Читать книгу "Порт-Артур – Иркутск – Тверь: туда и обратно"

– О, как вы проницательны, милый Всеволод Федорович! Я ведь действительно хочу кое-что у вас узнать. И еще высказать к вам, если позволите, конечно, одну глубоко личную просьбу.

– Вот даже как? Вы же знаете меня меньше часа, моя дорогая, и уже глубоко личная просьба? И от кого? От наследницы мощнейшей индустриальной империи Старого Света? Я так могу и возгордиться!.. Однако, милая Берта, я весь внимание. Спрашивайте и просите.

– Меня, ваше сиятельство, очень интересует, как во время боевых действий показали себя корабли немецкой постройки? В особенности крейсер «Аскольд».

– Оп-па! Вот это поворот! Какой неожиданный вопрос, особенно для юной девы… Но раз есть спрос, будет ответ. При этом можете не брать поправку на мое широко известное «американофильство». Буду объективен и краток, по возможности.

Итак, «Аскольд» и «Богатырь». Прекрасные корабли. Оба. Это при том, что неоднозначна, на мой взгляд, сама их концепция. Достаточно сравнить идеальный на момент закладки эскадренный броненосный крейсер «Якумо» и его облегченную, но стоящую почти столько же версию, созданную фирмой «Вулкан» по российскому заказу. А ведь броненосный крейсер для эскадренного боя, в том числе с линкорами, и бронепалубный – это принципиально разные весовые категории, используя терминологию английского бокса.

На мой взгляд, шеститысячники для своего крейсерского назначения велики. И дороги. Крейсер широкого профиля – это война по принципу «бей-беги», иными словами, догнал и утопил более слабого, лучше безоружного торгаша, и убежал от сильного, от броненосца или большого крейсера. Но что касается собственно проектов «Богатыря» и «Аскольда», тут есть нюанс. Выстроенный у Круппа «Аскольд» быстроходнее «Богатыря», но у крейсера от «Вулкана» лучше защита артиллерии.

С точки зрения крейсерской доминанты их задач, бесспорно, «Аскольд» мне представляется лучшим инженерным решением по выданному фирме техническому заданию. И, естественно, лучшим, чем дорогой моему сердцу американец «Варяг»… Крейсер не должен стремиться к бою с военными кораблями, его первоочередная цель – транспорты. И броневая защита его орудий тут сугубо вторична. А вот стабильный лишний узел скорости для его задач стоит очень дорого… Но. Есть одно «но». Жизнь вносит свои коррективы в наши красивые планы. И наступил момент, когда в бою у Шантунга нашим бронепалубным крейсерам пришлось драться и с броненосными, и даже с броненосцами. Тут броневые башни и казематы «Богатырей» оказались очень кстати. Так что я не стану утверждать, что решение строить серию по типу «Богатыря» было еще одной ошибкой нашего Адмиралтейства…

Подводя итог: «Аскольд» – прекрасный корабль. Упрекнуть его разработчиков и строителей нам не в чем… Отдельная песня – «Новик». Корабль, предвестник нового класса малых крейсеров, эскадренных разведчиков и лидеров истребителей, для которого превышение его скорости над эскадренной для линкоров в семь, а со временем в десять и даже больше узлов станет нормой. Так мне представляется… Фирма «Шихау» может по праву гордиться своим детищем, как и большими истребителями, оказавшимися лучшими в нашем флоте… Как-то так. Удовлетворил ли я ваш интерес, сударыня?

– Ваше сиятельство, а будь на то ваша воля, заказали бы вы для русского флота крупные боевые корабли нашей верфи?

– А вы не планируете войти в Совет директоров Концерна, сударыня?

– Ну, Всеволод Федорович! Вопросом на вопрос – это не честно! – зарделась Берта.

– Хорошо, скажу. Но это только между нами, договорились?

– Конечно! Мы с Боренькой будем молчать как рыбки об этом нашем разговоре.

– Как новый глава нашего МТК, я, безусловно, буду продвигать сотрудничество с германскими фирмами. С Круппом также, несомненно. Это будет касаться и артвооружения, и энергетики, и кораблестроения. Во что именно это выльется, пока что не могу сказать, не знаю сам. Но вам, милая Берта, со всей определенностью могу пообещать, что уже в ближайшее время Германия начнет постройку серий новых линейных кораблей доселе невиданных размеров и мощи. Строящиеся сегодня у вас броненосцы будут смотреться на их фоне слабенькими колониальными канонерками. Судостроение рейха ожидают расширение мощностей, величайшие технические достижения и громадные прибыли, так что вы можете не волноваться за судьбу верфи, носящей имя вашего великого отца… Ну, так и о чем же теперь будет ваша просьба? Не о заказе линкора, надеюсь? – улыбнулся Петрович.

– При чем тут линкор, – неожиданно грустно потупилась Берта. – Нет. Просто… просто мы с Борисом Григорьевичем хотим… думаем, чтобы нам… – неожиданно совсем засмущалась юная миллиардерша, закрыв лицо руками и став при этом вполне обычной молодой расстроенной девушкой, которой замуж невтерпеж, а разные злые родители, кредиторы, грехи (нужное подчеркнуть) не пускают.

– Пожениться? О свадьбе?..

– Ну да… А мой государь, наш император и король, он, он… Он и слышать об этом не хочет… – И-и-и-и-и!..

– Не реви… Не реви, я сказал!..

– И-и-и-и-и…

– Борис, не сидите истуканом, успокойте же свою невесту… Милая, ну прекратите, не рвите мне душу и мозг, ради бога. Ну, пожалуйста… Я у Шантунга в голову раненый, между прочим… О, Господи… От меня-то что требуется!..

– Если царь Николай Александрович его попросит… А вы ведь с ним часто разговариваете… То, может быть, вы…

– Попрошу Николая Александровича. Что еще?

– Господи!!! Какой вы чудесный, какой славный человек!!! Я вас обожаю, Всеволод Федорович…

– Коньяку хотите?

– Какого?.. – хлюпнула носом Берта, тщательно протирая уголки заплаканных глаз над покрасневшим носиком.

– Хорошего.

– А можно?..

Глава 5
Адмирал Тихого океана

Владивосток, Порт-Артур. 29 марта – 08 апреля 1905 года

Он не был здесь четырнадцать лет. Долгих четырнадцать лет… Без малого полтора десятилетия, которые словно во мгновение ока схлынули зыбкой, пенной волной, когда на выходе из здания вокзала его ноздри уловили свежее, едва не позабытое, чуть горчащее дыхание Великого океана…

И отдалились куда-то, стихли голоса окружавшего множества людей, поблекло, став мутным черно-белым, колышущееся великолепие парадных мундиров, дамских мехов, плюмажей, золотого шитья. И только гортанные клики стремительных, мощных, бело-крапчатых чаек над иссиня-зеленоватой водной гладью, только искрящиеся в солнечных лучах последние зимние льдины. И прямо перед ним черно-бело-желтая стена огромных кораблей на фоне разноцветной весенней мозаики полуоттаявших сопок…

Он вернулся! И возвратился он так, как когда-то, будучи совсем юношей, мечтал с князем Эспером Ухтомским. Сегодня за его спиной лежал Великий Сибирский путь, главная транспортная артерия Российской империи, постройке которой в оптимальном виде, до незамерзающего тихоокеанского порта возле самого порога Циньского Китая, геополитические конкуренты так и не смогли помешать. И теперь перед ним – третья российская столица. Его столица. Столица русской Азии. И она его по праву.

Петр Великий прорубил у холодной Балтики окно в Европу. Ворота к южным морям почти пробила Екатерина Великая и славные «птенцы гнезда ея»: Орлов, Потемкин, Спиридов, Суворов, Ушаков. Лишь одно не успели они, завещав потомкам скинуть турка с черноморских проливов. И отныне это следующая задача его царствования. А сегодня, подводя третью опору под здание мирового величия России, достойно завершив труды и подвиги множества истинных подвижников и патриотов земли Русской, от Ермака и Хабарова до Римского-Корсакова и Муравьева, он может уже во весь голос, а не в мечтах и планах, возвестить: «Вот он, перед нами, прочен и нерушим, новый главный фасад Российской империи!»

Чтобы слышали эти слова Белого Царя все: и друзья, и недруги; и рядом, и на самых дальних берегах. Чтобы знали: Российская империя возвышается у Великого океана не как гостья, но как хозяйка. И пусть все помнят пророческие слова новгородского князя Александра Ярославича: «Если кто из вас, господа иноземцы, с миром да делом торговым в гости к нам пожалует, приезжайте смело: хлеб-соль вам. Милости просим! Но ежели кто с мечом к нам войдет, тот от меча и погибнет! На том стоит и стоять будет наша русская земля…»

Когда Николай вдруг встал как вкопанный, замерев на верхних ступенях лестницы у вокзала, окружавшая его процессия в удивлении сбила шаг. Царь молча, пристально всматривался куда-то в глубь бухты Золотой Рог. Находившийся подле него наместник Алексеев явно опешил: ландо подано, дорожки расстелены, караул и войска построены. Что же медлит государь? И лишь германский кронпринц, видя удивление и растерянность на лицах свитских и сановников, тактично приложил палец к губам, всем своим видом показывая, что сейчас мешать императору грешно. Он один безошибочно понял, что творилось в душе российского самодержца…

Внезапно по площади, по людям, по лошадям и экипажам, по граниту и бархату, по стали и щебню проскользила стремительная тень. Николай, словно очнувшись, поднял глаза к небу. Там, поднимаясь все выше и выше, в бездонной глубине иссиня-голубой бездны, широко раскинув могучие крылья, парила огромная птица. Тяжелый хищный клюв, белый хвост ромбом, такие же белоснежные «эполеты» на плечах, грозные когтистые лапы…

– Боже мой! Орлан… В прошлый раз я его так и не увидел…

– Да, государь, он самый. У нас тут их много сейчас, пока льдины еще не все сошли. Вон, посмотрите, там, на заливе.

– Да, вижу, Всеволод Федорович. Какая же могучая красота! – И ломая церемониал, царь вместе с молодым Вильгельмом решительно направился мимо экипажей и гарцующих казаков конвоя прямиком к берегу. – Подайте кто-нибудь бинокль или подзорную трубу. Желаю взглянуть на этих красавцев поближе…

* * *

Уезжая в Иркутск на встречу с императором, наместник Алексеев взвалил текущую подготовку к Высочайшему визиту во Владивосток, Мукден и Порт-Артур на плечи Макарова, Гриппенберга и их штабов. В Артуре как белка в колесе крутился Витгефт, а подготовка флота и всей дальневосточной столицы по большей части оказалась в руках Моласа: Степана Осиповича доктора от излишних нагрузок оберегали, и вместо личных инспекций и участия ему досталась роль высшей утверждающей инстанции.

Две недели выдались сумасшедшими. Проблем выше крыши, начиная с определения парадной диспозиции нескольких десятков российских и восемнадцати иностранных кораблей к императорскому смотру (из которых ровно половина, девять, были германскими крейсерами эскадры вице-адмирала Притвица) и заканчивая банальной текучкой и вопросами вроде недостачи в порту и на судах фертоинговых скоб, цепных звеньев, сцепок, становых бочек, адмиралтейских якорей и даже краски для наведения должного корабельного лоска и глянца.

С покраской в итоге приняли соломоново решение: уходящие на далекую Балтику корабли, зачисленные в эскадру адмирала Безобразова, перекрашивались в российский стандарт для заграничного плавания: белые борт, надстройки и мачты; желтые стрелы, дефлекторы и дымовые трубы. Последние – с черной каймой наверху, и черные же стеньги. Стандартные «викторианские» ливреи над черными бортами усилиями сотен суетливых китайских и корейских «манз», которых заработок за малярный аврал вполне устраивал, «натягивали» на себя громадные вспомогательные крейсера-лайнеры. Остальные корабли Тихоокеанского флота деятельно подкрашивались и чинились, оставаясь при этом в темно-шаровом, боевом цвете.

На многих из них, не завершивших полного восстановительного ремонта, заделывали деревянными щитами и пробками пробоины; забирали брусом, конопатили и закрашивали «провалы» сбитых броневых плит; срубали исковерканные фальшборты и коечные сетки, торопливо латали посеченные трубы: марафет должно было навести.

Почти все иностранные гости пришли в «белых фраках с иголочки»: как немецкая азиатская крейсерская эскадра, так и североамериканский манильский отряд из трех эскадренных броненосцев и двух крейсеров адмирала Уинфилда Скотта Шлея. Компанию им составляли два больших французских бронепалубных крейсера из Сайгона и австро-венгерский броненосный. Итальянская малышка «Эльба» смотрелась на их фоне миниатюрной «черной Золушкой».

Свободно разместить весь интернациональный флот в Золотом Роге не получалось, и было решено, что две парадные линии больших кораблей встанут способом «Фертоинг» в Босфоре Восточном. Главная линия, российская, вытянулась от бухты Диомид почти до острова Скрыплева, без малого на четыре мили. Вдвое более короткую линию иностранцев поставили уступом, первыми номерами германцев. Их флагманский броненосный крейсер «Фридрих Карл», под флагом принца Генриха Прусского, стоял практически борт в борт с флагманом Макарова «Князем Потемкиным-Таврическим», в кильватер которому вытянулись наши самые мощные, новейшие броненосцы. За немцами расположились американцы, французы, итальянка и, почти у самого Скрыплева, «Кайзерин унд Кёнигин Мария-Терезия».

«Просвещенные мореплаватели» на русский «праздник жизни» демонстративно не явились. Правда, судя по настроениям в кают-компаниях и тостам в береговых кабаках, от их отсутствия здесь никто особо не страдал. Мебель и посуда целее будут. Не пришли во Владивосток и китайцы, хотя имели вполне подходящий для этого случая «эльсвикский» крейсер. О несостоявшихся союзниках наши моряки тоже не грустили. Тем паче что для нынешнего китайского «флота» банальный переход корабля из одного порта в другой был известной проблемой.

Ровно в девять утра, когда на залитых золотым солнечным светом палубах кораблей, торжественно украшенных трепещущими на ветру флагами расцвечивания, их команды в «первом сроке» застыли в парадном строю, громкоговорители и рупоры возвестили приказ государя по флоту. Отныне, в ознаменование Шантунгской победы, гюйс на форменках наших моряков будет украшать четвертая полоска. Родная сестра Гангутской, Чесменской и Синопской!

Под гул могучего троекратного ура, вольно катящегося над бухтами Владивостока, император Николай II и кронпринц Вильгельм поднялись на командирский мостик выбросившего из широких труб дымные шапки «Беспощадного». Отдав кормовые, истребитель отвалил от Адмиральской пристани, неся под клотиком фок-мачты штандарты российского самодержца и германского престолонаследника, лихо развернулся в глубь бухты и, вздымая у форштевня пенный бурун, устремился к «рысакам» Егорьева, стоящим с катерами «Каэлками» на борту в едином строю с лайнерами Гвардейского экспедиционного корпуса.

И вот уже рыкнули первыми клубами сизого порохового дыма салютные пушки на борту «Риона». Императорский смотр Тихоокеанского флота начался.

Конечно, посетить сегодня все стоящие в парадном ордере корабли, как наши, так и иностранные, для августейших особ не было никакой физической возможности, поэтому такой чести среди тех из них, кто стоял на бочках и кормовых якорях в Золотом Роге, были удостоены лишь четыре. «Рион», на котором императора и кронпринца встречали контр-адмирал Егорьев с офицерами штаба и каперанг Плотто с командирами торпедных катеров. Героический «Мономах», командиру которого Николай собственноручно, перед строем вручил кормовой Георгиевский флаг, заслуженный этим крейсером-ветераном у мыса Шантунг. Флагман великого князя Александра Михайловича «Светлана», стоящий под парами почти у самого выхода из Золотого Рога. И, конечно же, самый любимый корабль императора, броненосный крейсер «Память Азова». Двум последним кораблям предстояла сегодня особая роль…

По ходу действа, проходя мимо стоящих в парадном строю крейсеров-лайнеров, истребителей, минных крейсеров и миноносцев, «Амура», «Камчатки» и БЭТСов, царь приветствовал и поздравлял их экипажи через громкоговорители, а в ответ ему неслось с палуб и мачт троекратное раскатистое «Ур-р-ра-а-а…», грохотали салютные залпы, взмывали ввысь ракеты фейерверков.

На сверкающей свежей краской, лаком и надраенной медью «Светлане» собрались почетные «цивильные» гости смотр-парада: российские и немецкие аристократы, предприниматели и банкиры, как наши, так и иностранцы, дипломаты, инженеры, священнослужители, владивостокский городской бомонд. Здесь также находились специально, по требованию государя, приглашенные иноверцы – подданные российской короны, которых царь пожелал видеть и лично вручить заслуженные награды. Среди них были купцы первой гильдии Гинцбург и Тифонтай, известный столичный врачеватель Бадмаев, ряд отметившихся своими активными пророссийскими деяниями бизнесменов инородцев – китайцев и корейцев.

Потратив на общение с гостями и экипажем «горничной» – несмотря на славные боевые дела, данное еще на Балтике Рожественским ироничное, с душком греховной эротики прозвище прилипло к «русской француженке» насмерть – почти на двадцать минут больше, чем было запланировано, государь и кронпринц вместе с сопровождающими их адмиралом Дубасовым, вице-адмиралами Ломеном, Бирилевым и Тирпицем прибыли на крейсер «Память Азова». Там их встречали наместник генерал-адмирал Алексеев, адмирал Безобразов, его однофамилец и дальний родственник статс-секретарь, а также князь Эспер Ухтомский, наши и немецкие высокопоставленные моряки, армейцы и журналисты с кинооператорами.

Едва доставивший именитых гостей истребитель отвалил, а под топы стеньг крейсера взлетели, развернулись, плеснув золотом в солнечных лучах, штандарты высочайших особ, «Азов», а за ним и «Светлана», споро снялись с якорей, чтобы в сопровождении «Беспощадного» выйти из Золотого Рога в пролив Босфор Восточный, туда, где в ближайшие часы предстояло греметь салютами второй части грандиозного международного военно-морского спектакля, подводящего итоги завершившейся дальневосточной войны. Итоги, недвусмысленно намекавшие просвещенным мореплавателям, что пора бы уже им на своих адмиралтейских картах заменить географические названия бухты Мэй и пролива Гамелена на данные им Муравьевым-Амурским русские имена.

* * *

– Мистер Лондон, Джек… – Адмирал Шлей, оторвавшись от беседы с офицерами «Висконсина» и своего штаба, окликнул засмотревшегося на монолитный серо-стальной строй русских броненосцев писателя и журналиста.

– К вашим услугам, адмирал.

– Хотелось бы с вами переговорить накоротке кое о чем. Не возражаете? Только не для бумаги, конечно.

– Без проблем. Можете на меня полностью положиться.

– О’кей. Вижу, человек вы вполне серьезный. Хоть и молоды, но много интересного повидали на веку. Так что давайте без формальностей, хорошо?

– Буду искренне рад этому, уважаемый мистер Уинфилд.

– И можно без «мистеров». – Старый морской волк оскалился обезоруживающей собеседника улыбкой. – После того как племянница окрестила псенка Бэком и заставила прочесть пару ваших последних книг, хотелось бы поговорить с вами по-простому. Даже, не сочтите за фамильярность, по-приятельски.

Только предупреждаю сразу: я не поклонник социалистических идей. Хотя, скорее всего, вы об этом знаете. Но вас я ни от чего отговаривать не буду. В конце концов, это личное дело. Интерес же у меня к вам совсем иного рода…

Скажите, мой любезный Джек, как так удивительно вышло, что, поехав репортером на войну японцев с русскими, вы в итоге печатали и у нас в Штатах, да и в иностранной прессе материалы о войне русских с японцами? И почему сегодня, когда вы могли бы находиться среди петербургских персон первой величины, пожелали вдруг прибыть к нам? – Жилистый и сухой, словно дубовый сук, поседевший, просоленный на мостиках старого и нового флота Америки адмирал нахмурил свой щедро изборожденный глубокими морщинами лоб и, вопросительно приподняв правую бровь, уставился на собеседника.

– Не подозреваете ли вы меня в шпионаже, уважаемый Уинфилд?

– Храни нас Дева Мария! – расхохотался Шлей. – Ну что вы, мой дорогой. Нет конечно же. Разве в таком случае позволил бы я вам подняться на борт? Не говоря уж про мостик… Вы – патриот нашего отечества, в этом я не сомневаюсь.

Просто вы, Джек, не в первый раз находитесь здесь, на северо-западе Великого океана… Нашего океана! – Адмирал Шлей многозначительно поднял указательный палец. – Я тут тоже раньше бывал, еще во время экспедиции Джона Роджерса в Корею. И, откровенно говоря, мне интересно, почему вы от азиатов, которые нам сегодня весьма важны с точки зрения определения дальнейшей политики на его берегах, – еще раз сделав особое ударение на слове «нам», многозначительно прищурился адмирал, – вдруг перебрались к русским? Посчитали, что они сами и их дела для американцев будут более… занятны, что ли?

– Вам интересно мое мнение или мои непосредственные наблюдения?

– И то и другое, естественно.

– Серьезные коррективы в мои рабочие планы внесли сами русские, когда я внезапно очутился у них в плену. И если бы меня продолжали принимать за британца, скорее всего, лучшее, чем я отделался, была бы депортация через Европу. Но каким же откровением было узнать, что мои рассказы и путевые заметки читают не только в Америке, но и здесь, в России! Для японцев я был лишь в меру назойливым военным репортером, а русские офицеры признали меня в первую очередь как писателя. И даже сам их наследник престола! Признаюсь, это было очень неожиданно и чертовски приятно. А после того как мне довелось увидеть их морскую пехоту и казаков в деле, вопрос, про кого писать репортажи, отпал сам собой.

– Приятная неожиданность – это всегда хорошо. Жаль, что неожиданности случаются разные, – по-стариковски пожевав губами, задумчиво проговорил Шлей. – Когда Тедди после всех размолвок неожиданно вытащил меня из пыльного угла, вернул на действительную службу и отправил вести в Манилу три сильнейших наших броненосца с крейсерами, я мог бы подумать о приятной неожиданности. Это было за полгода до Шантунга. Но все главное веселье началось после, когда вместо простого демонстративного усиления филиппинской эскадры и силовой дипломатии на месте, в ситуации, грозящей возникновением реального кризиса, я оказался перед неожиданной для меня перспективой присоединения к англичанам. А вместе с ними – перед перспективой вступления в войну японцев против русских… Вам, полагаю, ясно, на чьей стороне.

– Простите… Разве такая вероятность реально существовала, адмирал?

– Знаете, молодой человек, что такое горячие головы во власти?.. Вижу, вы поняли. Скажу одно: я, разобравшись на месте в том, что тут происходит, вылил на таковые не один ушат холодной воды. И не оттого вовсе, что испугался, как клевещут на меня нынче некоторые ваши мерзейшие коллеги по цеху… Страхи тут ни при чем. Просто, мой дорогой Джек, ответственным людям на вещи нужно смотреть реально.

Без прорытия канала через Никарагуанский перешеек американскому флоту драться с первоклассной морской державой, имеющей базы здесь, на северо-западном побережье Тихого океана, противопоказано. А еще и очевидная позиция Берлина… Хорошо, что это вовремя поняли в Лондоне. Даже отставив в сторону вариант с превращением этой колониальной войны в мировую, на данном театре существовала куча проблем. Ни их Гонконг, ни Вэй Хай, ни наша Манила опорными базами быть не могут. Что уж про Мозампо говорить? Некоторые деятели предлагали сложить яйца в одну корзину – Сасебо. А вы знаете, чем все дела для японцев там закончились… Но я отвлекся. Так как же вам удалось подружиться с великим князем Михаилом?

– Нет, Уинфилд, нет… Здесь вы не правы. Дружбой наши отношения я ни в коем случае не назвал бы… Конечно, Михаил Александрович – человек сердечный, отзывчивый и обаятельный. И по многим его более чем откровенным ответам на мои вопросы, в частности, в последнем большом интервью…

– Это, где «Империя наносит ответный удар»?

– Ну да… Многие, и, как я понимаю, вы тоже, адмирал, сделали по этим его ответам вывод о том, что мы с великим князем сошлись накоротке. Но, к сожалению или же к счастью, это не так. Дистанция в нашем общении всегда чувствовалась и оставалась. Другое дело, что он сам пожелал предельно точно изложить свои взгляды на природу навязанной его стране войны и дать нелицеприятные оценки роли отдельных, конкретных сил, участвовавших в этом конфликте с Россией из-за спины Японии, формально не находясь с Петербургом в состоянии военного противостояния. И выбрал он меня на роль своего рупора в силу объективных обстоятельств, не более того.

Что же до вашего предыдущего вопроса, должен сказать: я абсолютно не сомневаюсь в том, что наши отношения с русскими должны в ближайшие годы быть под пристальным вниманием действительно серьезных и весьма ответственных людей в Вашингтоне. По-моему, взаимные интересы Америки и их страны в потенциале поистине громадны! Тем более что их царь и его правительство не против нормализации отношений. Не зря же Михаил Александрович особо отметил, что их запрет, касающийся деятельности нерезидентов, будет в ближайшее время изменен в положительную для нас сторону.

– Кроме того, из вашего с ним интервью следует, что Романовы и в самом деле считают справедливое решение еврейского вопроса в России делом нескольких ближайших месяцев?

– У меня не было и нет ни малейшего повода усомниться в его честности.

– Хм. Интересно, интересно… – Шлей задумчиво потеребил кончик эспаньолки. – Но посмотрите-ка на створы… Сдается мне, наше подзатянувшееся ожидание заканчивается. «Азов» выходит. Давайте мы условимся: договорим обо всем после окончания парадной суеты… Кстати! Не возражаете, если я представлю вас российскому монарху?

– Благодарю, адмирал! С удовольствием. Отныне я ваш крупный должник.

– Ха! Ведь не расплатитесь, юноша… – Задорно подмигнув удивленному таким расположением заслуженного адмирала к своей скромной персоне Джеку Лондону, Шлей быстрым шагом направился к своим офицерам, прильнувшим к биноклям и монокулярам.

* * *

Во главе растянувшейся почти на весь пролив колонны кораблей русского флота стоял крейсер, на кормовом флагштоке которого гордо реял огромный георгиевский флаг. Крейсер, чье имя было известно всему миру. Крейсер, за кормой у которого осталось больше боевых миль, чем у любого другого русского корабля, участвовавшего в войне с Японией. Крейсер, грот-стеньгу которого украшали 11 боевых георгиевских вымпелов. Стройный четырехтрубный красавец, чей гармоничный, стремительный силуэт не смогла подпортить даже рудневская владивостокская импровизация – баковая и ютовая 35-калиберные восьмидюймовки за массивными щитами, по форме напоминающими те, что прикрывали пушки «Памяти Азова» до его модернизации в Кронштадте.

Корабль, весь облик которого олицетворял сегодняшний триумф военных моряков Российской державы, приковывал к себе взгляды практически всех участников и гостей императорского смотр-парада. Но для одного из них крейсер-герой был также зримым доказательством его личного, персонального триумфа. Человеком этим был вовсе не адмирал Руднев. Больше того, он даже не был русским…

Наблюдая за тем, как среди дымных клочьев отгремевшего салюта царь Николай и его немецкий гость поднимаются по трапу «Варяга», Чарльз Крамп, на чьей верфи и был выстроен крейсер – гордость Российского флота, поднеся к глазам небольшой бинокль, украдкой, чтобы не заметили окружающие, смахнул неожиданно набежавшую слезинку.

Сегодня пришел тот долгожданный день, когда он, семидесятишестилетний, но до сих пор полный сил и азарта правнук некогда с трудом сводившего концы с концами немца-эмигранта, с полным основанием может признаться самому себе, что в многолетней, трудной и рискованной игре он выиграл. И выиграл вчистую! Выиграл, дерзко и авантюрно поставив на «зажиревшую, одряхлевшую кобылу», которую год назад мало кто считал фаворитом развернувшейся морской гонки на Дальнем Востоке. Даже сам принц Генрих Прусский лично убеждал его в бесперспективности работы с русскими.

И вот: «Можете быть уверены, мистер Крамп, что расширение вашего участия в развитии мощностей судостроения и судоремонта на территории Российской империи находит наше полное понимание, сочувствие и согласие. Поэтому нам желательно, чтобы вы приняли посильное участие в сем деле не только здесь, на Дальнем Востоке и на Квантуне. У нас к вам есть первоочередные предложения относительно крупных заводов у Черного моря. С нашей стороны вы получите полную поддержку, государственные гарантии под привлечение заемного капитала, льготы на таможне и налоговые. Наши распоряжения на этот счет уже даны. Прошу вас ознакомиться у господина морского министра подробнее…»

Это было сказано царем при всех! Даже при немцах. При Берте Крупп и всех этих монстриках во фраках из ее окружения. Ну что же. Значит, у мистера Руднева даже в таких вопросах слова не расходятся с делом: «Мы никогда впредь не будем класть все яйца в одну корзину…»

Восемь лет назад многие, даже его собственный сын и будущий наследник дела, отговаривали Чарльза Крампа от борьбы за российский контракт. Слишком холодными были отношения двух стран, слишком серьезными были тогда проблемы его фирмы в Филадельфии. Конкуренты наступали на пятки, а Морское министерство, явно с подачи Теодора Рузвельта и его ближайшего окружения, начинало уделять основное внимание работе с государственными верфями. Или с теми из частников, кто готов был потакать госзаказчику во всем.

Но Крамп уперся: он решительно не желал ни вводить в управление своей компании «пенсионеров» из числа вышедших в тираж, укачавшихся на палубах престарелых выпускников Аннаполиса, ни делить честно заработанную его компанией прибыль с участливо подсказанными ему нужными людьми. В итоге упрямого филадельфийца с лакомыми флотскими заказами стали обходить. Не помогла даже его дружба с Альфредом Мэхеном.

Теперь же все многочисленные страхи и треволнения позади. Как и ужасающая тень извечной российской коррупции, растаявшая как сон, как утренний туман при словах «Государев интерес». Совсем другими красками заиграла огромная, просто титаническая работа, выпавшая ему и тем из его американских соотечественников, кто по его дерзкому предложению рискнул и приехал сюда, во Владивосток, почти год назад.

Многие из них нашли здесь, в России, не только достойный заработок с перспективой, не только новых друзей, но уже и собственный дом, и личное счастье. Да и сам он успел влюбиться в этот красивейший и могучий край, в живущих здесь спокойных и сильных людей, по достоинству оценив безграничный потенциал имперского Дальнего Востока для делового, сноровистого человека. Вполне сносно освоив русский, он и сам раздумывал над тем, чтобы окончательно перебраться в Россию, оставив на сына дела в Филадельфии…

Поудобней облокотившись на широкий поручень, устроившийся на левом крыле командирского мостика «Светланы» пожилой американец мог позволить себе полюбоваться разворачивающимся перед его взором незабываемым зрелищем. Зрелищем, в подготовку которого он внес свой вклад, видимый сейчас всем и каждому невооруженным глазом. Возможно, именно этот его вклад и оказался решающим в наметившемся потеплении отношений между Америкой и Россией, которое сегодня олицетворяет собой прибытие с дружеским визитом отряда кораблей адмирала Шлея…