Читать книгу "Порт-Артур – Иркутск – Тверь: туда и обратно"

Эпилог

Адриатическое море. HMY Victoria and Albert, 11 июля 1905 года

Лето выдалось жарким не только в Санкт-Петербурге. Дипломатические выяснения отношений великих держав неотвратимо вступали в фазу маневренной войны. Победа России на Дальнем Востоке послужила катализатором внешнеполитической активности Берлина, Парижа, Лондона, Вены и Мадрида, к началу июля доведшей градус напряженности вокруг так называемого Марокканского кризиса до точки кипения.

При этом надо обязательно держать в уме, что все это нешуточное бурление страстей происходило на фоне подготовки «мирного» Конгресса по итогам Русско-японской войны, на который Петербург дал согласие лишь под прессингом дипломатии американцев, а также последовавшего вскоре за этим приглашения русского премьера в Вашингтон и нашумевшего «кругосветного турне» Столыпина, показавшего, что для прагматичных янки своя рубаха ближе к телу. Рузвельт, как и существенная часть политикума, а также крупного бизнеса Штатов, предпочли ситуативное сближение с победившей Россией пунктуальному исполнению направленных против нее тайных договоренностей с Лондоном, достигнутых при президенте Мак-Кинли.

Германский кайзер с канцлером Бюловым, по чьей инициативе разгорелся марокканский сыр-бор, отступать от своих планов не собирались, даже столкнувшись с виртуозной контригрой британцев и явным недовольством венценосных обитателей Паласио эль Ориенте.

Ободренный успехами своей новой Восточной политики и знающий подлинное состояние русской армии, Вильгельм мог в любой момент дать отмашку фон Шлиффену на повторную экзекуцию лягушатников: в том, что царь Николай решится активно противодействовать этому, в Потсдаме сомневались. И вполне справедливо. Кроме того, что война с Токио более чем на три четверти «подъела» запас снарядов и патронов, определенный для царской армии по росписям мирного времени, она еще выявила тот факт, что и сами их нормативные количества требуется увеличивать в разы! Германия частично помогала штопать прорехи по ходу боевых действий, однако с их окончанием остановились также и немецкие поставки, причем по обоюдному согласию. Русским надо было экономить, а немцам – думать о том, как решить французский вопрос, в случае чего не опасаясь русской мобилизации у себя за спиной.

Но какая мобилизация в ближайшие месяцы, если две трети лучших полков Николай благополучно угнал на другой край континента? И в случае чего две-три диверсии на Транссибе смогут отсрочить возникновение реальной угрозы для Восточной Пруссии до того момента, когда немецкая армия не только парадом промарширует по Парижу, но и дотопает до Тулона. Причем без излишней суеты и спешки. А оттуда и до Гибралтара не далеко, пусть даже через Мадрид.

Вдобавок, хоть русские и одержали итоговую победу, кампания эта не стала для них легкой прогулкой. Потери были серьезны и всем очевидны. Правда, внутреннее недовольство в народе удалось притушить, но надежно ли и надолго? Неспроста царь объявил о целом букете реформ, походя отменив дискриминацию иудеев. Значит, страх перед бунтом в петербургских сферах пока еще силен. Так о каких новых войнах по собственному почину России можно говорить? Тем более с таким противником, как Германия. А с ней, для комплекта, с Австро-Венгрией. Это как минимум.

И главное. Именно кайзер Вильгельм решительно поддержал царя в схватке с Японией. От Германии Россия получала финансовую и материальную помощь в критические моменты кампании. В отличие от формально союзной ей Франции. Вдобавок ветреная Марианна под шумок, пока ее избранник воевал далеко на востоке, кинулась в объятия Джона Буля. И российский император запомнит это до конца дней, благо память у него феноменальная…

Но, увы. Даже при русском нейтралитете осуществлению далеко идущих замыслов кайзера мешала одна загвоздочка. Англия… Точнее, две. Если добавить сюда его дядюшку, гиперактивного в дипломатических игрищах короля Эдуарда, который с некоторых пор предпочитал сублимироваться в этой сфере, поскольку последние годы дела на полях столь любимых им постельных сражений у британского монарха шли откровенно уныло. Возраст, простата, подсевшее сердце, хронический бронхит и все такое, сами понимаете.

Хотя, если быть математически точным, то к списку камешков в сапоге у Вильгельма можно смело добавлять и третий пункт. Джона Арбетнота Фишера. Бешеный малаец с первого дня его пришествия в Риппли-билдинг был одержим единственной идеей фикс: он прямо-таки жаждал истребить нарождающийся германский флот!

Маньяк намеревался поломать, сжечь и утопить любимые игрушки императора и короля. Причем готов был ради этого даже провернуть второй «Копенгаген», наплевав на обычаи войны и рыцарственность, а заодно и на такую чушь, как международное право. Его философия, рожденная бурной юностью на баке, была проста и доходчива, как его любимый хук справа: «Если вы решили драться, бейте первым! Бейте изо всех сил. Бейте в висок! Бейте по яйцам! Лупите до тех пор, пока враг будет неспособен даже ползать…»

То, что за поддержкой кайзером интересов немецкого бизнеса на территории пока независимого султаната Марокко и экивоками в адрес американской политики открытых дверей стоят некие замыслы неуправляемого племянника и его Амиральштаба по поводу портов Могадор или Агадир, Эдуард раскусил сразу. России, увязшей на Дальнем Востоке, пока не до галлов. Два фронта – игра не для Николая. И… И родилась англо-французская Антанта…

Между прочим, интрижка Джона Буля с влюбчивой Марианной со стороны этого матерого повесы была, естественно, с интересом. Ни о какой давней и пылкой страсти речи не шло, конечно, как бы ни старался Эдуард убедить французов в обратном во время первого посещения их столицы в качестве британского монарха. Правда, его лукавство предпочли дипломатично не заметить, ведь для парижанок он до сих пор оставался милым, щедрым и любвеобильным наследным принцем, изрядно покуролесившим тут в беззаботные годы.

Но, признавая французское доминирование в Марокко, их лордства не позволили себе и капли альтруизма. Они всего лишь в привычном для британской внешней политики ключе выставили своего союзника, в данном случае галлов, на защиту английских интересов. Еще чего не хватало: германская военно-морская база в каких-нибудь четырех сотнях миль от брекватеров Гибралтара! Возможно ли помыслить подобное безобразие?

Однако ловкая пересдача карт, превратившая Францию из противника со стажем в союзника, готового вытаскивать для британцев каштаны из раскаленных углей, требовала быстрого высвобождения русского парового катка, завязшего в маньчжурских сопках. В Балморале знали, что их сговор с месье Делькассе неизбежно обострит франко-германские отношения до крайнего предела. Следовательно, русское пушечное мясо в шаговой доступности, обещанное Парижу за кредиты «имени господина Витте» Александром III еще в 1892 году, будет необходимо галлам как воздух. Возможно, очень скоро. Причем во всеоружии…

Но прямо вменять русско-французскую Конвенцию в вину почившему императору не стоит. Ведь, с другой стороны, это был зубодробительный ответ на все антироссийские выходки канцлера Каприви и только усваивавшего азы внешней политики Вильгельма II. До понимания того, что важнее, сделать все «не по Бисмарку» или сделать все на пользу своей державе и ее народу, «кузен Вилли» дойдет не скоро. И даже сознав всю значимость России для будущего рейха, в нашем мире кайзер с Бюловым банально пожадничали: навязали ей невыгодный, унизительный торговый договор в ходе Русско-японской войны. Это была их ошибка. Роковая. Здесь же пути истории уже пролегли иначе.

Однако мы несколько отдалились от темы повествования… Понимая, что главный противник Британии уже не Россия, а Германия, Эдуард в последний момент попытался отговорить японцев от войны с царем. А когда упрямые азиаты решили поступить по-своему, с мая 1904-го английская, а с ее подачи и французская дипломатия буквально из кожи вон лезли для скорейшего завершения конфликта. Но его участники вошли в клинч, закусив удила. Итог противостояния известен: даже британская задача-минимум (истребление существенной части русского флота, под которую верфи Англии выстроили почти весь Рэнго Кантай) оказалась самураям не по плечу…

И известен этот итог всем был настолько хорошо, что маркиз Лэнсдаун в ходе заседания Имперского комитета обороны признал союзный договор с Токио, заключенный три года назад, своей самой крупной дипломатической ошибкой. На что, остановив самобичевание министра, Эдуард VII печально заметил:

– Нашей крупнейшей ошибкой последних лет, моей в первую очередь, стала заторможенная реакция на второй германский Закон о флоте. Но, во-первых, я слишком долго надеялся образумить племянника по-родственному, а во-вторых, вся эта нервотрепка из-за буров и смерти моей матушки, вкупе с проклятым аппендиксом, отняли у вашего короля слишком много моральных и физических сил.

В ответ на их «удваивающий Закон» сразу нужно было предъявлять ультиматум. Но пять лет назад не воротишь. При нынешнем раскладе мы воевать не готовы. Ники не просто обижен на французов, как он надулся на нас после продажи японцам броненосцев, из-за чего, как вы помните, расстроился мой визит в Санкт-Петербург. Он форменно зол на них. И Вильгельм этим обстоятельством ловко воспользовался. Понятно, что позволить Парижу скатиться к нему в ладошки, как спелому яблоку, мы не имеем права. И царю это понятно…

Вдобавок янки сдали назад. Что не удивительно: еврейскую карту Ники разыграл просто блестяще. Интересно, что привез Рузвельту Столыпин в потайном кармане?

Однако не все так паршиво, господа. Да, японская карта бита. Зато теперь галлы с нами. И римляне с нами. А также Вена, что для кое-кого должно оставаться тайной как можно дольше. Поэтому, пока Джек строит новые дредноуты, а милый Вилли приходит в себя от «подарка» и осознания того факта, что его флотские игрища нужно начинать сначала, только канючить у Рейхстага придется совсем другие деньги, мы с французами должны вернуть московитов на путь истинный. Любой ценой. Но разумной. Иного не дано…

* * *

Штиль. Полноватый человек в светло-бежевом костюме, расслабленно облокотившись на широкий планширь, безмолвно любовался игрой голубых, синих и розовых тонов, щедро расплесканных по неподвижной, зеркальной водной глади, незаметно перетекающей вдали в сияющий за оранжевым диском восходящего светила небосвод, чья бездонная бирюзово-синяя чаша служила фоном этому великолепию живых красок…

Адриатика. Июль. Час тридцать после рассвета. Гениальная картина самого великого художника. Творца нашего мира…

– Сир, вы поднялись так рано?

– А, Джек, дружище… Вижу, и тебя выдернули из постели. Из-за меня? Напрасно…

– Но это нечестно, наслаждаться такими потрясающими красотами в одиночку.

– Тебе нравится безветрие, когда море спокойно, как пруд? В самом деле?

– Да. А чему вы удивляетесь, ваше величество?

– Я не о том… Как ты думаешь, не слишком ли тихо и гладко прошло у нас позавчера с нашим милым нумизматом и его черногорской красавицей? Не почувствовал подвоха?

– Честно говоря, нет. Да, итальянцы мелочны. Но в этот раз назначенная покупателем цена, несомненно, удовлетворила держателя векселя. Тем более что подтверждение от Парижа по ливийскому вопросу они уже получили. Думаю, римляне заглотили наживку.

– Надеюсь. И уповаю на помощь Всевышнего сегодня ночью, когда мы с Францем-Иосифом сможем переговорить наедине в поезде. Если нам с тобой удастся перетащить на свою сторону Вену на случай возникновения реального кризиса, надеюсь, зарвавшегося безобразника Вилли удастся образумить и без крайних мер. Хотя как знать, как знать… Турецкую карту, полагаю, мы вполне сумеем разыграть в случае чего.

Не спалось же мне от того, друг мой, что я вздумал вечерком перечитать «Калигулу» Квайда. Я впервые пролистал сей памфлет десять лет назад. Тогда намеки знающих людей на некие параллели между цезарем-безумцем и племянником виделись мне слишком натянутыми. Даже грубыми. Но вчера таковыми почему-то не показались… Пожалуй, сейчас в нем проявляется даже что-то от Нерона. Очень мне тяжко наблюдать, мой дорогой, как власть и лесть уродуют несчастных, одержимых гордыней. А ведь в сущности он добрый малый… Сколько нам осталось до Полы?

– Три часа самое большее. Побережье Истрии показалось: вон та полоска по правому борту, сир. Видите?

– Это славно… – Эдуард неторопливо оглянулся назад. – И все-таки, Джек, уголь так портит красоту нашего мира. Хорошо, что нефтяные котлы не дают такой копоти.

На левой раковине «Виктории и Альфреда», смазав восхитительные краски утра дымными шлейфами из двенадцати труб, безмятежное спокойствие теплой как парное молоко воды размалывала таранными форштевнями четверка закованных в броню серо-голубых гигантов. «Дрейк», «Левиафан», «Коммонуэлт» и «Кинг Эдуард VII»… Английский король прибывал на встречу с австро-венгерским императором в двух ипостасях. И как человек, и как пароход.

* * *

Штиль. Столетиями проклинали его моряки-парусники. Для них полное безветрие над водной гладью – в лучшем случае расстройство всех планов и долгое, изнуряющее безделье. А в худшем – весла и тяжкий труд, если надо добраться до берега, а иссякающие запасы съестного и пресной воды в трюме не позволяют ждать у моря погоды. Под скрип уключин вас не потянет любоваться красотами задремавшего в неге солнечного блеска царства Нептуна. Но пар и гребной винт многое поменяли на земном шарике.

Поколения марсофлотцев уходили в историю вместе с гулом громады парусов над головой, скрипом обтянутых вант под порывами норд-веста, со всеми этими бушпритами, утлегарями, лиселями, а также со своими вековечными понятиями и взглядами на мироздание. Со всем тем, без чего, по их мнению, и корабль – не корабль вовсе, а коптящая небо грязная лоханка. И команда – не команда, если вместо лихих марсовых – знатоков морского узла, кудесников гитовых – в строй встают чумазые увальни из кочегарок. Благо, что не с лопатами.

Однако время вспять не повернешь. На смену упорствующим ортодоксам парусного флота азартно спешили иные мореходы. Отпрыски века машин. Пик морального противостояния эпох пришелся на середину семидесятых – начало восьмидесятых годов XIX столетия, когда адмирал Фишер, начавший флотскую службу юным тринадцатилетним кадетом на «Калькутте», классическом парусном трехдечнике, уже командовал «Инфлексиблом», сильнейшим броненосцем Ройял Нэйви. И мира. В те же годы принц Уэльский, будущий король Эдуард, совершил свое большое путешествие в Индию. Стрелять пантер и тигров он отплыл не только со свитскими, но и с группой сослуживцев по гусарскому полку на борту типового войскового транспорта «Серапис», подмарафеченного для ответственной роли яхты наследника престола.

И «Инфлексибл», и «Серапис», при всей мощи модерновой начинки их машинных отделений и кочегарок, так, на всякий случай, несли еще и полное парусное вооружение. Первый – брига, второй – фрегата. Но что примечательно: и занятый постоянными хлопотами «первого после Бога» кептэн Фишер, и беззаботный отпрыск королевы Виктории, лишь изредка поднимавшийся на палубу в перерывах между обыденными занятиями никуда не спешащей офицерской компании, позже отзывались о великолепии парусной оснастки их кораблей одним-единственным словом: антиквариат.

Общий враг, если вспомнить про лорда Бересфорда, с этим все ясно. Но, может быть, именно сходные взгляды на прогресс вообще и на прогресс технический применимо к морскому делу в частности оказались главными кирпичиками, уложенными в фундамент сперва взаимной симпатии, а затем крепкой дружбы британского короля с его адмиралом? Как знать…

Но согласитесь, только людям незаурядным дано Богом право находить верные пути в эпоху больших перемен. Хотя здесь мы имеем перед собой психологический парадокс. Фишер готов был со всем своим азартом и убежденностью воевать с Россией на море, как и с любой прочей державой, по первому кивку сюзерена. В то же время сам король Эдуард не раз и не два высказывал мысль о том, что, пока он жив, никому не позволит столкнуть Британию и Россию на поле брани, поскольку им, по большому счету, нечего делить: «Кашалот не охотится в лесу, а гризли – в океане…»

Красиво сказано. Только показное миролюбие британского монарха тут ни при чем. Как и родственные симпатии к Романовым. Просто комбинатору Эдуарду позарез нужны были русские штыки для спасения его обожаемых парижан (а главное – парижанок) от варварских полчищ «померанских гренадеров», готовых по приказу неуправляемого племянничка доделать то, на что не решились его дед и Бисмарк в 1871-м.

В наших реалиях он их получил. И до самой смерти стремился сохранять мир. То же, как его наследник с подельниками распорядились этим активом и во что это вылилось для России, Германии и всей Европы, общеизвестно…

Примечания

¹ Филипп Фредерик Александр, князь цу Эйленбург и Хертефельд, граф фон Зандельс, родился 12 февраля 1847 года в Кенигсберге (Восточная Пруссия). В браке с А. Зандельс имел 8 детей. Бисексуал.

После 6 лет военной службы он изучал юриспруденцию, но в итоге стал карьерным дипломатом, влиятельным сановником и личным другом кайзера Вильгельма II. С 1893-го по 1902 год занимал пост посла Германской империи в Вене, один из важнейших в служебной иерархии МИДа. Когда в конце 1902 года разразился скандал вокруг гомосексуализма Ф. Круппа, в поле зрения следствия попал один из братьев Ф. Эйленбурга. Под подозрением был и он сам, но ценой увольнения с госслужбы ему удалось избежать изобличения.

Всю первую половину царствования Вильгельма II Эйленбург был его советчиком, конкурируя по влиянию на курс германской внешней политики с Фридрихом фон Гольштейном. Их сближала лишь русофобия. При этом корни ее были различны: Гольштейн искал равноправного сотрудничества с Англией, а Эйленбург тяготел к Австро-Венгрии. В итоге равно страдали истинные государственные интересы Германии. Кстати, Бернгард фон Бюлов был назначен канцлером по протекции Ф. Эйленбурга.

Гром над головой фаворита грянул, когда не без его «дружеского» участия кайзер уволил из МИДа Фрица Гольштейна. Мстительный барон, заручившись поддержкой группы влиятельных противников Эйленбурга в придворной камарилье, в число которых входил кронпринц, подбросил компромат на князя газетчику М. Гардену, раскрутившему в своем журнале так называемый «Либенбергский гомосексуальный скандал».

В имении Эйленбурга в Либенберге регулярно собирался кружок друзей хозяина, кроме светского досуга практиковавший и гомосексуальные утехи, что являлось в Германской империи, с одной стороны, уголовно-наказуемым деянием, с другой – традиционным и давним казарменным пороком части офицерства прусской гвардии.

В нашей истории публичный скандал в окружении кайзера, бросавший тень на репутацию некоторых родственников Вильгельма, да и на его собственную, разразился в 1907 году. Итогом его стал разрыв отношений императора с Эйленбургом. Рисковать короной во имя дружбы Вильгельм не осмелился.

²«Возлюбивший войну», роман Джона Херси. Книга, вполне достойная стоять в одном ряду с лучшей западной военной классикой Э. М. Ремарка, А. де Сент-Экзюпери, Э. Хемингуэя, Д. Нол-ля или И. Шоу.

³ Дорогой друг (нем.).

⁴Ушедшее время не вернешь (фр.).

⁵ Мой адмирал (фр.) – обращение штаб– и обер-офицеров к адмиралам на французском флоте. Часто использовалось и в наших кают-компаниях, особенно после тулонского визита 1892 года русской эскадры, как элемент морского офицерского сленга.

⁶26 июня 1904 года полуподводный миноносец «Уж» (бывшая ПЛ «Губэ-2», тайно купленная во Франции и доставленная в Порт-Артур на борту ЭБр «Цесаревич») с экипажем в составе лейтенанта Б. Т. Дудорова и мичмана С. Н. Власьева, оснащенный ДВС от моторного катера с крейсера «Баян» (вместо испорченного родного электромотора), ранним утром у бухты Тахэ атаковал минами Шварцкопфа два японских миноносца. Обе торпеды в цель не попали. Противник эту историческую для РИФ атаку даже не заметил.

⁷Князь Владимир Петрович Мещерский, родился 14 января 1839 года. Он был весьма родовит, находясь в родстве с блестящими аристократическими фамилиями России: Карамзиными, Вяземскими, Голицыными, Чернышевыми, Клейнмихелями. Знаменитый «историограф России» Н. М. Карамзин – его родной дед. По-видимому, от него Владимир Петрович и унаследовал интерес к изучению истории, познанию «многообразных общественных явлений и движений», а также тягу к анализу информации и вынесению собственных суждений по важнейшим общественно-политическим вопросам, блестящий талант публициста и «легкое, звонкое» перо. В семье Мещерских царил культ Карамзина, «карамзинской любви к царю». Сам Владимир Петрович не уставал подчеркивать, что, являясь внуком Карамзина, он «пребывает в полной уверенности, что харизма великого деда обрела пристанище именно в нем».

История «необычайного влияния князя М. на высочайшие помыслы» началась с его юношеской дружбы с цесаревичем Николаем Александровичем, безвременно почившим старшим братом будущего императора Александра III. После его внезапной кончины 26-летний князь Мещерский поспешил завязать тесные дружеские отношения с новым наследником престола.

Это ему удалось тем легче, что едва перешагнувший порог взрослой жизни Александр Александрович первые недели после крутого поворота в своей судьбе пребывал в известной растерянности: он, вполне самокритично оценивая собственные способности и образование, чувствовал неготовность к легшим отныне на его плечи обязанностям и испытывал гнетущий страх перед будущим.

«Ах, Владимир Петрович, – жаловался он своему старшему товарищу, – я одно только знаю, что я ничего не знаю и ничего не понимаю… Прожил я себе до двадцати лет спокойным и беззаботным, и вдруг сваливается на плечи такая ноша… Придется командовать, учиться надо, читать надо, людей видеть надо, а где же на все это время?»

Мещерский охотно вызвался помочь наследнику в его трудах и заботах. Весь 1865/1866 учебный год к занятиям с профессорами Ф. Г. Тёрнером (политэкономия), К. П. Победоносцевым (государственное право), С. М. Соловьевым (русская история) цесаревич готовился под руководством князя и знакомился с их лекциями по его (!) конспектам. Так чиновник по особым поручениям МВД стал де-факто репетитором при будущем самодержце Российской империи.

Годом позже предприимчивый князь, как сам он пишет в своих воспоминаниях, «…предложил цесаревичу устраивать в его честь маленькие беседы за чашкою чая с такими людьми, которые были ему симпатичны и между которыми живая беседа о вопросах русской жизни могла быть для него занимательна. Цесаревич с удовольствием принял предложение и аккуратно удостаивал эти скромные собрания своим присутствием… Собеседниками бывали: К. П. Победоносцев, князь С. Н. Урусов, князь Д. А. Оболенский, князь В. А. Черкасский, граф А. К. Толстой, Н. А. Качалов, Г. П. Галаган, М. Н. Катков и И. С. Аксаков, когда они бывали в Петербурге…» Продолжаясь в течение нескольких сезонов, эти собрания особенно часты, многолюдны и оживленны были в 1869–1870 годах. Тематика бесед была разнообразна: обсуждались идеологические и политические вопросы, положение в тех или иных регионах страны, тенденции мировой политики или новинки литературы, обратившие на себя внимание общества.

Из этого уже можно сделать вывод: обладай Мещерский жаждой явной, демонстративной власти а-ля Витте или Плеве, дорога к креслу за троном, месту фаворита или первого министра была бы для него открыта. Но князя вполне устраивала роль друга и советчика, роль человека, который мог наслаждаться властью тайно, не неся при этом какой-либо реальной ответственности. И если вспомнить о некоем его аналоге в лице принца Филиппа фон Эйленбурга при персоне кайзера Вильгельма II, создается впечатление, что такой стиль «любви с властью» и «игр во власть» нередко присущ натурам гомосексуального толка.

При этом Владимир Петрович, будучи убежденным монархистом, приложил действительно немало сил для поиска путей решения в России крестьянского вопроса, реформы земского самоуправления и даже видел резоны во введении в стране законосовещательного представительства. Однако его явное влияние на императора, прежде всего в вопросах кадровых назначений и персональных государевых милостей, не могло остаться «общественно безнаказанным». Репутация князя, одиозная среди либералов и левых, была не лучшей и в кругах консерваторов. Это было связано не только с деятельностью Мещерского как серого кардинала при царе, но и со скандальными историями, которые возникали в связи с его активным гомосексуализмом и протежированием как нынешним, так и прошлым любовникам.

Вот характеристика, данная ему современным историком Н. А. Троицким: «Одиозной была репутация трубадура реакции 1880–1890-х годов князя Мещерского. Сей господин, славивший национальную потребность в розгах (“как нужна соль русскому человеку, так ему нужны розги”), “презренный представитель заднего крыльца”, “негодяй, наглец, человек без совести”, к тому же еще “трижды обличенный в мужеложстве”, был личным другом Александра III. Его журнал “Гражданин” субсидировался царем и считался поэтому в осведомленных кругах “царским органом”, “настольной книгой царей”». И. С. Тургенев писал о нем: «Это, без сомнения, самый зловонный журналец из всех ныне на Руси выходящих…»

Однако представляется, что «гражданский консерватизм и государственную дальновидность князя Мещерского (он ясно видел как пагубность для России войны с Японией в 1904-м, к которой страна была не готова, так и самоубийственное безумие военного противостояния с Германией в 1908, 1912 и 1914 годах) нам стоит занести в актив этого неординарного деятеля. Человека, который не десять, не двадцать, не тридцать лет, а целые полвека имел своеобразную смелость стоять одиноко, имея против себя всю Россию», – именно так будет гласить один из некрологов по нему в либеральной прессе.

Увы, келейное кумовство, протежирование и покровительство сомнительным фигурам на высшем государственном уровне не оставляют шансов для его итоговой положительной оценки в истории страны.

⁸Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков являлся одной из крупнейших фигур в высшем свете Российской империи в период двух последних царствований, и, несомненно, по праву. В этом человеке гармонично сочетались воинская доблесть и аристократическая честь с разумным консерватизмом, тягой к здравым реформам, идущим на пользу государственному организму, и с талантом администратора.

Получив прекрасное домашнее образование, в 1855 году юный граф поступил в Московский университет, но Крымская война вызвала у него естественный поступок – проучившись несколько месяцев, он поступил вольноопределяющимся в л. – гв. Конногвардейский полк. Однако марш гвардии в Крым не состоялся, война закончилась, и Воронцову-Дашкову понюхать пороха не привелось. Тем не менее в армии он остался.

В 1858 году, уже корнетом, он отправился на Кавказ, где принял активное участие в завершающих операциях Кавказской войны, закончившейся пленением Шамиля. За храбрость в боях он был произведен в ротмистры, получил свои первые ордена и золотую саблю. Отличившегося офицера перевели в адъютанты цесаревича Александра Александровича (будущего Александра III). Так начались тесное сотрудничество и искренняя дружба графа Воронцова-Дашкова со своим будущим монархом.

В 1865 году Илларион Иванович вновь принял участие в боевых действиях. Он отличился в бою под Мурзарабатом, командуя штурмовой колонной, взял крепости Ура-Тюбе (за что получил орден Св. Георгия IV степени) и Джизак. За победы над войсками среднеазиатских ханств Воронцов-Дашков был награжден многими орденами, произведен в генерал-майоры (29 лет от роду!) и назначен помощником губернатора Туркестана. На этом посту молодой генерал продемонстрировал качества прекрасного администратора и хозяйственника, способность легко находить общий язык с туземной элитой.

Год спустя Воронцов-Дашков возвратился в Санкт-Петербург командиром л. – гв. Гусарского полка с зачислением в Свиту Е.И.В., а затем стал начальником штаба Гвардейского корпуса, которым командовал цесаревич. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов граф командовал кавалерией Рущукского отряда (начальником которого, опять же, был цесаревич). Отличившись в ряде сражений, Воронцов-Дашков под Плевной серьезно простудился. Болезнь оказалась тяжелой, и несколько лет он провел в своем имении, числясь в отпуске.

Вынужденное безделье совпало с острейшим политическим кризисом рубежа 1870–1880-х годов Воронцов-Дашков не одобрял поспешные и непродуманные либеральные шаги Александра II, имея свою программу действий. Цареубийство 1 марта 1881 года изменило положение генерала. Александр III, для которого Воронцов-Дашков был не только подданным, но и другом, назначил его начальником своей личной охраны.

Впрочем, он не только охранял персону государя, но и внес определенный вклад в разгром терроризма. Вместе со своим давним кавказским товарищем Р. А. Фадеевым граф Воронцов-Дашков стоял у истоков создания небезызвестной «Священной дружины», которую и возглавил, имея конспиративный псевдоним «Нáбольший» и конспиративные номера 6 и 106. (В «Священной дружине» двузначный номер обозначал руководителя определенного уровня, а один-единственный трехзначный – высшего начальника.) Правда, публичная роль в разгроме народовольчества досталась Охранному отделению Департамента полиции, но сам факт создания «Дружины» свидетельствовал о том, что Воронцов-Дашков и его единомышленники были готовы в борьбе с крамолой и террором использовать любые методы.

1 июня 1881 года граф был назначен главно-управляющим государственным коннозаводством, к чему он был подготовлен своей деятельностью в качестве вице-президента Императорского Царскосельского скакового общества, президента Императорского Санкт-Петербургского рысистого общества и трепетной, с юных лет любовью к лошадям. Им было открыто восемь новых заводских конюшен, все госзаводы улучшены; приобретено много новых производителей, вывод русских лошадей за границу удвоился (в 1881 году было выведено 23 642, а в 1889 году – уже свыше 43 000); расширена деятельность рысистых и скаковых обществ, положено начало предохранительной прививке вакцин от болезней домашним животным.

После победы над народовольцами в августе 1881 года Воронцов-Дашков был назначен министром Двора и уделов, а также канцлером капитула Российских царских и императорских орденов. Понятно, что на эти посты император мог назначить лишь человека, которому всецело доверял и который должен был отличаться честностью, административными и хозяйственными способностями. И граф вполне оправдал возложенные на него надежды самодержца, став одним из главных проводников политики Александра III.