триумфу, какую бы гордость испытал за своего нерадивого курсанта!» Впрочем, гордость за меня испытывала Сильвия – она просто светилась от счастья, и это тоже чего-то стоило.
– Спасибо, амигасы, для меня большая честь. Слишком большая. Я не могу это принять. Не к фейсу, то есть не к лицу мне как-то. Не соответствует. Посмотрите сами: я – и этот автомат…
Сильвия надела мне на голову свой берет, а Хулио снял с себя английский камуфляжный китель.
– Надень – нам не хватает таких, как ты, особенно сейчас, когда революция вновь расправляет свои крылья.
– Я тронут, вы так красиво говорите!.. Еще час назад я был заложником, теперь вы переквалифицировали меня в революционарии, большое спасибо за доверие. Даже не знаю, что лучше.
– Надень, надень…
Я надел камуфляж, надвинул на лоб берет, взял наизготовку автомат…
– Вот теперь ты настоящий революционарий.
А что, я в отпуске, форму и оружие мне подарили, почему бы и не повоевать в этой долбаной, непонятно какой, подозреваю, фашистской стране. По нашим понятиям такое не возбраняется. Останавливает только то, что перуанцы живут по своим понятиям, к тому же и пуля, известно, – дура, она вообще без понятий.
– Гениальная машинка, – погладил я ствол калаша, – наверняка ее изобретателю уготовано самое почетное место в аду.
– Имей в виду, эй, Хури, мы в долгу не останемся. Здесь разберемся – приедем в Россию. Если позовешь, конечно.
– Мы им зададим жару! – оживился шахтер.
– Ох и зададим! – горячо воскликнул другой.
– Я подумаю над вашим предложением. Дело в том, амигасы, что я давно уже не был в России, и что там происходит, не знаю. Все-таки надеюсь, что революционная ситуация еще не назрела: верхи еще могут, низы пока что терпят.
«Хури останется со мной»
П
едро позвонили. Поговорив, он сообщил, что Амазонский департамент в огне, шахтеры заняли все правительственные здания и сейчас бой идет за аэропорт.
– Выдвигаемся в Пуэрто Мальдонадо на подкрепление товарищам. Будем брать аэропорт. Ты, Сильвия, распорядись оружием, за ним придут Даниель и Диего. Хури, ты…
– Хури останется со мной, – сказала Сильвия. – Кто-то должен охранять штаб… И меня тоже.
Похватав оружие, они исчезли в ночи, оставив после себя запах стойких революционариев. Проветривать помещение было бесполезно – через разбитое окно ядовито тянуло гарью от догорающего полицейского пикапа.
– Порядочные люди ночью спят, а не устраивают революции, – я сбросил с себя камуфляж, снял берет.
– Я уже две ночи не спала…
– Кошмар! Мне это будет сниться: кровь, грязь, отрубленные руки Че!.. Тоже нашла компанию!
– А солидарность трудящихся для тебя ничего не значит?
– Ну, извини, не знал, что ты трудящаяся… Пойдем отсюда – здесь воняет, сейчас я тебе все объясню. – Я провел ее в складскую комнату, сели на диван. Мне казалось, я легко исправлю ее путаную и наивную картинку мира, элементарно разложу по полочкам – и все в ее буйной головке перевернется и встанет на место. – Предназначение женщины: любить, рожать, воспитывать детей, вести хозяйство… И у тебя все для этого есть, ты такая…
– Какая?.. Думаешь, у нас получится?
«У нас». Надо было отдавать себе отчет, что Сильвия приняла мое предложение, которого я, в сущности, не делал. Пока что я в своих помыслах не возвышался настолько, чтобы решиться взять ответственность за ее судьбу – у меня самого в моей жизни было еще много неопределенного, с чем следовало разобраться. Мое красноречие куда-то исчезло, я вдруг стал заикаться и позорно краснеть, благо было темно. Вся моя наработанная за годы учебы и странствий философия представилась грубым набором штампов, ничего не стоящим фанфаронством, пасующим перед природным обаянием и величием женщины.
– Что-то мне тесно, джинсы, наверно, малы, – она дотронулась пальчиком до молнии – в образовавшуюся брешь хлынуло тело. Джинсы сошли с нее сами, как дрессированные, вместе с ботинками. Мягкая упругая желанная волна обрушилась на меня. Никогда ни к какой женщине меня не тянуло с такой силой. Весь мир исчез, провалился в тартарары – осталась только она, единственная как замкнутая вселенная, у которой есть вход и нет выхода. Я еще обернулся назад: моя куцая биография показалась невзаправдашней. Детство с огорчениями и обидами, беззаботная юность, послужной список, удачи и провалы, радость и огорчения – все это было как будто и не со мной. Люди, с которыми встречался, которых любил и недолюбливал, растаяли, как чья-то неудачная фантазия. Бешено колотилось сердце, я перешагивал некую грань.
Позади пустота, не было и самой жизни, были жалкие эскизы проживания, непроявленные от неполноты и ограниченной одномерности. То были жалкие потуги отдельного половинчатого сознания. И вот теперь… Еще мгновение… Она кричала – истошная радость счастливой половинки, нашедшей свою сокровенную противоположность. Затянувшийся космический поиск позади… Кричала, провозглашая наступление новой сущностной зримой реальности, что неукротимо билась в ней и во мне, проходя через туннель мучительной и сладкой агонии, и уже выплескивалась наружу перинатальным шоком души перед распахнувшимся простором поющих ветров.
– Не кричи, – я подумал о лежащем на топчане человеке. – Разбудим.
– Не разбудим, – сказала как-то холодно, без всяких эмоций, хотя только что билась в полном безумии. И тут до меня дошло: не разбудим, потому что мертв. Она подтвердила: – Наемник капитала, он выпустил 6 пуль в нашего товарища.
Какое-то время я лежал тихо, покрывшись холодным потом. Меня трясло. Но только ей стоило развернуться ко мне, обнять, как штормящая внутренняя стихия вопреки здравому и любому другому человеческому смыслу вновь безудержно поволокла к ней.
Волны улеглись, светало. Я подумал о том, что судьба благоволит
мне, уже в который раз предоставляя возможность радикально изменить жизнь. В моем воображении рисовалась идиллическая картинка: сказочная Аргентина, у нас с Сильвией прекрасный в стиле шале дом на берегу озера Науэль-Уапи. Мы сидим на увитой виноградом террасе, попиваем терпкое вино, кормим чаек – такие чайки, так приучены – подлетая, выхватывают печенье из рук; следим, как накатывают волны. Два черношейных лебедя плывут у камышей в синхронном плавании по жизни, гребя розовыми лапками
Я смотрел на Сильвию, она улыбалась во сне. Надо будить и немедленно отсюда мотать.
– Фабио, – потянулась она ко мне.
Я смотрел на Сильвию, она улыбалась во сне. Надо будить и немедленно отсюда мотать.
– Фабио, – потянулась она ко мне.
Идиллическая картинка свернулась, я разом протрезвел. Оказывается, сеньоры, весь этот безумный расточительный заряд любви предназначался не мне. Я только проводник, через который этот заряд прошел и был перенаправлен совсем в иной мир, тому, кому и предназначена по гроб жизни и далее Сильвия. Моя роль скромна и спущена мне лишь потому, что по прихотливой игре природы я был похож на несчастного Фабио. А я-то себе вообразил… Здесь я чужой, слишком увлекся и взялся играть не свою роль и далеко зашел. У меня есть страна, где я родился, люди, с которыми я связан судьбой. Там и надо улучшать, переделывать мир, строить свое счастье.
Мой наставник по сёрфингу Балу учил: если тебя тащит в открытый океан, не борись с течением – бесполезно, только зря растратишь силы. Проплыви вдоль берега, канал течения не бывает слишком широким (10–20 метров, максимум – 50) и возвращайся на берег попутной волной.
Рассвело. Сильвия спала. Я тихонько встал, оделся, взял свой рюкзачок и вышел. Дорога по-прежнему запружена машинами. Тишина, ни шахтеров, ни революционариев. Отойдя от городка сколько-то, я остановился, присел на камень. Правильно ли я поступаю? Посидел, встал, пошел, остановился, вернулся… Окончательное решение пришло само собой, когда передо мной остановилась красная коробочка мототакси. Я и думать о нем забыл, но паренек оказался честным.
– Я вас издали увидел… Слава богу, что отпустили. Им одинаково, что conejillo de indias (морскую свинку) убить, что человека, – сказал он. – Садитесь, к обеду будем в Куско.
Мачу Пикчу – фабрика девственниц
Ч
то было дальше, не спрашивайте, потом как-нибудь расскажу – сам еще не осмыслил, что со мной было. Это отдельная история о том, как я пытался закрыть Америку. Сейчас же вкратце о Мачу Пикчу.
Чем ближе я подходил к Мачу Пикчу, тем больше меня одолевали сомнения: то ли есть этот город, то ли его нету; как зыбкий мираж, он то появлялся, то исчезал в облаках. Очертаниями напоминающий кондора, он и вовсе готов был сорваться и улететь навсегда в родное ему измерение – для нашего мира он нереально красив, как и эти горы вокруг, как и та гора, на которую он вознесся на 2450 метров.
До 1911 года он и вообще был сокрыт от нашей цивилизации. До него не добрались орды конкистадоров, и он сохранился почти в первозданном состоянии. Покрой крыши тростником – и живи. О Мачу Пикчу поведал миру американец Хайрем Бингем, который путешествовал по перуанской сельве в поисках легендарного города инков Вилькабамба. Открытие обошлось предприимчивому археологу в 30 центов, такую сумму он отвалил индейскому мальчику за то, что тот показал заброшенный в горах город.
Сегодня, даже при современных машинах и технологиях, построить такой комплекс невозможно. Остается только фантазировать, как, не зная колеса, инки перетаскивали гигантские, до 20 тонн, каменные блоки. Как, имея под рукой только каменные и бронзовые инструменты, обрабатывали и идеально точно подгоняли друг к другу глыбы сложной изломанной геометрии? Как поднимали на головокружительную высоту и накрепко, без цементного раствора, укладывали над пропастью? Но самая главная загадка: а на кой черт им это было нужно? Значительно проще было построить город поближе к столице и в более удобном месте.
До сих пор прямой дороги на Мачу Пикчу нет. Добираются от Куско автобусом и поездом до Агуаса Кальентаса, бойкого туристического городка у подножия гор, где можно переночевать, подкрепиться, а утром подняться на автобусе или своими ногами к развалинам.
Небольшой отрезок пути, который можно было проехать на поезде, я решил пройти пешком по хорошо протоптанной тропе инков. Видно, что тут поработали садовники. Растениям не тесно, каждое имеет возможность ветвиться к солнцу и показать себя во всей красе. По левой стороне, вдоль тропы, бурлит Урубамба. У берега растет довольно много банановых деревьев, именно деревьев (известно, что банан – трава), таких высоких бананов я не видел. Шаг с тропы вправо – и ты уже в настоящей сельве.
Я сошел с тропы, хотя без ружья и мачете в сельве делать нечего. Там, где деревья были большими, можно было бродить так же легко, как и по нашим борам. Мелколесье же совершенно непроходимо. Сколько-то углубившись в сельву, я остановился перед стеной плотного леса. Лианы Айяуаски, окручивая ствол, коричневыми узловатыми канатами взбирались высоко вверх, терялись в кроне могучего дерева. Эта лиана – не редкость в амазонской сельве, тем не менее, мне повезло. Благодаря курандеро Поме, с которым мы ходили по сельве, я теперь ее узнаю и могу поздороваться. Я мысленно поблагодарил Растение-Учителя, обнял дерево, потерся щекой о шершавую коричневую кору лианы – почему-то тоскливо сжалось сердце, подумал о Сильвии: что с ней?
Вечерело, и надо было поспешать, но увидев у реки белые орхидеи, достал камеру, нацелил на цветок – он пошевелился, за кустом кто-то был. Я в страхе отпрянул. В следующее мгновение я увидел маленькую женщину, японку, с таким же Сanon 7D, как у меня.
– Напугали – думал, ягуар. Он за мной уже целый час… Как тень…
– Хорошо, что у вас нет ружья, – очаровательно улыбнулась она.
Асэми – так звали японку – увлеклась фотографированием орхидей и забыла о времени.
– Хорошо, что у вас есть фонарик. – Дальше мы продолжали путь вместе, она светила впереди своим фонариком. Тропа временами шла по узкоколейке, было мудрено пройти по уложенным вкривь и вкось шпалам и не сломать себе ноги.
– И вы не боитесь одна путешествовать?
– А кого бояться?
Наивная девчонка, она путешествовала одна, потому что не знала всех опасностей, которые подстерегают буквально на каждом шагу. Я счел своим долгом открыть ей на это глаза. В перуанской сельве надо бояться: ягуара, пуму, ядовитых пауков, змей, плотоядных мух, малярийных комаров… Только летучие мыши-вампиры произвели на нее впечатление. Страшные звери – в размахе крыльев до 1,7 метра, они нередко нападают на человека. Благодарение Господу, чаша сия нас миновала, и в полночь мы подошли к Агуасу Кальентесу. Несмотря на поздний час, городок был залит электрическим светом, брожение туристов еще продолжалось. На ступеньках веранды кафе сидел индеец в вязаной с косичками шапочке-чулье, перебирал струны арфы андины и проникновенно пел на языке предков кечуа. Мы прошли на веранду, сели за столик, выпили по чашке кофе и признались в любви, я – к сакуре и Ясунари Кавабата, Асэми – к орхидеям и Толстому. На том и расстались.
Переночевав в хостеле, утром я поднялся на Мачу Пикчу. День посвятил городу в небесах. Среди развалин бродили десятки экскурсий. Примыкая то к одной, то к другой, послушал гидов. Большинство сходились на том, что Мачу Пикчу – это резиденция императора Пачакутека Юпанки; высказывались и другие версии: древняя обсерватория, религиозный центр, место жертвоприношения… Но по-настоящему меня зацепила версия, которую я услышал в разговоре двух туристов-немцев.
– Нет никаких оснований доверять этим болтунам экскурсоводам. Доподлинно известно, что Мачу Пикчу – город-храм, в котором жили жрицы, посвященные Инти (Богу Солнца). Представьте себе, хер Браун, тысяча красавиц – и все девственницы!
– Представляю, хер Фасмер, и настолько отчетливо, что если бы случилась вакансия сторожа в таком богоугодном заведении, я бы немедленно заявил о своем желании участвовать в кастинге.
– Увы, хер Браун, все хорошее в истории кончается – город пуст. В какой-то день невесты Солнца были принесены в жертву верховному божеству… Кстати, впервые такое предположение высказал сам первооткрыватель Хайрем Бингем. Правда, обнаруженные в пещере 132 мумии на поверку ученых далеко не все оказались жен-
скими, но согласитесь, это уже детали. Не так ли?
Я бродил среди развалин, щупал камни и вздыхал, удивляясь высочайшей цивилизации инков. Нам такого уровня не достичь. Жили не в хрущевках, все при деле, все сыты, одеты, не было нищих и бомжей, каждый трудящийся знал свое место в социальной иерархии и не претендовал на то, что не соответствует его статусу. Все продумано, даже предусмотрен институт девственниц. Специальная служба, утонченные эстеты с безупречным вкусом, уполномоченные Верховным Инкой, ходили по городам и селениям отбирали самых красивых отроковиц – черноволосых, непременно с крепкими ляжками и толстыми икрами – и доставляли их в обитель, где они воспитывались, обучались прясть и вязать, готовить чичу, религиозным ритуалам и хорошим манерам, а потом отправлялись для пополнения гарема Сапа Инки, а также в качестве государственной награды за безупречную службу во благо империи высокопоставленным вельможам. (А еще говорят, у наших депутатов какие-то особые привилегии!) И по разнарядке – для жертвоприношения. Как видно, проблем с девственницами у инков не было. У нас же, замечу, об этой проблеме никто и не задумывался, правительство делает вид, что ее нет, и палец о палец не ударило, чтобы как-то решать.
Возвращался в Сантьяго чилийской дорогой, опять через Арику, это был долгий, многоступенчатый, изматывающий маршрут.
Закрытие темы
В
ечером мы сидели в патио за бутылочкой, и прилетел голубь Карлос. И Серега кормил его с ладони рисом. Когда он сжимал пальцы в кулак, голубь злобно, в ответ на санкции, клевал руку, требуя свое.
– Вот и делай добро, – с упреком сказал Серега. – Уеду я от тебя, Карлос.
– Что, – изумился я, – неужели кончили бастовать?
– Нет, но у меня теперь есть паспорт, и мы можем сгонять, как и намеревались, в Мендозу, пройтись по винным заводам, закрыть тему виноделия в Аргентине. В какой-то момент Серега вспомнил, что дома у него лежит российский паспорт. В 93-м посольство РФ в Израиле выдавало паспорта всем желающим, кто свалил из России. Тогда Серега и подсуетился. Курьерская служба доставила пакет в Сантьяго, прямо в хостел, за 3 дня.
Мы побывали на нескольких винодельческих заводах. Поездка не сильно расширила наш кругозор, пришлось дегустировать уже известные нам вина.
Тему виноделия мы закрыли с полным сознанием, что отработали ее на совесть.
В прочих же направлениях дело обстояло далеко не так благополучно. Оставалось надеяться на продолжение наших исследований в новых экспедициях.
Наступил день отъезда. Как раз к этому дню и шпионы перестали бастовать – добились-таки повышения зарплаты. Для нас это событие утратило актуальность. Серега мог улететь и по российскому паспорту. Тем не менее это был знак, что черная полоса окончательно пройдена и больше никаких приключений не ожидается.
В аэропорту Буэнос Айреса мы простились и разлетелись по домам.
p.s.
Из того, что я узнал по интернету, следовало, что беспорядки в Перу, благодаря действиям регулярной армии, быстро закончились, хотя и привели к немалым человеческим жертвам. Среди перечислявшихся имен знакомых я не обнаружил. Единственную ниточку, за которую можно было зацепиться и разыскать Сильвию, – телефон Педро – я сам оборвал, в сердцах вытравив номер из памяти.
Плюм – в мобильник что-то упало. WhatsApp – сообщение на испанском.
«Hola! ¿Qué tal la vida? (Привет! Как жизнь?) – Да это же Сильвия! – Может, у вас так принято – уходить, не прощаясь. Наверно, я что-то сделала не так. Не думай, я стала совсем другой, ты меня не узнаешь. Я окончательно разочаровалась в движении. Наша борьба стоила жизней. Получил пулю Хулио, умер в тюрьме мой брат Себастьян. Я тоже три месяца находилась между жизнью и смертью, мне прострелили легкое и ногу выше колена. Сейчас пошла на поправку. Врач сказал, что через пару недель буду танцевать.
Пишу тебе из Сан-Мартина-де-лос-Андеса, куда перевезли меня товарищи. Живу у сестры Педро – Хуаниты. Она держит хостел, и я ей начинаю понемногу помогать. Готовлю завтраки и убираюсь в номерах. Хури amable (милый), напиши о себе, есть ли кто у тебя? Твоя Сильвия».
Поднималась длинная изумрудная волна, мягко скатившись по гребню которой, легко было оказаться в Сан-Мартине, в одном из чудесных аргентинских городков, созданных исключительно для счастья.
Улыбаться встречному прохожему и говорить: «Оля! Оля!» («Привет! Привет!»). Сидеть за столиком в тени секвойи, потягивать пивко, разговаривать о пустяках, гулять у озера, смотреть, как круглится галька на чистом дне и серебром посверкивает труча (форель), любоваться сакурой цветущей или орхидеями – кому что нравится.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?