Читать книгу "Сталин: Взгляд со стороны. Опыт сравнительной антологии"

Организованная подобным образом система высшей власти не могла существовать без перманентной угрозы репрессий, обеспечивающей политическую лояльность чиновников и особый военно-мобилизационный стиль работы аппарата. Твердо контролируя советские органы госбезопасности, Сталин в любой момент мог арестовать или расстрелять кого угодно³⁰⁶.

К.М. Симонов[80]80
  Симонов К.М. (1915–1979) – писатель, поэт, драматург, кандидат в члены ЦК КПСС в 1952–1956 гг., член ЦРК в 1956–1961,1976-1979 гг. В 1941–1944 гг. военный корреспондент газеты «Красная звезда», в 1944–1946 гг. главный редактор журнала «Знамя», в 1946 г. главный редактор газеты «Красная звезда», в 1946–1950 гг. главный редактор журнала «Новый мир», в 1950–1954 гг. главный редактор «Литературной газеты», одновременно в 1946–1954 гг. заместитель генерального секретаря правления Союза писателей СССР, в 1954–1958 гг. главный редактор журнала «Новый мир», с 1967 г. секретарь правления Союза писателей СССР.


[Закрыть]: Иван Владимирович Ковалёв, с которым мы оказались в одной больнице между чахлыми, недавно посаженными деревцами, вспомнил, как, в качестве министра железнодорожного транспорта сопровождая Сталина в одну из его первых послевоенных поездок, по времени относившуюся примерно к тем же годам, о которых у меня шла речь, услышал от Сталина одобрительные слова о Вознесенском:

– Вот Вознесенский, чем он отличается в положительную сторону от других заведующих, – как объяснил мне Ковалёв, Сталин иногда так иронически «заведующими» называл членов Политбюро, курировавших деятельность нескольких подведомственных им министерств. – Другие заведующие, если у них есть между собой разногласия, стараются сначала согласовать между собой разногласия, а потом уже в согласованном виде довести до моего сведения. Даже если остаются не согласными друг с другом, всё равно согласовывают на бумаге и приносят согласованное. А Вознесенский, если не согласен, не соглашается согласовывать на бумаге. Входит ко мне с возражениями, с разногласиями. Они понимают, что я не могу всё знать, и хотят сделать из меня факсимиле. Я не могу всё знать. Я обращаю внимание на разногласия, на возражения, разбираюсь, почему они возникли, в чем дело. А они прячут это от меня. Проголосуют и спрячут, чтоб я поставил факсимиле. Хотят сделать из меня факсимиле. Вот почему я предпочитаю их согласованиям возражения Вознесенского.

Так, по воспоминаниям Ковалёва, говорил тогда, где-то за год или за два до того, как уничтожить его, Сталин о Вознесенском и о стиле работы Вознесенского, который ему, Сталину, тогда нравился³⁰⁷.

С. В. Девятов, Ю.В. Сигачёв, А.Н. Шефов: Послевоенные настроения, распространявшиеся в советском обществе, не могли радовать партийно-государственное руководство страны. Армия победителей нагляделась за кордоном на то, чего ей знать не следовало, а вынесший на своих плечах тяготы тыловой жизни штатский люд преисполнился надежд на послабления. Колхозники, да и крестьянские сыновья-красноармейцы, мечтали, например, об… отмене колхозов. С такими настроениями далеко ли до греха? Вот поэтому не должно было иметь никаких лидеров ни в стране, ни тем более в армии, кроме, конечно, «отца всех народов» и «гениального полководца».

Армия и ее генералитет находились под пристальным и неослабным вниманием вождя всё время, пока он был у власти. Личные указания чекистам о выявлении в армии «шпионов» Сталин начал давать уже с середины 1920-х годов. 23 июня 1927 года он направил из Сочи председателю ОГПУ Менжинскому телеграмму, в которой говорилось: «За сообщение спасибо. За указаниями обратитесь в ЦК. Мое личное мнение: 1) Агенты Лондона сидят у нас глубже, чем кажется, и явки у них всё же останутся, 2) повальные аресты следует использовать для разрушения английских шпионских связей для завербования новых сотрудников из арестованных по ведомству Артузова и для развития системы добровольчества среди молодежи в пользу ОГПУ и его органов, 3) хорошо бы дать один-два показательных процесса по суду по линии английского шпионажа, дабы иметь официальный материал для использования в Англии и Европе… 6) обратить особое внимание на шпионаж в военведе, авиации, флоте…»

В 1946 году, проводя очередную реорганизацию органов управления, Сталин, помимо поста председателя Совмина, оставил за собой и пост министра Вооруженных сил, однако первым своим замом по министерству вместо Жукова назначил штатского Булганина…

В феврале 1946 года состоялись выборы в Верховный совет СССР. Накануне перед «представителями» избирателей своего, Сталинского, округа столицы выступил сам «отец народов». Как уже бывало, в выступлении содержались прямые угрозы. Речь шла о победителях, считающих, что их нельзя ни критиковать, ни проверять, ни судить. «Победителей можно и нужно судить, – с обычной категоричностью поведал вождь под смех и аплодисменты зала. – Это полезно не только для дела, но и для самих победителей: меньше будет зазнайства, больше будет скромности». Из контекста следовало, что имелся в виду суд избирателей над правящей партией. Однако уже вскоре выяснилось, что не только: сталинской опале подверглись вполне конкретные лица, в первую очередь – представители генералитета.

Широко известна опала маршала Жукова, сосланного Сталиным сначала в Одесский, а затем в Уральский военный округ. Менее известны «дела» других генералов. За настроениями генералов, особенно близких к Жукову, и за ним самим по указанию Сталина следили органы госбезопасности и регулярно его информировали. Так, 3 января 1947 года Абакумов направил вождю донесение следующего содержания.

«Представляю при этом справку о зафиксированном оперативной техникой 31 декабря 1946 года разговоре Бордова со своей женой и справку о состоявшемся 28 декабря разговоре Бордова с Рыбальченко.

Из этих материалов видно, что Бордов и Рыбальченко являются явными врагами Советской власти.

Счел необходимым еще раз просить Вашего разрешения арестовать Бордова и Рыбальченко». (На донесении имеются рукописные пометы: «Тов. Сталин предложил пока арестовать Рыбальченко. В. Абакумов» и «Передано по телефону. 3.I.47».)

Начштаба прибыл в Москву проездом из Сочи в Куйбышев и остановился на квартире своего командира. Давайте вслед за Абакумовым и Сталиным послушаем разговор ничего не подозревавших о «прослушке» генералов. Попробуем разобраться, чем прогневали они генсека, и насколько наказание было адекватно «преступлению».

«Рыбальченко: Нет самого необходимого. Буквально нищими стали. Живет только правительство, а широкие массы нищенствуют. Я вот удивляюсь, неужели Сталин не видит, как люди живут?

Гордов: Он всё видит, всё знает.

Рыбальченко: Или он так запутался, что не знает, как выпутаться?! Выполнен 1-й год пятилетки, рапортуют, ну что пыль в глаза пускать?!.. А вот Жуков смирился, несет службу.

Гордов: Формально службу несет, а душевно ему не нравится…

Рыбальченко: Да. Народ внешне нигде не показывает своего недовольства, внешне всё в порядке, а народ умирает.

Гордов: Едят кошек, собак, крыс.

Рыбальченко: Раньше нам все-таки помогали из-за границы.

Гордов: Дожили, теперь они ничего не дают. И ничего у нас нет.

Рыбальченко: Народ голодает, как собаки, народ очень недоволен.

Гордов: Но народ молчит, боится.

Рыбальченко: И никаких перспектив, полная изоляция.

Гордов: Никак мы не можем осуществить лозунга: “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!” Ни х…, всё пошло насмарку!

Рыбальченко: Да, не вышло ничего.

Гордов: Вышло бы, если всё это своевременно сделать. Нам нужно было иметь настоящую демократию.

Рыбальченко: Именно, чистую, настоящую демократию, чтобы постепенно всё это делать. А то всё разрушается, всё смешалось…»

Итак, Сталин прочел донесение своего министра на «Ближней», возможно, именно в этой комнате: до 7 января приема в Кремле он не вел. Прочел и распорядился – арестовать. Как видим, недовольство вождем, его окружением или положением в стране, высказанные даже не публично, а в самом узком кругу, приводили к аресту. Гордов, его заместитель Кулик и Рыбальченко просидели три года в тюрьме без суда. Лишь в августе 1950 года военная коллегия Верховного суда СССР всех их признала виновными в том, что, будучи антисоветски настроенными, они высказывали клеветнические суждения о мероприятиях партии и правительства, террористические угрозы по адресу Сталина, заявляли о намерении изменить Родине и организовали заговорщическую группу для борьбы с советской властью. На суде все трое обвиняемых от своих предварительных показаний отказались, заявив о применении к ним мер физического и психологического воздействия (карцер, избиения, угрозы). Несмотря на это, генералы были расстреляны.

Докладная записка Ф.И. Голикова

Архивные документы неопровержимо свидетельствуют: руководство большевистской партии со времен гражданской войны последовательно проводило «изъятие» из рядов Красной армии и уничтожение всех, кого считало своими потенциальными противниками, сознательно насаждало террор, используя его как метод подчинения армии своей власти. Карательные органы, в свою очередь, постоянно находясь под жестким контролем партийного руководства, являлись послушным инструментом осуществления такой политики. Политическое руководство страны периодически обвиняло их в злоупотреблении властью, таким образом снимая с себя ответственность за творимое беззаконие. Никаких заговоров в Красной армии не существовало. Они искусственно создавались чекистами по указке сверху. Подавляющее число репрессированных по политическим мотивам военнослужащих были верны присяге, честно выполняли свой долг перед Родиной³⁰⁸.

Н. С. Симонов: По рассекреченным сейчас в США документам хорошо известно, что сразу же после окончания Второй мировой войны американское военное командование и Объединенный комитет начальников штабов стран Северо-Атлантического блока разрабатывали варианты военно-стратегического плана ведения боевых действий против СССР и его восточно-европейских союзников с применением ядерного оружия и больших масс войск. Это планы под кодовым названием «Тоталиту» (1945), «Троуджэн» (1948), «Троян» и «Оффтэкл» (1949). Наиболее зловещую известность приобрел план «Дропшот», утвержденный президентом США в конце 1949 года. В нем начало войны против СССР ориентировочно намечалось на 1 января 1957 года. Предполагалось, что к моменту нападения стратегический арсенал США будет насчитывать не менее 300 атомных бомб и 840 бомбардировщиков дальнего радиуса действия. СССР же, по расчетам разработчиков плана, имел бы в то время в лучшем случае 200 стратегических бомбардировщиков и ни одной единицы ядерного оружия.

Для того чтобы удержать за СССР завоеванную военным путем и путем сложных дипломатических переговоров сферу геополитического влияния, советскому руководству предстояло в первые послевоенные годы решить две взаимообусловленные, но в то же самое время, казалось бы, взаимоисключающие задачи: не сокращая военной мощи страны, в кратчайшие сроки восстановить и превзойти ее довоенный экономический потенциал.

По данным ЦСУ Госплана СССР, прямой экономический ущерб (уничтожение имущества), причиненный немецко-фашистской агрессией, составил не менее 679 млрд руб. в ценах 1940 года, то есть вдвое больше, чем было вложено в народное хозяйство за все довоенные пятилетки вместе взятые. Общие расходы на войну и связанные с этим потери национального дохода исчислялись в ценах 1940 года в размере 1890 млрд руб. Кроме того, потери доходов населения, государственных и кооперативных предприятий в период перехода от войны к миру и расходы на содержание армии (до 1 июля 1947 года) сверх обычных контингентов мирного времени оценивались в размере 501 млрд руб., а потери национального дохода в результате убыли населения и потери трудоспособности инвалидами войны – в размере 1664 млрд руб. Таким образом, с учетом прямых и косвенных потерь, общий экономический ущерб СССР в 1941–1947 годах составил, по данным ЦСУ Госплана СССР, 4734 млрд руб. в ценах 1940 года или 893 млрд американских долларов.

Данные ЦСУ СССР о косвенных экономических потерях нашей страны в результате второй мировой войны никогда не публиковались из-за несовершенства методики подсчета, но для полноты представления о цене нашей победы они также имеют значение.

Огромные людские потери (более 25 млн человек) значительно снизили численность трудоспособного населения, трудовые ресурсы страны. Послевоенную разруху в народном хозяйстве Советского Союза усугубила небывалая засуха, поразившая в 1946 году важнейшие сельскохозяйственные районы страны. В результате острого дефицита хлебофуражного и других продовольственных балансов советскому правительству пришлось сохранить в 1946 и 1947 годах карточную систему распределения продуктов питания и товаров широкого потребления.

Переход от войны к миру прежде всего выразился в сокращении военных затрат и численности вооруженных сил страны. Доля прямых военных расходов в государственном бюджете СССР уменьшилась с 54,3 % в 1945-м до 24 % в 1946-м и 18 % в 1947 году. После увольнений в запас численность вооруженных сил СССР в 1945–1946 годах сократилась с 11 млн человек до 2,8 млн человек. Объемы капитальных работ в системе наркоматов обороны и Военно-морского флота на период 1946–1950 годов устанавливались в размере 7 млрд руб. – в 2 раза меньше, чем в последние предвоенные годы (1938–1941).

Первоочередной задачей экономической политики советского руководства в первые послевоенные годы являлась остановка экономического спада, обусловленного колоссальным материальным ущербом и военными затратами. Во всех базовых отраслях промышленности имело место абсолютное падение производственно-экономических показателей. В 1945 году чугуна выплавлялось 59 %, стали и проката производилось 66 % и 65 %, нефти добыто 62 % по сравнению с 1940 годом; тракторов, комбайнов, паровозов, автомобилей изготовлялось в 2–5 раз меньше, чем накануне войны.

Раньше об этом не принято было упоминать, но определенную роль в восстановлении советской промышленности сыграли репарации, в том числе установка и пуск оборудования более 5,5 тыс. демонтированных и вывезенных в СССР германских (на территории Восточной Германии, Польши, Австрии и Венгрии) и японских (на территории Манчжурии и Северной Кореи) предприятий: металлургические, машиностроительные, судостроительные, авиационные, химические, артиллерийские, патронные, оптико-механические, приборостроительные, радиотехнические, электровакуумные, деревообрабатывающие, рыбоконсервные, мясо-молоко-овоще-перерабатывающие и т. д. заводы и фабрики.

Кроме комплектного станочного и энергетического оборудования в зачет репараций в СССР поступало и некомплектное, а также необходимые товары производственного и личного потребления, неизрасходованные германской и японской промышленностью запасы стратегического сырья и материалов. Эти поступления оценивались как готовая продукция машиностроения и металлообработки. В 1951–1955 годах, по данным Госплана СССР, в страну поступило указанной продукции на сумму 5,7 млрд руб. в ценах на 1 марта 1951 года, что составило примерно 0,6 % от объема товарной продукции промышленности СССР³⁰⁹.

О. В. Хлевнюк: Как и другие диктаторы, Сталин чрезвычайно полагался на свой дар предвидения и собственную непогрешимость. В политической практике это превращалось в чрезвычайное упрямство и крайнее отрицание компромиссов. В отличие от более заметного реализма во внешней политике, прагматизм Сталина по отношению к внутренним делам был ограниченным и может быть назван «кризисным прагматизмом». «Кризисный прагматизм» как основной метод политики Сталин, несомненно, позаимствовал у Ленина, который с легкостью решался на авантюры во имя захвата власти, а затем отступал, маневрировал и переиначивал любые теоретические постулаты для обоснования закономерности своих действий. Этот метод привел большевиков к власти, позволил им удержать ее, и у Сталина не было ни малейших намерений отказываться от него. В основе этой политики лежала логика революций: получить всё и сразу, «забежать вперед», не считаясь с жертвами, а затем методом проб и ошибок определить пределы отступления, сохранив за собой завоеванный плацдарм. Глубокое усвоение Сталиным и другими большевистскими лидерами этой логики в значительной мере определяло ход советской истории. Вместе с тем нельзя не отметить, что Сталин внес в этот метод дополнительную порцию жестокости и непримиримости. На крайне ограниченные и непоследовательные уступки он соглашался лишь после того, как пытался погасить кризисы при помощи массового кровопролития и доводил ситуацию до тех опасных пределов, которые угрожали основам режима³¹⁰.

Записка Ф. И. Голикова

Н. Верт: Возвращение к принудительным и волевым методам в промышленности началось в 1946 году, когда из-за трудностей перехода на мирную продукцию спад промышленного производства по сравнению с предшествующим годом достиг 17 %. Сразу после окончания войны заметно возросла текучесть рабочей силы на предприятиях, как и в 1930-х годах. В 1946 году было принято несколько постановлений, пытавшихся закрепить на предприятиях рабочих, которые в поисках лучших условий труда переходили с места на место, пользуясь недостатком рабочей силы. В том же году был официально подтвержден принцип сдельной оплаты труда; что же касается норм выработки, то они были несколько раз произвольно увеличены. В 1947 году, ободренное хорошими экономическими результатами, правительство решило увеличить ряд показателей пятилетнего плана. 1948 год был ознаменован появлением новых грандиозных проектов, в том числе «Сталинского плана преобразования природы» (предусматривавшего среди прочего создание искусственного моря в Западной Сибири и плотины через Тихий океан, чтобы отвести холодные течения от сибирских берегов), и проектов строительства крупных гидростанций. За смертью Жданова, увольнением Вознесенского, вскоре без суда расстрелянного (1949), и его сотрудников из Госплана последовал пересмотр четвертого пятилетнего плана и принятие сверхволюнтаристских установок экономического роста. Если группа Вознесенского пыталась создать относительно сбалансированный план, в рамках которого экономика могла бы развиваться гармонично, то их преемники вернулись к опробованной в 1930-х годах политике приоритетов, которая предоставляла преимущество отдельным «крупным проектам» и отраслям (прежде всего тяжелой промышленности), консервируя низкий уровень жизни населения.

В 1947/48-1952/53 годах были воспроизведены те же экономические явления и тот же цикл, что и в 1930-х годах. Сначала взрывоподобный рост инвестиций, которые достигали в среднем за год 22 % национального дохода против 17 % в довоенный период, далеко выходя за предусмотренные планом показатели. Как и во время первой пятилетки, огромное число анархически начатых новостроек остались незавершенными. Инвестиционный бум, раздуваемый больше директорами предприятий, чем планирующими органами, сопровождался инфляционными явлениями, связанными с дефицитом, трудностями в снабжении и перекосами в оплате труда, а также очень высоким ростом спроса на рабочую силу со стороны предприятий, больше озабоченных максимальным увеличением числа работающих и парка оборудования, чем созданием условий для повышения производительности труда. В результате количество работающих увеличилось на 8,5 млн человек, в то время как план предусматривал прибавку в 4,8 млн. Прием на работу в промышленности в 70 случаях из 100 происходил «у ворот предприятий», что недвусмысленно свидетельствовало о провале централизованной и «плановой» системы в области занятости. Как и до войны, большинство новых рабочих (60 % из 7 млн) были выходцами из деревни. Приток неквалифицированной рабочей силы привел к кризису в организации труда, во многом напоминавшему тот, что разразился в стране в годы двух первых пятилеток. Его проявлениями стали относительно низкий рост производительности труда (в среднем 6 % в год за четвертую пятилетку), такие «негативные явления», как увеличение числа прогулов, сохранявшаяся текучесть рабочей силы, брак, проблемы производственной дисциплины и т. д., а также попытки пропаганды «передового опыта» и «героев труда». Как и в 1935^-1937 годы, был инициирован подъем стахановского движения. «Стахановым четвертой пятилетки» стал А. Филиппов – каменщик, участник социалистического соревнования за восстановление городов, разрушенных во время войны. Как и в 1935–1937 годах, этот эксперимент встретил сопротивление инженеров и техников, понимавших, что всякий рекорд ведет к дезорганизации производства, да и простых рабочих, для которых очередной «трудовой подвиг» оборачивался произвольным и всеобщим повышением норм выработки.

Докладная записка Ф.И. Голикова

Обновление рабочего класса за счет притока сельских жителей сопровождалось заметным социальным продвижением квалифицированных рабочих и молодых горожан. С 1947 по 1953 год около 4 млн человек получили высшее и среднее специальное образование. Из них 1,5 млн были рабочие, ушедшие с производства для получения образования в профтехучилищах или вузах. Для этих рабочих личное продвижение частично компенсировало сохраняющиеся жизненные трудности. Относительная нехватка рабочей силы, в связи с сокращением вследствие войны активного населения на одну шестую, привела к росту номинальной зарплаты в течение всего периода 1945–1953 годов, составившего 8 % в год в 1945–1950 годах и 2,3 % в год в последующем. Однако, учитывая сильнейший дефицит, о котором свидетельствовала значительная разница между рыночными и государственными ценами, и исходя из того, что государственная розничная торговля не покрывала все потребности, рост стоимости жизни значительно опережал увеличение зарплаты. Анализ потребления показывает, что в городах уровень жизни 1928 года (едва приблизившийся к уровню 1913 года) был достигнут только в 1954 году, а уровень 1940 года (более низкий, чем в 1928 году) – в 1951 году.

Страница журнала «Огонёк», посвященного юбилею вождя. 1949 г.

Попробуем подвести итоги. В сельском хозяйстве, после катастрофы 1946 года и впечатляющего рывка 1947 года, в последующем темпы роста оставались очень скромными. Хронические трудности деревни были вызваны главным образом антиколхозной политикой правительства, которая подавляла любую инициативу и толкала наиболее предприимчивых к бегству в город, несмотря на очень жесткое законодательство, сурово наказывавшее крестьян, фактически являвшихся гражданами второго сорта, за их «отступничество».

В промышленности фаза быстрого роста (1947–1948) и даже «перегрева» (1949–1950) затем сменилась фазой явного замедления, длившейся до 1954 года. Начиная с 1948 года, промышленность в полной мере испытала трудности, вызванные сверхволюнтаристским пересмотром показателей четвертого пятилетнего плана. Это напоминало динамику обострения экономических и социальных конфликтов 1930-х: распыление капиталовложений, идя навстречу требованиям директоров предприятий, дезорганизация производства из-за всевозможных дефицитов, расстройство финансов, рост незавершенного строительства, отсутствие действенного контроля за деятельностью директоров (вследствие чисток, обрушившихся на Госплан в 1948–1949 годах), напряженность в среде рабочего класса.

Возврат, иногда даже в карикатурной форме, к схеме развития 1930-х годов был теоретически обоснован Сталиным в его последней работе «Экономические проблемы социализма в СССР». Исходя из традиционного тезиса, согласно которому закат капитализма делает последний агрессивным и опасным, Сталин утверждал, что преимущественное развитие тяжелой промышленности и ускорение процесса преобразования сельского общества в сторону всё более огосударствленных и «социалистических» форм собственности и организации труда (совхозы) должны были оставаться двумя приоритетами советской экономической политики. Сталин специально уточнял, что колхозы – переходная структура – не должны были, хотя они этого и желали, получить возможность выкупать МТС и владеть своей собственной техникой. Если бы это произошло, и они стали бы собственниками своих средств производства, это означало бы шаг назад в «степени коллективизации» сельского хозяйства! Выступая против сторонников того, чтобы цены (особенно на сельхозпродукты) основывались на реальной стоимости, Сталин возражал против любой уступки рынку, превозносил замену денежных платежей продуктообменом и систематическое снижение розничных цен, что обрекало колхозы, которые, кстати, не освобождались от необходимости капиталовложений, на убыточность.

Возврат к модели развития 1930-х годов вызвал значительные экономические потрясения, резко ухудшившие в 1951–1953 годы все хозяйственные показатели, и серьезную напряженность в обществе. К последней добавились ужесточение политических и идеологических мер, а также усиление международной напряженности на фоне сложного переплетения взаимодействующих сил. Период 1945^-1953 годов, отличавшийся большой цельностью, воспринимается сегодня как логическое завершение, итог экономической и политической линии, проводившейся после отказа от нэпа³¹¹.

Н.С. Симонов: В первую послевоенную пятилетку темпы роста военно-промышленной продукции упали не только относительно периода Великой Отечественной войны, но и довоенного 1940 года, однако в конце второй послевоенной пятилетки, в 1953–1955 годы, весьма высокий довоенный показатель степени милитаризации советской промышленности планировался не только быть достигнутым, но и превзойденным.

Как обстояло дело с фактическим выполнением второго послевоенного пятилетнего плана, судить очень сложно, поскольку в 1952–1955 годы структура цен на промышленную продукцию претерпевает значительные изменения, препятствующие чистоте экономического анализа. Например, валовая продукция Министерства авиационной промышленности СССР в 1950 году в ценах 1955 года составила, по отчету, 7710 млн руб., тогда как в ценах 1950 года она измерялась в сумме 14 610 млн руб., и т. д.³¹²

С. В. Девятов, Ю.В. Сигачёв, А.Н. Шефов: Постоянное желание вмешиваться во всё и решать не только важные государственные вопросы, но и отдельные мелочи отнимало у генсека много времени и снижало продуктивность его деятельности. Тем же грешило и сталинское окружение. Подобная неоправданная сверхцентрализация вообще характерна для бюрократии тоталитарных режимов.

Надо сказать, что в те дни, когда Сталин не выезжал в Кремль, его помощники, Поскрёбышев и Чернуха, приезжали на дачу сами. Они забирали подписанные генсеком документы, вплоть до резолюций подобного рода, дабы по ним были приняты соответствующие меры.

Сохранились объяснения Поскрёбышева, данные им уже после смерти вождя, по поводу обвинений, выдвинутых против него на основании показаний находившегося под следствием до января 1955 года Власика. В них многолетний бессменный сталинский секретарь рассказывал, в частности, как была организована работа с документами, направлявшимися генеральному.

«Порядок обработки материалов устанавливался т. Сталиным и заключался в следующем, – писал Поскрёбышев. – Все материалы, поступавшие в адрес т. Сталина, за исключением весьма секретных материалов МГБ, просматривались мною и моим заместителем, затем докладывались т. Сталину устно или посылались ему по месту его нахождения. Просмотренные т. Сталиным материалы частично возвращались им с соответствующими резолюциями для исполнения или передавались им непосредственно тому или иному члену Политбюро, а остальные оставлялись у него. По мере накопления материалов он вызывал меня для разбора этих бумаг, при этом давал указания, какие материалы оставить у него, а остальные – увозить в Особый сектор ЦК. Возвращенные материалы поступали в архив, где на них составлялась опись. Часть бумаг, требующих решения, направлялась или докладывалась вновь т. Сталину, или направлялась членам ПБ, секретарям ЦК, в зависимости от характера вопросов, на соответствующее рассмотрение.

На Потсдамской конференции. Н.С. Власик, Гарри Трумэн, И. В. Сталин

Весьма секретные материалы МГБ с надписью министров «только вскрыть лично» (так в документе. – Авт.) направлялись непосредственно т. Сталину без вскрытия их в Особом секторе ЦК»³¹³.

В.М. Молотов: У Сталина была поразительная работоспособность… Я это точно знаю. То, что ему нужно было, он досконально знал и следил. Это совершенно правильно. И смотрел не в одну сторону, а во все стороны. Это политически важно было, скажем, авиация – так авиация… Пушки – так пушки, танки – так танки, положение в Сибири – так положение в Сибири, политика Англии – так политика Англии, одним словом, то, что руководитель не должен был выпускать из своего поля зрения.

А с другой стороны, стоит вспомнить постановления Совета Министров и ЦК. В Совете Министров их принимали очень много, в неделю иногда до сотни. Эти все постановления Поскрёбышев в большом пакете направлял на дачу на подпись. И пакеты, нераспечатанные, лежали на даче месяцами. А выходили все за подписью Сталина. Громадная куча, которая просто не распаковывалась. Когда мы обсуждали, он расспрашивал, что вы там сегодня делали, какие были вопросы, ну, мы обедали, обсуждали, разговаривали, а поспорить – спорили, делились между собой и с ним. Естественно, вопросы выяснялись, если они были неясными, но читать ему все эти бумаги, конечно, было бессмысленно. Потому что он просто стал бы бюрократом. Он был не в состоянии всё это прочитать. А ведь и хозяйственные, военные, политические, культурные, черт его там какие ни обсуждают… Всё это исходило от имени Совета, а он – Председатель Совета Министров. Всё выходило за его подписью, ну а все эти пакеты валялись в углу нераспакованными. Приходишь на дачу (смеется), и месяц назад они валялись, а теперь еще новая куча. Ленин говорил – это опубликовано, а когда говорил, когда было в десять раз меньше; так вот он говорил, что приходится подписывать постановления, которые не успеваешь прочитать. «Я не всё читаю, что подписываю. Доверие должно быть к коллективу».

Сталин спросит: «Важный вопрос?» – «Важный». Он тогда лезет до запятой. А так, конечно, принять постановление о том, сколько кому дать на одно, на другое, на третье, – всё это знать невозможно. Но централизация нужна. Значит, тут на доверии к его заместителям, а то и наркомам, членам ЦК³¹⁴.

Э. Дурачинский: Диктатор беспощадно добивался безусловного выполнения планов восстановления экономики страны. Он понимал, что без мощной экономической базы СССР может быстро утратить свое значение победоносной сверхдержавы, что означало бы крушение его главной национальной идеи, за осуществление которой он так яростно сражался. Поэтому он настоял на принятии чрезвычайно завышенных показателей плана экономического развития и с беспримерной жестокостью форсировал темпы их реализации. И действительно, как справедливо заметил один из известных американских авторов, «темпы восстановления были впечатляющими». Уже к концу 1947 года был достигнут довоенный уровень производства промышленной продукции, а в 1950-м – превышен на 40 %. На Западе «все считали, – писал этот американский профессор, – что война отбросит экономику СССР на несколько десятилетий назад, однако оказалось, что ее развитие задержалось лишь на несколько лет». В центре внимания Сталина и его плановиков находилось восстановление и развитие тяжелой промышленности, что было обусловлено необходимостью преодоления последствий войны, требованиями экономической доктрины вождя, нуждами оборонной промышленности. Но в политике технологий особое место занимала державшаяся в строжайшем секрете ядерная программа СССР, работа над которой началась в конце тридцатых годов³¹⁵.