Читать книгу "Порт-Артур – Иркутск – Тверь: туда и обратно"

* * *

После «Варяга» император и кронпринц посетили крейсера «Аскольд», «Громобой» и броненосец «Наварин», где Николай Александрович сделал смотр экипажам и после короткой поздравительной речи, на прощание, прямо перед строем моряков троекратно расцеловался с адмиралами Грамматчиковым, Рудневым и Беклемишевым.

И вот наконец пришла очередь флагмана флота. На верхней площадке парадного трапа «Князя Потемкина-Таврического» государя и германского кронпринца встречали вице-адмирал Молас и генерал-адмирал Макаров, которого император немедля заключил в объятия:

– Степан Осипович, дорогой мой, как же я счастлив видеть вас во здравии!

– Здравия и вам желаю, ваше императорское величество! Полным выздоровлением, правда, пока не похвастаюсь, но потихоньку ползаю. Костлявая не солоно хлебавши убралась, вашим молитвам и докторам благодаря.

– Спасибо вам за все, друг мой. И за этот великолепный смотр-парад тоже спасибо огромное. Самая эффектная точка в минувших делах ваших, что только себе представить возможно. Видел я, как англичане у Уайта позируют, французов в Бресте поглядел, но, на мой взгляд, это все не то. Там – картинка. А здесь у вас настоящая боевая мощь стоит, огнем окрещенная и на прочность проверенная. Пусть же сегодня весь мир полюбуется на наших орлов-моряков!

– Спасибо, государь. Только если бы не разворошили вы в столице нашу прежнюю косность, не заставили всех крутиться, как знать, как бы все дело обернуться могло…

– Косность? Степан Осипович, ты это на кого намекаешь? – не выдержав, встрял в разговор горячный Дубасов.

– Ну уж никак не на тебя, Федор Васильевич. На тебя намекнешь, пожалуй, мигом на дуэльку какую налетишь!

Император и адмиралы немного посмеялись, о чем-то еще накоротке переговорили, после чего Николай и немецкий престолонаследник обошли строй матросов и офицеров флагманского броненосца. Но вместо посещения кают-компании царь неожиданно отозвал в сторону вновь назначенного командира корабля каперанга Семенова.

– Вот что, любезный Владимир Иванович, у меня к вам и к господам офицерам будет предложение. Время нас поджимает. Что скажете, если к столу мы сейчас не пойдем, а я к вам отдельно послезавтра приеду? На ужин? Федор Васильевич и Всеволод Федорович тоже с удовольствием прибудут. Да и не они одни.

– Как вам будет угодно, государь. Мы все на «Светлейшем» будем вас ожидать с нетерпением. Чрезвычайно польщен и благодарен вашему величеству за…

– Вот и договорились. И не нужно нам лишней дипломатии. – Николай тихо рассмеялся. – Но к вам лично у меня есть еще несколько вопросов, если не возражаете?

– Весь внимание, государь.

– Как вы считаете, не пора ли нам обзавестись при Морском министерстве чем-то подобным пресс-офису, что в немецком статс-секретариате организовал адмирал Тирпиц?

– Идея давно витает в воздухе, ваше величество. Только наша общая экономия…

– Значит, вы это начинание поддерживаете?

– Безусловно!

– В таком случае, Владимир Иванович, поздравляю вас контр-адмиралом. Готовьтесь сдавать дела, чтобы через недельку отбыть в столицу. Вам лично я хочу поручить организовать это новое подразделение. Нет принципиальных возражений? Вот и славно, мой дорогой! В том, что справитесь, лично у меня нет ни малейшего сомнения. Сегодня ваши литературные и дипломатические таланты для флота и для меня особо важны. Нужно итоги войны подвести. Нужно наше общество в духе понимания насущной важности для Российской империи флота, морской силы воспитывать. Нужно разъяснительную политическую работу проводить. С Думой, которая будет вскоре созвана, работать, чтоб уяснили там сразу очевидную истину: флот – это самая длинная вооруженная рука государства. Да, не дешевая. Но архиэффективная.

Так что закатывайте рукава. Дел впереди столько, взглядом не окинешь… Надо будет издавать хорошими тиражами популярную маринистскую литературу, журналы, газету. «Морской сборник», увы, не дешев. Да и хорош он лишь как флотское издание. А надо для недорослей и юношества что-то популярное придумать. Поощрять писательство и иную тягу к искусствам среди наших матросов и старшин. Печатать их творчество, если талантливо пишут.

Ну-с, будем считать, что мы договорились… А напоследок еще один маленький вопрос. Вы ведь до последнего времени были здесь старшим офицером, не так ли? Что вы можете сказать о двух нижних чинах «Потемкина»: Матюшенко и Вакуленчуке?

По выражению лица Семенова было ясно, что командир броненосца ожидал сейчас любого вопроса, но только не этого. Однако быстро нашелся и четко доложил:

– Нижнего чина с фамилией Матюшенко в команде корабля не было к моменту принятия мною обязанностей старшего офицера. Возможно, списан ранее. Разрешите поднять табели и отдельно доложить вашему величеству. А вот по поводу Григория Вакуленчука… Да, таковой служит на «Потемкине». Но сегодня к нижним чинам он уже не относится.

– Вот как? Интересно…

– Согласно вашему указанию. «Приказ двухсот», как у нас его называют. Двести отличившихся в войну унтер-офицеров и кондукторов были произведены «за отличие» в прапорщики по специальностям. Григорий Вакуленчук как раз один из них, содержатель нашей носовой башни главного калибра. Тот знаменитый «золотой» снаряд, что взорвал удиравшего «Ясиму» у Шантунга, был выпущен из его орудия, за что Григорий Никитич получил Знак отличия Георгиевского ордена из рук Степана Осиповича… Но позвольте полюбопытствовать, ваше величество, почему у вас возник интерес именно к этим конкретным двум нашим морякам?

– Возможно, когда-нибудь расскажу. А сейчас – время ехать к иноземным гостям. Солнце клонится, немцы и американцы нервничают, полагаю. Неудобно нам их заставлять так долго ждать, особенно брата и сына германского кайзера. У гросс-адмирала принца Генриха на «Фридрихе Карле», наверное, весь лед уже растаял и шампанское согрелось, – усмехнулся Николай. – Дайте-ка сигнал Римскому-Корсакову, пускай становится под трап. И ждите меня к вечерне послезавтра, как договорились.

* * *

Первый апрельский день прошел во Владивостоке под гром оркестров, грохот сапог и цоканье копыт: император принимал парад своей победоносной армии. Душевный подъем как у самих военных, так и у зрителей-горожан был таков, что даже у склонного временами к цинизму Петровича нигде не екнуло связать происходящее с памятной ему по нашему времени «шуточной» датой.

По Светланской, центральной улице города, развернув увенчанные ратной славой знамена, чеканили шаг гвардейские батальоны, гарцевали эскадроны и сотни. В их рядах маршировали воины двух вновь сформированных лейб-гвардейских полков, Квантунского егерского и Маньчжурского казачьего. Перед своим государем отбивали подковками сапог такт по брусчатке пехотинцы и пулеметчики, герои жарких схваток у Циньчжоу, Дальнего, Инкоу и Ляояна. Высекая подковами искры, гарцевали казаки, отважные рубаки Келлера и Мищенко, неукротимые горцы Сухомлинова. Катились маньчжурские «повелители огня», конные, полевые, гаубичные батареи. В едином строю с армейцами гордо пронесли свои Андреевские флаги морпехи и бойцы флотского бронедивизиона.

А вечером возле Триумфальной арки состоялось еще одно торжество, на которое ни о чем не догадывающиеся главные герои прибыли без каких-либо задних мыслей, просто прослушать поздравительную речь государя. И он ее произнес. Хотя сама по себе никаких особенных сенсаций она не содержала. Неожиданность случилась после, когда в присутствии российских и иностранных почетных гостей, а также нескольких тысяч воинов армии и флота, Николай Александрович возвел Гриппенберга, Макарова, Щербачева и Руднева в графское достоинство. Генерал-адмирал Алексеев стал отныне светлейшим князем.

На следующий день меди, барабанов и массовки было уже поменьше: утро государь посвятил общению с германскими и американскими гостями, лучшими людьми города и гвардейскими офицерами. После чего – большая церковная служба. А ближе к вечеру в сопровождении великого князя Александра Михайловича, Алексеева, Макарова, Дубасова, Безобразова и Руднева он отправился на «Потемкин». Там кроме обещанного ужина в кают-компании им и экипажу «шантунгского» флагмана предстояло еще одно торжественное мероприятие: открытие и освящение установленного на фронтальной бронеплите носовой башни броненосца барельефа в честь победы в Желтом море, подарка от Дворянского собрания и купечества Первопрестольной…

Блещут солнечными зайчиками лезвия ножниц. Раз, другой… И вот ленты разрезаны. В безмолвии равнения замер монолитной стеной строй моряков. Изготовились, словно к бою расчеты пулеметчиков, за своими высокими треногами с фотоаппаратами корреспонденты… А порывы ветра нетерпеливо рвут, тянут прочь ткань, укрывающую червонную медь…

И перед императором, перед моряками и священнослужителями предстает он, воин в сияющих доспехах, поражающий карающим копьем прямо в огнедышащую, оскаленную пасть, топчущий копытами своего боевого коня покрытое чешуей змееподобное, извивающееся тело азиатского дракона. Георгий Победоносец…

Грохочут залпы салюта плутонга под баком. Обнажаются головы под звуки гимна. А среди десятков снимков, сохранивших для потомков величие момента, окажется один поистине уникальный. Ибо на нем будет запечатлено братское объятие члена РСДРП и русского царя…

Этим вечером на «Потемкине» было решено, что вместо четырехдневной поездки в Порт-Артур через Мукден и Ляоян по КВЖД, как планировалось первоначально, царь пойдет на Квантун с эскадрами Безобразова и принца Генриха. Утром 4 апреля черно-золотой штандарт российского самодержца взвился под клотик фор-стеньги «Варяга», а на «Аскольде» был поднят флаг наместника.

В итоге неожиданного царского экспромта разношерстная пишуще-снимающая братия журналистов и кинооператоров оказалась за бортом, будучи вынуждена добираться из Владивостока в Порт-Артур самостоятельно. И лишь для нескольких человек, в том числе для одного североамериканца, было сделано исключение: всем им еще ночью вестовые доставили записки и корабельные пропуска за подписью адмирала – Руднева.

* * *

Из Владивостока русская и германская эскадры с августейшими персонами на борту выходили при солнечной погоде с небольшой туманной дымкой по горизонту. В открытом море она практически рассеялась, зато по мере приближения к Цусиме усилился ветер и начало ощутимо покачивать. Хотя силы шторма он формально не достиг, но волну в Корейском проливе развел приличную.

Тяжелее всего приходилось гвардейцам на крейсерах-лайнерах ГЭКа. Огромные высокобортные суда кренило так, что интимные воспоминания об этом коротком переходе не случайно стали позже поводом для множества шуток в столичных салонах и на полковых вечеринках.

Миновав Квельпарт в едином походном ордере из трех кильватерных колонн, обе эскадры легли курсом на мыс Шантунг, к месту с географическими координатами той роковой точки на карте, где менее четырех месяцев назад почти со всем своим экипажем геройски погиб русский броненосный крейсер «Витязь»…

Пронзительный ветер треплет флаги и гюйсы форменок. Тускло поблескивают отточенные вороненые штыки винтовок караула. Виновато плещут у самых ног императора холодные мутные волны Желтого моря, будто прося прощенья, робко захлестывают на нижнюю площадку трапа…

Сотрясает небо рокот сотен орудий. Трепещут приспущенные флаги и штандарты. Замерли на палубах в скорбном строю моряки… И, обнажив голову, преклоняет колено перед этими волнами государь. Бережно принимают они венок живых цветов из его рук как символ вечной, благодарной памяти и скорби русского народа по его осененным ратной славой сынам, навсегда упокоившимся здесь, в темных морских глубинах. Скорби по всем тем, кто, положив жизни за други своя, за веру, за государя и Отечество, отстояли честь великой Родины и нерушимую крепость вновь обретенных ею восточных пределов…

– По местам стоять! С якоря сниматься!

Засвиристели боцманские дудки, загремели цепи и стопора, туго заскрипели принявшие многопудовый вес кат-балки…

– Якорь чист!..

И снова – вперед! Курс вест – норд-вест. Туда, где их с таким нетерпением ждут… И вот уже проступает вдали, на фоне сизой предвечерней мглы, гористый, неприветливо суровый берег. Вот там, впереди, из туманной дымки справа по курсу «Варяга», с высокой, почти отвесной кручи сверкнуло огнем. Полыхнуло один раз, второй, третий. Прокатился над морем рокочущий низкий гул.

– Утес начал, ваше величество!

– Вижу, Степан Осипович. И слышу… – Николай на секунду оторвался от бинокля, приветливо кивнув Макарову. – Да, это потрясающе. Все-таки ни картинки, ни рассказы не способны передать действительной силы сего грозного зрелища. Как жаль, что мне не привелось побывать здесь раньше.

Приняв эстафету у артиллеристов Электрического Утеса, просверкала оранжевыми сполохами, вся окуталась дымным облаком Золотая гора. И за ней почти одновременно, словно единым могучим залпом, от «варяжского» гюйсштока до левого крамбола окрасилась проблесками дульного пламени Тигровка, распустились сизые клубы дымов от прохода на внутренний рейд до бухты Белого Волка.

На фоне могучего, громогласного приветствия береговых канониров жидкие дымки по бортам нескольких канонерок Лощинского, выстроенных под флагами расцвечивания на ближней к проходу линии бочек внешнего рейда, смотрелись весьма скромно. Но… Но флот сказал свое веское слово! И в ответ встречающим, корабль за кораблем, как по метроному, загрохотали подходящие к Порт-Артуру эскадры.

Императорский салют. Тридцать один залп. И прибывшие отвечали крепости вовсе не мелкашками-салютками, а носовыми плутонгами орудий среднего калибра… К концу впечатляющего военно-морского протокольного мероприятия голова у царя гудела, словно вечевой набатный колокол. А в качестве дополнительного бонуса ныл и пульсировал под треуголкой старый шрам от японской катаны.

– Ну, Степан Осипович, впечатление такое, будто сам побывал в морском сражении, – попытался было пошутить Николай, когда артиллерийская кантата наконец стихла.

– Похоже, государь, – печально улыбнулся в ответ флотоводец. – Действительно, похоже. Но только на самое начало боя. Главных-то его звуков сегодня мы с вами не услышим. И – слава богу.

– Это вы о грохоте взрывов и вое летящих в нас снарядов?

– Нет, ваше величество. Это я о криках и стонах умирающих.

* * *

Прибывшие на внешний рейд Порт-Артура корабли с помощью деловито снующих, пыхтящих буксиров и без оной, споро вставали на свежевыкрашенные, нарядные красно-белые бочки. Выстраиваясь, как и положено, строго по ранжиру, в соответствии с диспозицией, которую успел оперативно передать в штаб Макарова вице-адмирал Витгефт еще до того, как русская и германские эскадры покинули Владивосток.

И лишь стройные белоснежные красавцы «Варяг», «Аскольд» и «Фридрих Карл» неторопливо проследовали к проходу у Тигровки. Под громогласное «Ура!» собравшихся там рядовых и офицеров гарнизона, при подстраховке неутомимого «Силача» и паровых баркасов три крейсера втянулись в Восточный бассейн. И там под трубный глас меди оркестров ошвартовались у стенки напротив дворца наместника…

Легкий бриз с моря задиристо треплет ленточки бескозырок и воротники матросских форменок, нетерпеливо теребит офицерские плюмажи, развевает полотнища флагов и штандартов, снося на город дымки салютных пушек… Поданы к бортам, подняты и закреплены трапы. Замерли, словно изваяния, фалрепные на их площадках, коробки рот почетного караула у ковровых дорожек на стенке гавани. Солнечными бликами плещется чешуя начищенных до блеска штыков, обнаженных палашей и сабель, пуская их в стремительный, веселый пляс по ряби воды, по стеклам рубочных окон и иллюминаторов, по зеркалам прожекторов, по меди блях, боцманских дудок, золоту орденов…

«И придет он, тот долгожданный день, когда Белый Царь впервые ступит на землю юго-восточной твердыни империи, тихоокеанской крепости, замкнувшей тяжестью гранитов и вороненой сталью стволов кольцо порубежных форпостов Русского мира…» – Николай улыбнулся, чуть задержавшись на нижней ступени трапа. – «Да, пожалуй, редактор газеты “Владивосток” прав: все так, миг исторический. Только не слишком ли много пафоса?»

* * *

Следующие двое суток пролетели в кутерьме, в общем, подобной владивостокской, но только в миниатюре. И с той лишь видимой разницей, что главный бенефис здесь выпал на долю крепостных артиллеристов и инженеров.

Российский император и германский кронпринц с их свитами побывали на Золотой горе и Электрическом Утесе, на нескольких батареях и фортах морского и сухопутного фронта, осмотрели доки и мастерские порта, сфотографировались вместе с адмиралами и всем прочим многочисленным флотским и крепостным начальством на фоне гавани с тремя белоснежными крейсерами и поднятым из воды кессоном, который использовался для починки подорванного японцами в первую военную ночь «Цесаревича».

И, конечно, особым смыслом было наполнено участие государя в освящении на Перепелиной горе храма Покрова Пресвятой Богородицы Порт-Артурской. Там, возле находящейся в его приделе могилы адмирала Чухнина, русский царь и германский кронпринц преклонили колена в общей молитве. В тот же вечер при их участии на Золотой горе прошла установка памятного камня на месте, где предстояло воздвигнуть мемориал погибшему адмиралу и всем офицерам и матросам Тихоокеанского флота, отдавшим свои жизни в войне с Японией.

Тем временем моряки двух держав ездили в гости друг к другу и вполне весело проводили время на берегу, в компании со служивыми из порт-артурского крепостного гарнизона и с императорскими гвардейцами, для которых почувствовать еще хоть раз под ногами твердую землю перед предстоящим переходом через три океана было счастьем.

При этом все старались держать себя в рамках приличий и уставов, дабы не мешать августейшим особам и окружающему их высокопоставленному начальству в их планах, да и на себя ненароком неприятностей не навлечь. Однако всему на свете приходит конец, а уж приятному времяпрепровождению – скорее всего. Через три дня, пролетевших как в мановение ока, пришедшие в Порт-Артур эскадры начали выбирать якоря. Сначала их путь лежал к Циндао, а оттуда, через Коломбо, Аден и Тулон, – в Киль и Кронштадт.

На борту своего флагмана, броненосного крейсера «Фридрих Карл», принц Генрих и кронпринц Вильгельм простились с царем. Наутро государю со свитой предстояло начать обратное путешествие в Санкт-Петербург. Первыми на его пути будут Мукден и Харбин: победоносная русская армия заждалась своего императора.

Последний день, проведенный в Порт-Артуре, оказался весьма приятным для ряда офицеров и адмиралов германского флота: они получили ордена из рук российского самодержца. Многозначительное, многократное увеличение боевых сил Азиатской крейсерской эскадры вице-адмирала Притвица в критический для России момент перед заключением Токийского мира просто так немцам с рук не сошло. Но и Гогенцоллерны в долгу не остались, хотя это и было домашней заготовкой.

Царю был вручен подарок с особым смыслом. Кайзер поручил своему старшему сыну передать его Николаю Александровичу перед самым расставанием. В этот благословенный день к православным вернулся утраченный несколько веков назад, а отныне – новообретенный, образ Спаса Нерукотворного Новгородской школы иконописи. По мнению ряда историков и церковных иерархов, он находился в одном из храмов древнего Пскова до времени занятия города рыцарями-крестоносцами Ливонского ордена…

Неожиданно перед самым расставанием молодой Вильгельм спустился по трапу к Николаю: кронпринц пожелал лично сопроводить его до артурской пристани. О чем конкретно они говорили, что обсуждали в эти минуты на корме катера с «Варяга», историки спорили долго. И тщетно…

Лишь один человек, посвященный в тайну самим императором, точно знал содержание их разговора. Но в нашумевшей автобиографической книге «Игра теней», вышедшей уже после кончины генерала Василия Балка, он упоминает только об одной фразе, сказанной государю наследником германского престола, будущим императором Вильгельмом III:

– Увидев Россию такой, увидев своими собственными глазами, я наконец-то во всей глубине осознал гениальную прозорливость князя Бисмарка.

Глава 6
Дан приказ ему – на запад…

Императорский поезд в пути от Харбина до Иркутска. 13–14 апреля 1905 года

Сказать, что неудачная попытка убийства русского императора, предпринятая по-самурайски фанатичными офицерами японской армии, не желавшими признавать себя и свою страну побежденными, внесла некоторые коррективы в ход поездки государя по Дальнему Востоку и Маньчжурии, значит, ничего не сказать.

Николай Александрович понимал, что слух об этом злосчастном происшествии, даже несмотря на строжайший запрет оглашения инцидента, дойдет до столицы быстро. Кто и как там все представит, кто и как отреагирует, какие будут последствия? Если доброхоты оперативно распустят слух, что он мертв, устоит ли Мишкин? Удержит ли вместе с Плеве, Дурново и Зубатовым ситуацию? Не дернет ли черт или британский посол, что вообще-то одно и то же, дядюшек на повторную попытку захвата власти в стране? К сожалению, вероятность подобного развития событий не была нулевой. Поэтому график движения царского поезда из Харбина в Питер был скомкан и ужат до предела. Встречи государя с бомондом всех крупных городов на пути следования были обрезаны до получаса – минимального времени, необходимого железнодорожникам для замены паровозов и иных необходимых мероприятий. Но подчиненные князя Хилкова подобный форс-мажорный вариант следования «Пассажира номер один», судя по всему, просчитали заранее. Третьи сутки наблюдавший в калейдоскопе вагонных окон картинки быстро меняющихся пейзажей Петрович даже одобрительно буркнул под нос: «Умеют, когда надо. Одним словом, это Россия. Что там, у нас, что здесь. Запрягаем долго, ездить можем скоро. Или могём. Как кому больше нравится…»

С поездом-дублером разошлись на Байкале. Пока царский состав переправляли через озеро на палубе паромо-ледокола, орлы Спиридовича покатили по Кругобайкалке, прибыв в Иркутск на четыре часа раньше их. Поэтому ко второй за месяц торжественной встрече самодержца, что само по себе было явлением необычайным, все, кому положено из числа городского и краевого начальства, подготовиться успели.

Чего нельзя было сказать о местной сибирской погоде. С юга пришел циклон, а с ним – шквальный ветер и фантастически мощная снежно-дождевая гроза. Весна вступала в свои права решительно и властно. Так же, как сама Россия – в новое будущее, под гром салютов и гулкую медь победных фанфар. Разверстые хляби небесные грозно рокотали в вышине. Покрытая кипящей дождевой рябью могучая Ангара дробила в пене стремнин запоздалые льдины. Талые ручьи сливались в мутные бурлящие потоки, а вековые ели и кедры по склонам распадков стонали, выгибаясь дугой под яростными порывами шелонника.

* * *

Вагнеровский разгул стихии, бушующей за оконами вагона, был вполне созвучен душевному состоянию Петровича. Правда, причин к хмурому взгляду на мир у «русского Нельсона» хватало помимо ливня за стеклом.

Казалось бы, какой смысл полному адмиралу и свежеиспеченному графу с Георгием на шее (вдобавок миллионеру) рефлексировать? Да, предстоит жить и умереть в первой половине ХХ столетия. Но с этим он смирился. Кроме непривычных условностей и определенных бытовых неудобств в новом для него «старом» мире было много хорошего, начиная с жизненной перспективы и заканчивая отсутствием «диктата зомбо-ящика» и незагаженной природой. Проблема жизни с «чужой» женой отошла куда-то на второй план, тем более что детей Всеволода он любил. Это было проверено на практике.

В шкурке Руднева Петрович не просто освоился, но со временем почти сроднился со своим «базовым я», причем не только на уровне обещанных ему перед переносом профом с Фридом рефлексов, памяти и интуитивных предпочтений, но и где-то, как-то гораздо ближе. Процесс пошел с самых первых диалогов с «альтер эго Федоровичем» в состоянии «под сильным шофе». И иногда во сне, с устатку.

Судя по всему, зашуганные Анатомом яйцеголовые лажанулись по-крупному в своих расчетах, ибо реальный Руднев в их с Петровичем общей голове совершенно не собирался присутствовать исключительно в виде набора полезных для Петровича навыков и знаний. Общение их (к счастью, вполне дружелюбное) постепенно перерастало в форму некоей «позитивно-интегральной личности с доминированием смысловых установок реципиента над таковыми у донора».

Именно так удивительное состояние слияния душ и разумов путано-оптимистично нарек Фридлендер. Кстати, сам он, как и троица его товарищей «по попадосу», так же переживал нечто подобное. Позже, в Питере, во время толковища в узком кругу на тему нюансов их душевного самочуствия, даже замечание Балка о том, что «дядюшка Фрид, похоже, не совсем в курсах, что его персональный донор, варяжский стармех, с коим он интегрируется, может в 1907-м загреметь в психушку», нимало его не смутило.

Как водится, представитель ученого сообщества моментально натараторил ворох железобетонных аргументов для обоснования своей очередной гениальной теории. И как обычно, его бурный поток сознания был бесцеремонно прерван балковским «отставить, будя народу мозги компостировать». С добродушным добавлением мантиссы в форме резулятивной части: «Раз с катушек не съедем, остальное не принципиально…»

Возможно, когда-нибудь большая наука дойдет до серьезного выяснения вопроса, а способны ли два человеческих интеллекта ужиться под одной черепушкой и к чему, в конце концов, такое противоестественное сожительство может обоих привести? В этом случае Петрович, он же Всеволод Федорович Руднев, один из четверых, или, вернее, восьмерых участников натурного эксперимента на заданную тему, смог бы порассказать господам ученым много занятного. Сегодня же для него было вполне ясным и важным другое: патологическое психическое расстройство вроде синдрома раздвоения личности ему и его товарищам, похоже, не угрожает. Стойкость их разума за этот год достаточно проверена «на излом и на разрыв». И, как ни крути, это большой позитив.

В самом деле: позади у них остался период жесточайшего морального и физического напряжения. Каждый на своем месте выложился на все сто, даже хитроумного Фрида упрекнуть язык просто не поворачивался. Все, чего от него добивались Петрович, Вадик и Василий, было сделано точно. И в срок. Попытка побега?.. Ну, объективно-то причины бояться у него были, во всяком случае если бы в столичку к нему на стрелку прибыл «чистый» Колядин XXI века. Только вот, как выяснилось, именно Василий Балк подошел к «позитивно-интегральной личности по Фриду» ближе всех из их компании. К счастью для остальных троих…

Если же брать шире, то у Петровича были все основания для гордости и уверенности в завтрашнем дне. Какие? Можно посчитать на пальцах, для интереса. Выиграна вчистую преступно профуканная в их истории война с японцами. Раз. Трое иновремян входят в ближайший круг государя. Причем Николай не тяготится такой ситуацией. Наоборот, он отстроил схему принятия решений с обязательным учетом мнения «волхвов». Это два. Он им доверяет даже в таких вопросах, где можно и должно усомниться, например, в вопросе о роли дяди Алексея, адмиралов Верховского и Рожественского в гибели флота в их истории. Это три.

Вадику удалось даже то, во что ни Петрович, ни Василий поначалу не верили: в круг лиц, полностью доверяющих им, ныне входят императрица и младшая сестра царя, а сам Василий сдружился с его братом. Это четыре. Общими усилиями им удалось сподвигнуть государя на тектонические сдвиги в политике, кардинально отличающие складывающуюся ситуацию в стране от той, что была известна им. В политике внешней взят курс на союз с Германией. В политике внутренней запущен парад реформ, революция сверху. И это пять.

Благодаря Вадиму и Василию предотвращены попытки отстранения царя от власти как со стороны не в меру активных дядюшек, так и со стороны агентов мировой закулисы и их наймитов. Это шесть. Создана ИССП, тайная полиция нового типа во главе с умницей Зубатовым, механизм, чье отсутствие во многом предопределило катастрофу Российской империи в 1917 году. И это семь.

Идет деятельная расстановка царем на ключевые посты достойных профессионалов, рекомендованных гостями из будущего. Это восемь. От руководства родами вооруженных сил постепенно отстраняются великие князья, скомпрометировавшие себя перед царем и обществом. Это девять. Негласно курировать модернизацию и развитие армии Николай поручил Балку, а флота – ему, Рудневу. И это десять…

Пальчики можно позагибать еще, если снять ботинки. Но даже вышеперечисленого с избытком хватает, чтобы кое-чем гордиться в старости. Если удастся до нее дожить.

В общем и целом, смотрелось содеянное неплохо. Но ряд досадных моментов портил идиллическую картину. Портил категорически. Петровича это серьезно волновало. Первой такой «мелочью» стало осознание не столько своей роли и места в будущем строительстве русского флота (а иного жизненного поприща он себе не представлял), сколько пределов полномочий, которыми Николай посчитал возможным его наделить.

Тщательно обдумавая их дорожные разговоры, Петрович с удивлением осознал, что никакого особого веса по сравнению с Вадиком или тем более с Василием персонально он для государя всея Руси не представляет. Но в этом нет его вины, хоть он и постарался менторским тоном во время лекций на военно-морские темы и безобразной пьянкой в компании германского статс-секретаря подпортить свой имидж в августейших глазах.

Не страдавший мелочной щепетильностью царь был искренне благодарен Петровичу за удачное применение на практике мореманских знаний из будущего, что помогло ему, царю, выиграть войну с зарвавшимися азиатами, сохранив жизни тысяч его подданных. В итоге безродный иновременец вышел в графья, был с ног до головы осыпан наградами и утвержден во главе Морского технического комитета.

На первый взгляд, кресло для «Покорителя Токио», «Героя Чемульпо и Шантунга» не шибко высокое и могло показаться проявлением царской немилости: боевой полный адмирал получал вице-адмиральскую должность на берегу. Кто-то успел пустить сплетню про недовольсто императора миром с Японией, заключенным не без деятельного участия Руднева. Дескать, не дожал: Корею надо было забирать под наш протекторат.

Но моряки, которые были в теме, считали, что Руднев покинул мостик ради кораблестроения не случайно. Спрашивается: по чьему почину были затеяны модернизация и перевооружение кучи кораблей прямо в ходе войны? Кто додумался до минных рельсов на крейсерах? Кто настоял на создании торпедных катеров? Кто породил БЭТСы и высадочные понтоны для ГЭКА? Кто предложил поменять пироксилин на тротил, не побоявшись оставить свою эскадру без снарядов в случае очередного набега Камимуры на Владивосток? И наконец, кто, рискуя всем, в первый месяц войны вместо того, чтобы сразу утопить, тащил за собой от Йокосуки 11-узлового американца-контрабандиста со станками, которые оказались на вес золота для судоремонтных мастерских базы? Инициатива наказуема…