Читать книгу "Порт-Артур – Иркутск – Тверь: туда и обратно"

Глава 7
Крючок № 10

Иркутск. 14 апреля 1905 года

На заливаемой потоками ливня платформе иркутского вокзала компактной группой теснились изрядно продрогшие на ледяном ветру встречающие государя персоны и офицеры-адъютанты, отчаянно пытающиеся уберечь парадные шинели краевого и городского начальства от весеннего буйства небес. Делалось это посредством огромных черных зонтов. Выходило, правда, не очень, поскольку сплошной зонтиковой крыши не получалось из-за разницы общества и зонтодержателей в росте. В более выигрышном положении были обладательницы шляпок, на усах же и бородах их кавалеров водяных капель от брызг, отраженных краями дамских зонтиков, было вдосталь.

Как только императорский поезд встал, предупрежденные заранее телеграммой лица были препровождены министром двора в вагон-столовую, где был накрыт завтрак. Все же остальные удостоились монаршьей улыбки и приветливого махания руки сквозь вагонное стекло. В связи с погодной аномалией «к народу» самодержец не выходил.

Поскольку время стоянки поезда № 1 было ограничено одним-единственным часом, всех гостей немедленно пригласили к столу, с одной стороны которого расположилась принимающая сторона: в центре – сам Николай, по правую руку от него – барон Фредерикс и прочие высокие армейские чины, а по левую – моряки: Дубасов, Руднев, Ломен и Нилов. Самые почетные места, прямо напротив царя, были отведены для генерал-губернатора Восточной Сибири графа Кутайсова с супругой.

Павел Ипполитович Кутайсов был натурой цельной и фигурой весьма колоритной, как из-за орденского иконостаса, так и вообще на физиономию. С буйною шевелюрой, густой, черной с проседью бородой и бравыми усами, обликом своим граф напоминал слегка постаревшего и погрузневшего Дениса Давыдова из известного художественного фильма советской эпохи и, возможно, именно поэтому сразу вызвал у Петровича некую внутреннюю симпатию. Был он краснолиц, что глаголило скорее о трепетной дружбе с Бахусом, чем о реакции на ветер и холод, кареглаз, орлобров, остер на язык и боек даже в столь примечательной компании. Что, собственно говоря, не удивительно для человека с такой родословной и биографией.

Правнук турчонка, полоненного при взятии генерал-аншефом Паниным крепости Бендеры и ставшего знаменитым фаворитом императора Павла I, внучатный племянник героя Бородинского поля, в молодости поучаствовавший в Крымской войне и почти пять лет проведший в яростных сшибках с горцами, граф был личностью неробкого десятка, да и за словом в карман не лез.

Слово это, как правило, свидетельствовало как о недюжинном уме и эрудиции своего хозяина, так и об органически неотделимом от них крепком армейском юморе. Но разве можно было ждать иного от человека, с шашкой и револьвером прошедшего «кавказские университеты», а после с похвальным усердием исполнявшего обязанности военного агента в Лондоне, шефа жандармов в Русской Польше и нижегородского губернатора?

Кроме Кутайсова и его благоверной Ольги Васильевны, урожденной Дашковой, в юности фрелины императрицы Марии Александровны, к царскому застолью были званы члены Особого комитета по делам Дальнего Востока статс-секретарь Александр Михайлович Безобразов и Владимир Михайлович Вонлярлярский, а также представители городского бомонда. В число последних входили иркутский губернатор Моллериус, вице-губернатор Мишин, полицмейстер Никольский, начальник губернского жандармского управления полковник Левицкий и городской голова Гаряев. С женами.

Поскольку адмиралу Рудневу, повинуясь монаршьей воле, приходилось уже третий раз за месяц проезжать Иркутск, в большинстве своем совсем незнакомыми для него эти господа и дамы не были. Чего нельзя было сказать о двух колоритных личностях, мужчинах средних лет, сразу привлекших к себе внимание и которых он видел впервые.

По поводу одного из них память подсказку дала, но вот относительно второго, оказавшегося на дальнем от Руднева краю стола, статного, круглолицего и розовощекого, рассматривавшего царя и свитских с каким-то по-детски наивным и добрым взглядом светло-голубых глаз, ничего вразумительного на своем «харде» он не обнаружил. Однако тот момент, что присутствие этого господина явно не было приятным для генерал-губернатора, а в особенности для полицмейстера и жандарма, от Петровича не укрылся.

«С первым незнакомцем, даю девяносто девять против одного, все понятно: Дмитрий Иванович Менделеев. Но кто же его спутник, несомненно, приглашенный сюда самим Николаем? И почему от него корежит наших мундирных хозяев? Особенно косой взгляд полицмейстера красноречив… Ну, очень интересно. Тем более человек-то неординарный, раз уж прибыл вместе с самим главным ученым империи…»

Между тем после взаимных приветствий, поклонов-реверансов и провозглашенной Кутайсовым ритуальной здравицы государю императору, давшей гостям желанный шанс согреться, означенный император без промедления взял ведение застолья в свои руки. Прежде всего Николай с обворожительной улыбкой поблагодарил присутствующих дам за всемерную поддержку мужьям, в трудную для державы годину всецело отдающим себя многотрудной государевой службе. А также за их благотворительные дела в Иркутске и крае, пообещав свое финансовое участие в некоторых таких начинаниях, в первую очередь касающихся дела широкодоступного образования и просвещения.

Затем, извинившись за вынужденно короткое общение, вызванное имевшим место в Маньчжурии происшествием, царь особо остановился на важности соблюдения порядка и законности во время предстоящей демобилизационной кампании в армии и на флоте. Генерал-губернатору им была обещана действенная помощь армейского командования, которому поручено разместить в крупных городах по дистанции Великого Сибирского пути гвардейские гарнизоны.

Выслушав прочувствованные слова благодарности местного начальства, Николай поднял новую тему, обратившись к Кутайсову и Безобразову персонально. Им было объявлено, что адмирал Руднев с несколькими офицерами должен остаться в Иркутске, дабы встретить и сопроводить до Санкт-Петербурга статс-секретаря германского Морведа и его спутников, которые прибудут в столицу Восточной Сибири через два дня проездом из Циндао. Но остающееся до этого время Всеволоду Федоровичу и его подчиненным предстоит провести не праздно, им надлежит пообщаться с самыми успешными представителями краевых и городских деловых кругов: с купцами, заводчиками, золотопромышленниками, с владельцами и организаторами пароходных перевозок по сибирским рекам и Байкалу.

Интерес к ним у моряков сугубо деловой, поскольку адмирал Дубасов рассматривает Иркутск как индустриальный тыл Тихоокеанского флота и предполагает размещать здесь некоторые заказы Морского министерства. Причем не только по линии снабжения, но и по фабричному изготовлению узлов и машин, вплоть до маломерных судов.

В связи с этим важным обстоятельством самодержец попросил генерал-губернатора и чиновников ОКДВ не просто считать на это время Всеволода Федоровича и его сослуживцев своими дорогими гостями, но и оказывать им всяческое содействие в выполнении возложенного на них морским министром поручения.

– Ваше величество! Это огромная честь и радость для нас! Не извольте сомневаться: наши славные моряки исполнят наказ многоуважаемого Федора Васильевича в самом наилучшем виде! Но и на наше хлебосольное сибирское гостеприимство граф Руднев и его офицеры в обиде не останутся. – Кутайсов азартно воззрился на Петровича, после чего, браво встопорщив роскошные усы и вскинув правую бровь, заговорщически подмигнул Безобразову: – Не дадите соврать, а, любезный Александр Михайлович?

«Как-то уж очень по-ноздревски радостно он на меня зыркнул. Не было бы нам зело худо при тех конкретных формах гостеприимства, на которые явно намекает душка Павел Ипполитович и через все круги которого двоим господам экс-кавалергардам, без сомнения, пришлось в свое время пройти. Вон как глазенки-то зажглись у него! Боец с Ивашкою Хмельницким бывалый, по всему судя, причем не в гвардейско-кавалерийском шампанском стиле, а в самом что ни на есть ассамблейном, от Петра Алексеевича, что навсегда запомнился нижегородцам по ярмарочным чудачествам Кутайсова в бытность графа тамошним губернатором. Ох, бедная ты бедная, разнесчастная моя печень…»

Облаченный в безупречный светло-коричневый фрак с накрахмаленной манишкой и Владимирским крестиком в петлице, Безобразов, в чей адрес прозвучал вопрос Кутайсова, с бакалом шампанского в руке и таинственной улыбкой Джоконды, блуждающей на губах, энергично поднялся со своего места.

Одарив бархатно-шальным взглядом окружающих и с полупоклоном испросив у государя дозволения, статс-секретарь громко и пафосно провозгласил многословную здравицу. Краткий пересказ ее сводился к следующему: «Так, поднимем же бокалы за наших героев! За наших красавцев-моряков, чья стойкость и мужество отныне легендарны для всех не только на море, но и на суше. Не только в российских столицах, да во всяких европейских и американских заграницах, но и в нашей азиатской медвежьей глухомани!..»

Чем дольше, внутренне распаляясь, Александр Михайлович говорил, а говорил он звонким и прекрасно поставленным голосом, эмоционально, с яркой жестикуляцией, чуть покачиваясь на носках в такт своей речи, тем вернее Петрович приближался к ответу на навязчивый вопрос: «Кого же, черт возьми, этот велеречивый франт, наглый авантюрист и, несомненно, проходимец самой высшей пробы так мне напоминает? Кого же?.. Кого?..»

И вдруг, как молния, озарила мысль: «Блин!!! Дык вылитый же Олег Даль. “Земля Санникова”, Крестовский! Ну, да!.. “Евгений Крестовский не нуждается в отдыхе, если Крестовский запел, то запел на две недели, в крайнем случае – на три!.. А когда Крестовский, господа, попал в плен к туркам, для них наступили черные дни. Он им закатил концерт на константинопольской мечети и спел иноверцам «Боже, царя храни»! Тысячи неверных добровольно приняли православие, и Осман-паша относил меня на руках, чтобы сдать под расписку на русскую эскадру. Мусульманские женщины, рыдая в экстазе, срывали с себя чадру и махали мне вслед. Но когда я вступил на палубу родного броненосца, я впервые не смог петь, я обнял мачту, как любимую женщину…” Ну, и все такое прочее. Вот такие типажи здесь подобрались…

Ну-с, граф Петрович, а ты, похоже, попал… – Вымученно улыбнувшись и поднимая в ответ фужер, он поймал себя на мысли: – Как бы не пришлось завтра поутру с кем-нибудь стреляться…»

Ответный тост Руднева, обещавший стать скучной, серой банальностью в сравнении с удостоившимся явного одобрения собравшихся высокопарным спичем Безобразова, так и не состоялся. В дверях внезапно возник дежурный флигель-адъютант, передавший государю бланк только что полученной телеграммы. Прочитав ее, Николай на мгновение задумался, после чего с улыбкой обвел взглядом притихшее, заинтригованное общество:

– Господа и дамы, у меня есть для всех нас две новости. И что радует, обе они хорошие! Во-первых, доктора сочли здоровье Степана Осиповича Макарова достаточно восстановившимся, чтобы разрешить ему возвращение в Санкт-Петербург. Так что все наши треволнения по поводу его выздоровления наконец-то позади. А во-вторых, он прибудет сюда, в Иркутск, уже завтра, во второй половине дня. Так что у вас, дорогие мои сибиряки, появляется уникальная возможность одновременно воздать должное как триумфатору Шантунга, так и герою Токио!

Все складывается как нельзя лучше еще и благодаря присутствию здесь нашего дорогого Дмитрия Ивановича, – царь с полупоклоном и многозначительной улыбкой обратился к Менделееву. – Надеюсь, местное общество по моей просьбе проследит за окончательным примирением наших самых выдающихся адмирала и ученого…

Кстати, господа и дамы, я искренне рад приветствовать многоуважаемых Дмитрия Ивановича и Александра Михайловича Сибирякова как членов Томского университета!

«А! Так вот это кто! Сам Сибиряков… Выдающийся меценат, исследователь, фанат Сибири и наших Северов. Почетный житель Иркутска, а с недавних пор здешняя персона нон грата. Человек, не только потративший личные миллионы на благоустройство своей Родины, но и дерзнувший несколько лет назад публично высказаться за введение начал самоуправления в сибирских губерниях, за что и был подвергнут местечковому остракизму. Понятна тогда реакция генерал-губернатора с его цепными псами на явление опального купца. Но посмотрим, какой сюрприз подготовил нам государь. Просто так, что ли, он вытащил сюда Сибирякова на пару с самим Менделеевым!»

Выслушав слова благодарности, Николай с улыбкой заметил:

– Ну, это томичи, господа, выразили вам свою признательность и уважение в меру их возможностей. Мне же надо поблагодарить вас за доклад по перспективам хозяйственного развития Сибири, Дальнего Востока и Златороссии. Я дочитал и обдумал его уже в пути. Замечу, что сам подход – принцип комплексного развития – одобряю полностью. Это ваше путешествие по городам Сибири подтверждает выводы представленного доклада? Может быть, что-то считаете нужным в нем подправить?

– Нет, государь. Наоборот, мы получили дополнительные подтверждения верности предложенных вашему величеству идей и путей их реализации, о чем в ближайшее время подготовим отдельную обстоятельную записку.

– Прекрасно. А сегодня, по совокупности ваших праведных трудов, позвольте мне поздравить вас, Дмитрий Иванович, и вас, Александр Михайлович, кавалерами ордена Святой Анны второй степени. Кроме того, перед вами, Александр Михайлович, я должен извиниться за то, что хотя некоторые ваши идеи пятилетней давности вызвали не вполне справедливую реакцию в столице и губернских управлениях, правда-то была ваша.

Теперь ясно: вы опередили свое время. Тем важнее для меня, для нас, загладить в отношении вас общественную несправедливость. Скажите, Александр Михайлович, если я попрошу вас подготовить положение о деятельности институтов земского самоуправления во всем нашем Зауралье, вы не откажете? МВД и местному начальству я поручу оказать вам полное содействие.

– С радостью и глубокой благодарностью за доверие, ваше величество! Конечно же возьмусь!

– Вот и чудесно. Значит, договорились. Да, кстати… Мне на днях доложили, что у вашего брата возникли проблемы со здоровьем жены и дочери. Серьезные. Это правда?

– К сожалению, ваше величество. Поэтому он переехал с семьей в Батум. Чахотка…

– Ясно. Я немедленно телеграфирую господину Банщикову в Институт крови. Вы же завтра прямо с утра свяжитесь с ним, пожалуйста. Надеюсь, Михаил Лаврентьевич и его коллеги смогут кое-что предпринять, чтобы избежать беды.

А сегодня, Дмитрий Иванович и Александр Михайлович, помогите, пожалуйста, Всеволоду Федоровичу в определении приоритетов индустриального развития Иркутска. И, по мере возможности, Красноярска. Это дело для нас важное и приоритетное. Время медвежьей глухомани для крупнейших городов на Ангаре и Енисее закончилось. Пора нашей Сибири перестать быть только кладовой России, она должна стать ее кузницей!

Вам надо в самое ближайшее время определиться с промышленными площадками и совладельцами-дольщиками будущих порохового, снарядного и инструментально-станочного заводов. Участие в этих государственно-частных предприятиях, ориентированных на выпуск оборонной продукции, – дело весьма ответственное. Я лично рассмотрю каждую кандидатуру, а не только морской министр и председатель правительства.

Эти заводы получат стабильные заказы от Морского ведомства на долгие годы, поэтому оборудование для них мы готовы закупить заграничное, на две трети за счет казны. Время не терпит. От местных участников дела: в первую очередь – земля, здания, котельные, электросиловые. И люди. А главное: готовность к долгой, трудной, зато почетной работе. На откуп же все целиком никто не получит. Скоренько нажиться и сбежать не выйдет. Даже думать об этом не советую. Курочка по зернышку клюет, так в Сибири говорят?

На первую пору часть инженеров и мастеров, конечно, нам придется прислать сюда с действующих предприятий. Значит, нужно готовить жилье для них. И, конечно, должны быть созданы все условия для обучения местных работников. Имейте в виду, что ваши новые заводы сами лет через пять должны стать донорами производственного персонала для будущих предприятий в Чите, Верхнеудинске, Хабаровске, Харбине, Дальнем.

Причем, прошу вас учесть особенно, господа, – теперь император обращался ко всем собравшимся сибирякам, – никаких национальных предпочтений при приеме на работу и в обучении не надо допускать. Все: и русские, и буряты, и евреи, и поляки, и даже китайцы, живущие в городе Иркутске и окрестностях, старожилы и люди вновь приехавшие, – все они равноправные подданные империи. Прошу, не забывайте об этом. Единственное преимущество – для демобилизованных. С аттестацией их полкового или экипажного командования об участии в боевых действиях во время китайского похода или японской кампании.

В конечном итоге Владивосток, Дальний и, возможно, еще один порт в Корее – это наш российский тихоокеанский фасад. Города-порты, парадные ворота. Но именно здесь, в Восточной Сибири, должен быть выстроен экономический становой хребет большой азиатской политики Российской империи. Победоносное выяснение отношений с зарвавшимися самураями мы должны воспринять не только как старт переселенческой программы с задачей освоения обширных целинных земель в сельскохозяйственном плане, но и как сигнал к началу индустриализации всего этого огромного края. Индустриализации! Запомните это слово!

Чтобы всем избежать разных толкований наших планов, я распоряжусь отпечатать отдельной книгой программу освоения Сибири и Дальнего Востока на ближайшие двадцать лет, которую тщательно продумали и подготовили для нас господа Менделеев с Сибиряковым. Для всеобщего понимания и руководства к действию. С моим личным к ней напутственным предисловием.

* * *

– Ну-с, дорогие господа флотские, милости просим на нашу иркутскую землю! Хлеб да соль будут ожидать вас сегодня у нас с Ольгой Васильевной. Господа комитетские, уважаемые Дмитрий Иванович и Александр Михайлович, вас также непременно просим. Но сперва поспешим к обедне в собор. Как говаривал наш доброй памяти Ермолов: доброе дело русскому человеку надобно всегда начинать с молитвы. – Генерал-губернатор Кутайсов взял бразды правления в свои руки в тот же миг, как поворот пути скрыл от провожающих вагонное окно и стоящего за ним государя. – По поводу вещичек своих не беспокойтесь. Вас разместят в «Гранд-отеле». Сейчас их туда отвезут, все будет в лучшем виде, не подмочат… Ну что, по тарантасам?

«Что прозвучало словно команда “По коням!”. Таки красава ты, господин главный начальник края. А, кстати, интересно, почему, прослужив свои лучшие годы в кавалерии, эполеты полного генерала Кутайсов получил от инфантерии, пехотные? Надо бы разузнать…»

– Любезный граф Всеволод Федорович, вас я попрошу сюда! Вы ведь не откажетесь составить компанию нам с супругой? – тоном, исключающим возражения, бодро топая по присыпанным снежной кашей роскошным лужам к ожидающим их крытым экипажам, спросил Кутайсов. – Моя дорогая Ольга Васильевна очень хочет поближе познакомиться с героем Чемульпинского дела, прямо извелась вся и меня уже порядком задергала.

– Опять у вас, мой милый Павел Ипполитович, чуть что, так женщина виновата? – с обворожительной улыбкой бывалой светской львицы и лукавой хитринкой в глазах изучая Руднева, ответствовала супругу генерал-губернаторша.

– На правду обижаться не должно, да и грешно-с. Не так ли, душа моя?

– Ой, так вся правда мужская, она только в одном: чтобы на своем настоять. Или вы не согласны со мной, любезный Всеволод Федорович? Простите мне мою нескромность, что без представления супруга к вам дерзаю обратиться, но вдруг в вашем лице найду хоть какую-то защиту от домашнего диктаторства и тирании?..

Так, за легкой пикировкой и шутками, они добрались до кареты. А когда дверца ее наконец захлопнулась, оставив потоки дождя, снежную шугу и пронизывающий ветер за бортом, Петрович поймал себя на мысли, что категорически не испытывает никакого дискомфорта в обществе Кутайсова и его жены. Практически никогда не обманывавшее его первое впечатление уверяло, что перед ним сейчас сидят хорошие, душевные люди, вдобавок давно и искренне привязанные друг к другу…

* * *

Вместе с дробным перестуком копыт по трехдюймовому дощатому настилу остался за спиной поскрипывающий напряженными цепями мертвых якорей Николаевский понтонный мост, установленный на штатное летнее место четыре дня назад. Позади, рассерженная искусственной преградой, шумит и несет вниз по течению мелкий ледяной окол своенравная, бурная Ангара. Сверху тянется из непроглядных туч мрачный креп дождя, а справа, за туманами, едва видны покрытые редколесьем острова, спасшие тысячи жизней во время огненного шторма четверть века назад…

Наконец цокот подков сменяется красноречивым хлюпающим чавканьем. И вот он перед ним, Иркутск 1905 года. Губернский город. Здесь все как обычно, как везде в России: в сырость – грязь, в сушь – пыль… Двухэтажный, каменно-деревянный. Мощным клином вдающийся в крутой речной изгиб. С возвышающейся над всем и вся величественной русско-византийской громадой собора во имя Казанской иконы Богоматери. С недотаявшими сугробами по углам дворов и канавами. С широченными улицами – опыт Великого пожара не забыт, – из-за проливного дождя представляющими собой грязную, взбитую колесами и копытами бурую жижу. Дерево и камень под ногами – только иногда, на тротуарах вдоль стен домов побогаче, учреждений, магазинов или церквей. На брусчатые мостовые, как в Москвах-Петербургах да в Варшавах-Одессах, он пока не заработал, как и на рельсовую конку, не то что на электрический трамвай…

«Так, значит, дадим столице Восточной Сибири такую возможность? Дадим!..»

* * *

Комитетчики, вполне ожидаемо, приступили к окучиванию Руднева перед самым окончанием обеда у генерал-губернатора. Причем сделано это было, судя по всему, не без одобрения самого Кутайсова, который с многозначительно-сахарной улыбкой предложил желающим пройти «покурить и поближе познакомиться» в свой малый кабинет.

«Нет, не гоголевский персонаж, конечно. На пяток левелов повыше. Но то, что любезный Павел Ипполитович однозначно в доле, можно не сомневаться. Только чему удивляться? Пусть мундирец и пехотный, но, как я только что узнал, полного генерала он за службу в Варшаве получил, будучи там главным жандармом. Зато душа и образ мыслей у него пожизненно кавалерийские. Тут корпорация-с: шпороносец шпороносца видит издалека и глаз не выклюет. Ладно, посмотрим, как и на чем нас шляхта покупать будет…»

Шутки шуточками, но на сколько конкретно правит бал в высших сферах империи гвардейское кавалерийское офицерство, служащее ныне и уже отставное, Петрович начал понимать только сегодня, во многом благодаря человеку, чьи цинизм, самоуверенность и кастовый снобизм причудливым образом органично сочетались с ловким, дерзким умом и деловой хваткой. Человеку, о самом существовании которого он попросту не знал до «залета» в прошлое на сто двенадцать лет. Вернее, с подачи историков-беллетристов он проходил в памяти по статье «Безобразовская шайка», в некой безлико-хищной массовке.

Почему Петровичу сразу показалось, что первым номером в связке «Безобразов – Вонлярлярский» идет именно потомок знатного «смоленского полонянина», перешедшего на цареву службу после возвращения многострадального города под русский скипетр Алексеем Михайловичем, он так и не понял: не раз выручавшая интуиция не подвела и сегодня. Однако факт: реальным мозгом и главным генератором идей этой парочки в плане бизнеса оказался вовсе не Безобразов, а Владимир Михайлович Вонлярлярский…

* * *

Прежде чем продолжить рассказ «Об удивительных приключениях и встречах графа Р. в губернском городе И.», нам стоит сделать небольшое отступление и повнимательнее рассмотреть группирующуюся вокруг царской семьи верхушку госэлиты Российской империи. «Свиты, высшие светы и сферы», чье более современное определение «ближний круг первого лица», в принципе, не меняет сути явления, это относительно узкая группа особо приближенных, доверенных персон, тактильно связанная с сюзереном, исполняющая его личные указания и обслуживающая его человеческие интересы. А также, в той или иной мере, способная влиять на принимаемые им решения.

Во времена двух последних царствований этот обособленный мирок состоял из нескольких укрупненных страт, но прежде всего нужно дать краткую характеристику двум ее важнейшим составляющим, широкими мазками, для общего понимания типов личностей, с которыми Рудневу предстоит иметь дело. При этом высшее гражданское чиновничество по самих господ министров включительно можно оставить в стороне, поскольку при всей кажущейся всесильности даже таких знаковых фигур, как, например, Витте, Коковцов, Плеве, Столыпин и Победоносцев, «шпаки», по большому счету, были всего лишь исполнителями высшей воли государя. А через него и вышеозначенного ближнего круга, прежде всего многочисленной царствующей фамилии и «дружины ея», касты гвардейского офицерства, выходцы из которого стабильно заполняли большинство высших постов государственных и территориальных администраторов.

Что, на самом деле, не удивительно: фактически, Россия была военной империей. Строительство ее именно как военной державы было неизбежным следствием стратегии выживания единого государства в географических и геополитических реалиях, от которых наша страна объективно не могла уйти ни тогда, ни ныне. Но, в отличие от сегодняшнего дня, в начале ХХ века поле выбора персоналий для высших госпостов ограничивалось сословным, средневековым механизмом, в критический момент истории искусственно тормозившим эффективность и конкурентоспособность государственной машины.

От «дружины» ближе всего стояли к царю представители кавалергардов, кирасир и конногвардейцев. Используя аналоги из феодальной эпохи, офицеры тяжелой рыцарской конницы. «Кавалеры», «латные кавалеристы», избранные в «царский полк» сливки поместного дворянства. Чтобы уяснить это, достаточно знать, что министрами Двора, а это де-факто главный пост в министерской иерархии, в последние три десятилетия существования империи были граф Воронцов-Дашков и барон Фредерикс, чьи цветущие годы прошли на службе в гвардейской тяжелой кавалерии.

Пара ярких штрихов к портрету, или о том, почему именно сливки и избранные. Юному корнету для выхода в полк гвардейских кавалергардов, конногвардейцев или кирасир из славного своим цуком Николаевского училища необходимо было: во-первых, получить одобрение своей кандидатуры полковым Офицерским собранием, а во-вторых, за личный счет представить двух строевых коней, соответствующих общему полковому экстерьеру. По аналогии для дня сегодняшнего – подогнать новые «мерс» и «бэху» топовых моделей. Кроме того, ему предстояло потратиться на шесть комплектов формы для самого офицера, включая шлемы и кирасы, отделку которых можно смело отнести к области ювелирного искусства, и четыре – конской сбруи с седлами. Отсюда понятно, что такие юноши были не просто золотой молодежью своей эпохи, а золотой молодежью в квадрате – отпрысками знатнейших и богатейших дворянско-помещичьих фамилий.

С учетом того, что последнее столетие правления династии Романовых царями становились люди западноевропейских, преимущественно германских кровей, их приверженности к рыцарской кавалерии удивляться не приходится. Это же генетическое! Латная конница для них – высшая форма государственного служения, главная защита и главный военный аргумент. Нет, вовсе не всесокрушающая артиллерия, не грозная и стойкая русская пехота, не лихие легкие кавалеристы – рубаки-казаки или скопированные с поляков и венгерцев уланы и гусары, не новомодное детище Петра – флот, наконец, а именно тяжелая латная конница – наше все! Но почему? Ведь время уже иное!.. А вот потому что… Так исторически сложилось, короче. Самое место поставить веселый смайлик…

В итоге получалось, что даже офицеры-дворяне, выходцы из всех прочих частей вооруженных сил, в карьерном отношении оказывались в проигрышной позиции перед своими визави, чей жизненный путь начинался под знаменами гвардейских полков тяжелой кавалерии. Ведь именно они пользовались особым доверием и благоволением своих августейших шефов, прекрасно знавших каждого из них лично. Если к этому добавить еще корпоративную круговую поруку, то доминирование в верхах бывалых усачей-шпороносцев вполне объяснимо. Но в конечном счете оно сыграло крайне деструктивную роль в судьбе страны…

Справедливости ради стоит заметить, что ярлык дикого барства ко многим этим офицерам был уже неприменим. Среди них было много людей образованных, талантливых, одаренных, имеющих патриотичный, государственнический взгляд. Но их умственно-психологическая зашоренность и высокомерный снобизм касты избранных, накладывающиеся на постепенную моральную деградацию сфер, как и любого иного закрытого, элитарного сообщества с течением времени, были налицо. Гибель Российской империи – это не столько результат роковых ошибок последнего самодержца, сколько неспособность всей нашей правящей верхушки найти себя в стремительно меняющемся мире и перед лицом грозной необходимости царя поправить. Поэтому Ульянов-Ленин, начертав знаменитое «верхи не могут управлять по-старому», был абсолютно прав…

Ну а правили бал в высшем свете царской России представители многочисленной императорской фамилии. Но при этом необходимо четко разделять семью самого государя и почти весь остальной сонм Романовых, за исключением, пожалуй, брата и сестер царя, великих князей Сергея Александровича и Александра Михайловича, а также Эллы, старшей сестры Аликс, великой княгини Елисаветы Федоровны.

Для такого взгляда на представителей правящего Дома достаточно веских причин. Первая из них связана с подкатившей к моменту восшествия на престол Николая II «Великокняжеской эпидемией». Попросту говоря, к концу XIX века имеющих право на трон великих князей и княжон расплодилось столько, что постоянно сдерживать в узде страсти и амбиции своих фрондирующих родичей неконфликтному и по натуре мягкому царю было едва ли возможно.

Часто там, где его отцу, решительному и суровому по отношению к строптивости родственников, обычно хватало одного грубого окрика или удара по столу кулаком, своими тактичными увещеваниями Николай только загонял вспыхивающие семейные конфликты под спуд. Но для того только, чтобы со временем столкнуться с очередными жестокими рецидивами. При этом нужно заметить, что первый пример открытого неповиновения Николаю подала перед всеми остальными Романовыми его же собственная мать! А как еще можно расценивать ее демонстративный отказ принести присягу сыну как новому императору-самодержцу? И он это публичное унижение проглотил. Дальше пошло-поехало…