Читать книгу "Порт-Артур – Иркутск – Тверь: туда и обратно"

Столицу Забайкальского края Читу, со всеми ее казаками, путейцами, ухватистыми господами-золотопромышленниками и прочим разночинным людом в количестве 63 тысяч, императорский поезд миновал затемно. Накануне было решено, что лучше уделить читинцам побольше времени на обратном пути, чем начинать карабкаться на Хинган ночью, а еще в дождь со снегом: погода вновь начала портиться…

До входных стрелок станции Хайлар оставалось еще три-четыре часа ходу, когда решительный стук в дверь возвестил о приходе званого гостя. Дубасов был пунктуален. Ровно девять тридцать. Минута в минуту. Уже с порога выяснилось: прибыл гость не пустым, а с бутылкой прекрасного старого гаванского рома, но не в смысле тут же ее и приговорить за тесное знакомство, а в качестве презента и предложения использовать часть ее содержимого для утренних «адвокатов». У старого морского волка были свои устоявшиеся вкусы. Отказывать было неудобно.

– Ну как, любезный Всеволод Федорович? Оценили мое произведение искусства? – улыбнулся седой как лунь Дубасов. – От североамериканцев воспринял. Иногда даже от янки можно нам что-нибуть дельное поиметь. Кстати, чай всенепременно должен быть черный и очень крепкий. И опыт показывает: в идеале – цейлонский. Любую усталость и сон сие как рукой снимает. Да-с…

– Да, любезный Федор Васильевич, рецептик знатный, должен сказать. Спасибо. Возьму на вооружение. Кстати, источник сего дивного кубинского напитка не подсоветуете?

– Мне принес пару бутылок американский агент в Питере. Как-то я невзначай обмолвился про интерес, а он запомнил… – Дубасов негромко рассмеялся. – Понятливый кавторанг оказался.

– Янки, по большей части, народ смекалистый. Иначе вряд ли так быстро поднялись бы. Под тупых сельских дурачков они только косят, когда им выгодно. А за наводочку – спасибо. Учту. Ну а с чем пожаловали, кроме рома? Давайте уж прямо, без экивоков.

– Прямо, так прямо. Да и то верно, что попусту-то время терять?.. Обдумал я, Всеволод Федорович, вашу идею с продажей за границу наших больших пароходов. Тщательно обдумал. И вот что по сему поводу должен сказать. Во-первых, как мне представляется, вы, выходя к государю с таким предложением, несомненно, все перспективы тщательно просчитали и взвесили. Не так ли?

– Конечно.

– И понимали, значит, что, уменьшая сейчас нашу морскую силу, потенциально на ту же самую величину усиливаете наших возможных противников? Ведь пример, как дважды за эту войну нам господа латиноамериканцы подгадили, первый раз – с «гальюнами», а второй раз – с целой эскадрой, перед глазами у всех.

– Учитывал, безусловно, и эту их пикантную особенность, – улыбнулся Руднев.

– Следовательно, предлагая сие, вы были уверены, что в ближайшие годы новая война нам никоим образом не угрожает. В противном случае, простите, мне пришлось бы подумать зело дурно-с о ваших умственных способностях. Что в свете последних событий есть нелепица несусветная. Вот и гложет меня вопрос: так почему вы столь твердокаменно убеждены, что в ближайшие лет десять нам по-крупному ни с кем не воевать? – Пронзительные светлые глаза-буравчики морского министра буквально впились в лицо Руднева.

– В ближайшие лет десять?.. Нет. Никоим образом не убежден-с…

– Да? Но как же тогда, простите, вас понимать прикажете? – Брови Дубасова медленно ползли вверх, а взгляд выражал полное недоумение.

– Федор Васильевич, вы ведь сами сказали: десять лет. Я же уверен за пять-шесть, не более… Нет у нас с вами десяти лет на реформирование флота. А у государя нет их на все им задуманные государственные реформы. Не дадут их нам господа-англосаксы. Поэтому-то эти пять-шесть годков нам с вами, да и не только нам, предстоит пахать как проклятым, если мы хотим успеть заскочить в последний вагон отходящего поезда. Ибо предчувствие, что десятилетие мира и спокойствия нам судьбой не отпущено, в очередной раз, полагаю, вас не подводит. И в этом я с вами полностью солидарен…

Петрович хорошо помнил, каким внезапным откровением для него, с юношеским максимализмом считавшего, что во время Русско-японской войны и непосредственно перед ней все наши адмиралы и генералы кроме Макарова и Кондратенко были сплошь тупыми, серыми посредственностями, стала журнальная статья о деятельности адмирала Дубасова. Статья о том, как бился умудренный сединами моряк-воин в годы, предшествующие схватке с самураями, за правильную подготовку к ней нашего флота, за грамотную расстановку сил.

Будучи начальником Тихоокеанской эскадры в год занятия Россией Порт-Артура, Федор Васильевич писал непосредственно государю: «Мы вступаем на путь, с которого нет поворота. Не хочу быть пророком, но думаю, это неизбежно вовлечет нас в большие затруднения. Во всяком случае, это может связать наши руки именно в ту минуту, когда явится необходимость предпринять решительный шаг в деле решения Корейского вопроса. И это заставляет меня еще раз опасаться, что мы можем совершенно проиграть это дело… Артур и Талиенван нераздельно связаны между собой, и, чтобы сохранить за Артуром его стратегическое значение, необходимо решиться почти удвоить финансовые затраты, широко распространив их и на Талиенван… Как база для морских сил Порт-Артур совершенно не отвечает требованиям…»

Более того, Дубасов предлагал вообще не занимать Ляодунского полуострова. Он считал, что оптимальным пунктом для базы ТОФа может стать Мозампо на юге Кореи. Вот строки из его телеграфного рапорта на высочайшее имя: «Занятие нами архипелага Коргодо с бухтою и портом Мозампо, только что мною подробно осмотренным, вполне разрешает вопрос стратегического упрочения России на берегах Великого океана. Это даст нам базу, господствующую над сообщением Кореи с Северным Китаем и Японией… Могу вполне их занять и удержать, минировав второстепенные проходы и защищая эскадрой главные…»

При этом решительный начальник эскадры вполне готов был к открытию боевых действий как против японцев, чью реакцию на такой ход русских можно было легко предугадать, так и против англичан, которых он вполне резонно рассматривал в качестве главных стратегических соперников нашей страны.

Жизнь подтвердила правоту Дубасова, ведь именно Мозампо стал центральной позицией в схеме дислокации сил адмирала Того на протяжении всей войны с Россией. Именно оттуда вышел японский Соединенный флот под его флагом к Цусиме, навстречу злосчастной «армаде аргонавтов» Рожественского…

– На чем, простите, базируется ваша уверенность, любезный Всеволод Федорович, что хоть эти-то пять-шесть лет у России и у нас с вами точно есть?

– Слагаемых тут несколько, Федор Васильевич. Каждое из них по отдельности, может быть, не определяет окончательный результат. Но все вместе – иное дело. Вот, сами посмотрите.

Первое. Наша нынешняя победа о многом заставила призадуматься немцев и французов. Аллеманы теперь взирают на сближение с Россией как на дело первейшей важности и готовы за это многое дать. А галлы прикидывают, что они могут окончательно потерять, продолжая заигрывать с Лондоном у нас под носом и за наш счет.

Второе. Британский первый морской лорд адмирал Фишер и друг его король Эдуард, форсируя чрезвычайно затратную гонку морских вооружений этим своим новым линкором, уверены были, да и сегодня так считают, что ни немцы, ни мы в данный момент им в этой сфере не конкуренты, а также что психологический эффект и бухгалтерский расчет заставят Тирпица с Вильгельмом отступиться.

Только, думаю, крупно тут ошиблись «счетоводы» с туманного берега Ла-Манша. Но осознают они это лишь тогда, когда Тирпиц выстроит первую серию своих дредноутов. А когда убедятся, что вызов принят, мир продержится недолго. Только лишь на время, потребное британцам для оперативной подготовки к большой драчке, накачки мальчиков для битья на континенте и сговора с янки на предмет участия в деле и послевоенной дележки…

– Думаете, и американцы встрянут в европейские дрязги? А англичане станут искать союза с ними, зная аппетиты своих молодых «кузенов»? Тем более что янки многое им запомнили и не простили.

– Несомненно встрянут. И старые счеты в долгий ящик отложат. До поры. Ибо германская конкуренция тяготит янки, хоть и в меньшей степени пока, чем британцев, но с каждым годом все больше. И в Вашингтоне понимают, что тенденция эта устойчивая. Время полюбовного раздела рынков заканчивается даже в Китае. И наконец, для чего еще Америка строит столь мощный флот? Не из опасений же испанского реванша?

Третье. Англичане тоже никогда слабоумием не страдали. Им сегодня кровь из носу, но необходимо искать союза с нами против немцев. Ибо без русского «парового катка» на суше проблема с «мэйд ин Джерман» не разрешается в принципе, как кости ни мечи. Если не поползти на поклон к Дяде Сэму, конечно… Сегодня парни в красных рейтузах Шлиффену и его бравым парням в фельдграу – на один зуб. Без наших штыков, нацеленных немцам в спины. И при правильной политике мы вполне сможем потянуть волыну несколько лет.

Помните старую присказку «Ласковый телятя двух маток сосет»? Вот ему-то мы и должны постараться уподобиться. Тем более что наше единомоментное, демонстративное сокращение морских сил будет для бриттов очень сладкой конфеткой. Ведь мы этим им, да и не только им, продемонстрируем свой очевидный отказ от соперничества с Англией на море! А про то, что это наш вынужденный, временный шаг, ни им, ни французам знать нет нужды. Ибо имеется еще один щекотливый для нас вопрос.

К сожалению, нам сегодня чрезвычайно нужны внешние заемные деньги, именно французские и английские, а точнее – ротшильдовские. Именно у них они имеются в интересующих Россию количествах. Нам нужны передовые технологии, а от немцев еще и технические специалисты. Иначе задуманную государем революционную реформацию промышленности и села, хотя бы в существенной части, до большой войны не провести. Не успеем физически. У германцев же свободных финансов явно маловато, все в обороте.

Спрашиваете, дадут ли господа парижские и лондонские банкиры столько денег? А почему нет? Если они видят нашу готовность к дружбе с их клиентурой «против гуннов», наше стремление развивать армию и железные дороги, а не флот. И готовность по самые ноздри, навечно влезть к ним в долговую кабалу. А вот то, что государь наш на самом деле думает на этот счет и что он планирует получить в итоге – не их ума дело.

Четвертое. Хоть это и субъективно, но я лично убежден, что король Эдуард воевать не намерен. Ни с Россией, ни с Германией. Он и с бурами-то, думаю, нашел бы решение без кровищи. Слишком умен и хитер старый лис для этого. И по здоровью он несколько лет еще протянуть должен. Дай Бог, пусть бы он правил Британией подольше. Но вот наследничек его, Жоржи Уэльский, – это другое дело…

И наконец, пятое. Если срастается у нас с немцами, то война европейцев меж собой автоматически становится невозможной. Но, увы, только до тех пор, пока к ней не станут вполне готовы Штаты. Их политикам, промышленникам и военным нужно для этого еще несколько лет. Пять-шесть – это самый минимум. На пару с лордами-пэрами именно они и станут главными зачинщиками мировой бойни, надеясь, если что-то в Европе или Азии вдруг пойдет не так, отсидеться за океанами.

Собственно говоря, процесс уже запущен. Переезд мировой финансовой столицы из Лондона в Нью-Йорк идет полным ходом. И тайный дирижер этой пьесы понятен. Вернее, дирижеры: речь о группе лиц, находящихся в родственных и клановых отношениях.

– Вы имеете в виду тех же господ Ротшильдов и их многочисленную родню?

– Естественно, дорогой Федор Васильевич, естественно. Когда один брат спонсирует Россию, а другой брат и его близкий родич – Японию, как это называется?

– Деловой подход, – горько усмехнулся Дубасов. – У этих…

– Вот именно. Ничего личного, только бизнес. Хороший семейный бизнес. Изрядно потертый жизнью Берти видит этих господ ростовщиков насквозь. Но они ему нужны. По вполне понятным причинам. Только он уверен, что железно контролирует ситуацию и всегда может дать им окорот. С Жоржи им будет гораздо проще. Ведь даже «полковнику» Рузвельту не по силам тягаться в изощренности ума с этими пройдохами. Вот помянете мое слово: когда и если концентрация банковского капитала в САСШ приведет к появлению там чего-то вроде частного Центробанка, до великой бойни останутся считаные месяцы. А повод найдется обязательно.

– Глубоко копаете, Всеволод Федорович. Вам бы в академиях лекции читать… – Нахмурившись, Дубасов невесело покачал головой. – Или на Певческом мосту сидеть, а не у меня в МТК.

– По-моему, все это – вполне очевидные моменты… Но вы, получается, опасаетесь, что нам не удастся сработаться? – улыбнулся Руднев.

– Да нет, господь с вами! Просто мне недавно пришлось с Ламсдорфом пообщаться накоротке. Наш глава дипломатии, как я понял, все в гораздо более радужных тонах видит. И то как будто одним глазом… А когда я ему кое-что подобное вашим опасениям высказывать начал, тут он на меня даже ручками замахал: «Довольно с нас алярмов военных, сейчас самый лучший момент для разрешения всех споров с англичанами, для полюбовного размежевания с ними в Азии, на Востоке и вообще…»

– А про проливы какого он мнения?

– Считает, что теперь продавить турок и англичан на нечто сепаратное, в смысле частичного улучшения для нашего Черноморского флота режима их прохода, он сможет.

– Свежо предание. Значит, перевод нашего Русина в МИД очень кстати будет.

– И я тоже думаю, что кстати. Иначе пустое все это. Англичане так и будут доверчивого Ламсдорфа и дружка его, нашего посла в Лондоне, завтраками кормить… Сейчас у нас головная боль – хоть два эскадренных броненосца назад в Черное море вернуть. А про наш свободный modus operandi в Средиземном море лучше пока не фантазировать. Что тори, что виги, лучше все повесятся на одном суку.

– Кстати, Федор Васильевич, о Средиземке. Вы ведь лично вели операции наших крейсеров там?

– Ну, если не формально, то да, я. Жаль только, что не прямо там, на месте.

– У меня к вам просьба. Не расскажете из первых уст о подробностях той атаки японских истребителей, что фактически привела к свертыванию там всей нашей работы? Документов официальных я пока не видел никаких, слухи и россказни достали уже. Конечно, я готов и до Питера потерпеть, но…

– Эх! Знали бы вы только, как же мне неприятно вспоминать эту историю. Но ваше законное любопытство не уважить не могу. Извольте, Всеволод Федорович. Собственно говоря, почти все активные операции крейсеров, наших и черногорских, проходили до оставления нами Бара. Своим уходом оттуда и выкупом «черногорцев» в казну мы расплатились за проход через Суэц эскадр Безобразова и Чухнина. Конечно, оно того стоило, в этом я никогда не сомневался, ни минуты. Скажу вам даже больше: когда Котторский меморандум был подписан, я лично предложил наши крейсерские силы из Средиземного моря тоже вывести на Восток. Да и «улов» к тому моменту резко оскудел.

На Особом совещании прошла довольно живая дискуссия и умственное брожение, так скажем, и я на своем мнении не настоял. До сих пор себя корю за это. Но Воеводского я дважды предупреждал, что почивать на лаврах им нельзя, что успокоение англичан и все эти Котторские наши с ними договоренности нимало не снимают их озлобления. Значит, будут гадить!

Виданное ли дело: три месяца русские наглецы в их великобританской вотчине словно у себя дома хозяйничают? Что хотят, то и делают. В тридцати пяти милях от маяка Валетты на Юнион Джек покуситься себе позволили! Поставьте себя на место Бересфорда, Кастенса, Баттенберга и всех остальных присных. Что же им с того, что мы всю свою крейсерскую работу в рамках международного права делали? Они, бедные, поди, у себя на Мальте да в Александрии с Гибралтаром желчью только что не давились.

Когда появился план Рожественского и Воеводского, предусматривающий тайную станцию на одном из греческих островов, а официальное нахождение «Иртыша» в Пирее, я всем сразу высказал свое отрицательное мнение на сей счет. Агентура у британцев в Афинах знатная. Шило в мешке не утаить. А на очередной крупный скандал налететь – плевое дело, как пьяному матросику в кабаке шулерам проиграться. Столь искомый повод лорду Бересфорду сами дадим. Да еще и грекам головную боль устроим, но главное – Ольгу Константиновну скомпрометируем.

Но на бумаге все у них выходило лихо и ладно. И государю уж больно понравилось. Командиры в рапортах тоже идею эту поддержали. Ну еще бы! Призовые-то нынешние голову кому не вскружат? По себе, поди, знаете, Всеволод Федорович? Короче говоря, мнение сомневающихся, то есть мое и Ламсдорфа, осталось без последствий.

И вот во второе пришествие к Макиносу, к крейсерским на рандеву, пирейской «дойной коровушки» «Иртыша» вся беда и приключилась. Сейчас ясно, что англичане пронюхали об этом нашем коварстве почти сразу. Кто уж у них там это дело планировал, сами ли японцы по наводке бриттов или совместно, не ведаем, но сыграно было как по нотам. Только наше Сасебское дело и смогло их фурор в Архипелаге затмить…

Пока мы не знаем, откуда именно японцы эти появились. Но я уверен, что с Дальнего Востока Того ни одного вымпела бы не снял. Ну не та у него была там ситуация вашими да Степана Осиповича стараниями. Тем более если речь шла о первоклассных минных судах новейшего типа. Я лично убежден, что пришли они прямиком с верфи мистера Торникрофта. В прошлом году, по информации Бострема, Ройял Нэйви должен был получить больше десятка дестроеров. Отследил же наш лондонский агент точно только шесть штук. Вот и делайте выводы о хваленом британском «нейтралитете». Хотя это пустяк на фоне четырех броненосцев, но с того не легче. Прозевали мы этот вариантец.

Уже доподлинно установлено, что японских истребителей было четыре. Не пять и не семь, что у Воеводского штабные со страху насчитали. Всю четверку потом видели проходящими Суэц и Джибути, где их встречал японский вспомогательный крейсер. Атаковали они нашу стоянку парами, с интервалом в несколько минут, на рассвете. А ведь июль на дворе стоял, самые короткие ночи. Расчет штурманский и командирский выше всяких похвал у самураев. А наши только в девять вечера закончили бункеровку. Понятно, что устали все как черти…

Дальше представьте. Вечер. Море бархатное. Греки местные, как обычно, в духе традиций. Это у нас здесь хлеб-соль. А там… сами знаете. Про гречанок так вообще молчу, совершенно отдельный разговор… – Дубасов впервые с начала своего рассказа улыбнулся чему-то своему. – Одно слово, расслабились наши.

Шли японцы умно, вдоль берега, не прямо с моря. Так что дымов на горизонте никто не видел. Часовые на мысу проспали. И суета началась, когда первая пара истребителей уже вошла в залив и лежала на боевом курсе. Ближайшим к выходу из бухты стоял «Иртыш», «Цетине» – у него за кормой, с верпами заведенными оба. А второй наш крейсер, «Бар», – в самой глубине стоянки, у сколоченного наскоро причала. На берегу батарей оборудовать не успели, хотя я им твердить про это не уставал. Ведь четыре телеграммы дал! Вы представьте только, четыре!..

Сказать, что застали они наше сонное царство врасплох, по-ушаковски, – ничего не сказать. Первые выстрелы с «Бара» сделаны были тогда, когда вторая пара дестроеров уже отстрелялась и мины по нему шли в воде. С «Цетине» вообще ни одного снаряда не выпустили до самого взрыва. С «Иртыша» впопыхах по уходящим японцам пальнули несколько раз. Все без толку, конечно.

Самураи же пустили по ним восемь мин. Из них попало пять. Одна не взорвалась. «Иртыш» получил первую пару. Ему взорвало носовой трюм, а вот вторая мина, что точнехонько по миделю ему ударилась, не сработала. Наутро ее выловили из воды с отломанным боевым отделением. Второй истребитель попал только одной, но ее хватило вполне. На «Цетине» рванул кормовой снарядно-минный погреб. Покровского не нашли, похоже, что тут и убило. Из второй японской пары каждый тоже одной миной попал. Для «Бара» – без шансов, лег на борт в пару минут. Баранов сошел чуть не первым…

Самое же неприятное, что на «Иртыше» запаниковали. Почти вся команда кинулась в воду и поперла на берег. Стоял бы на глубине – конец ему, но повезло, носом сел на четыре метра, и в дно. Не опрокинулся, слава богу. К этому моменту как раз объявился господин Воеводский, прямо из объятий Бахуса и местных гетер прибывший лицезреть догорающие останки своего доблестного флота… Вот такие дела, Всеволод Федорович.

– Да, не веселые. Воеводского и Баранова – под суд?

– Надо, конечно, но пока государь просил повременить. Не простил бы, это он на радостях может. Но служить у меня оба этих ухарца точно не будут… – сверкнул глазами Дубасов из-под насупленных бровей. – Будь бы моя воля… Эх, сколько народу из-за этих косоглазых полегло. Давай, Всеволод Федорович, помянем. Всех наших моряков, в этой войне головушки свои буйные сложивших.

– Давай, Федор Васильевич. – Петрович потянулся за стопками. И подумал: «Слава богу, не знаешь ты, сколько в нашей Русско-японской их погибло».

Расставались с Дубасовым на дружеской ноте. Но точку в подзатянувшейся беседе поставил все-таки министр. У самой двери Федор Васильевич, удерживая руку Руднева в своей, то ли попросил, то ли приказал:

– Но в следующий раз, когда что-нибудь этакое придумаешь, ты уж, Всеволод, будь добр сперва меня в известность поставить. Краснеть, как вчера у государя, мне шибко не хочется. Договорились?

Пришлось соглашаться, куда тут денешься.

* * *

Альфред фон Тирпиц слыл по жизни парнем не робкого десятка. Драчун в школе, не раз и не два сеченный педагогами за свой монолитный характер. Дуэлянт в юности, скрывающий ныне под окладистой бородой парочку памятных шрамов. Просоленный морской волк, в бурные годы своего палубного офицерства ни бога, ни черта, ни девятого вала, ни Летучего Голландца не страшившийся. Сегодня, уже в адмиральских галунах, он готовился к противостоянию с самой Владычицей морей. Причем не только в изощренной кабинетной игре умов с высочайшими ставками, но и в жарком морском бою, на открытом всем ветрам, лиддиту и рваной стали верхнем мостике любого из его линкоров…

Но сейчас он уже минут пять безмолвно сидел, тупо уставившись в несколько строк на подрагивающем перед ним газетном листе. А трепетали «Ведомости Читы» оттого, что мелкой дрожью тряслись вцепившиеся в них адмиральские пальцы…

«Вчера в лондонской “Таймс” были опубликованы сведения о страшном бедствии в Британской Индии, случившемся два дня назад. Землетрясение силою 8,7 балла по шкале Рихтера в течение одного с половиною часа практически раскололо город Кангры на части. Он полностью превращен в руины и пыль. В разверстые трещины земной тверди проваливались не только отдельные дома, но и, по свидетельствам выживших очевидцев, даже две улицы целиком! Погибли не менее 20 тысяч жителей, еще более 30 тысяч лишены крова над головой и любых средств к дальнейшему существованию. Власти в Калькутте опасаются возникновения эпидемии. Вице-король лично отбыл в разбитый город для инспекции и принятия на месте решений о помощи пострадавшим…»

Как Тирпиц сам не раз признавал, русский язык он знал посредственно, в первую очередь имея в виду язык устный. Путаясь в наших падежах, склонениях и суффиксах, он предпочитал не переходить на него в разговорах, но многолетняя работа с различными справочниками и периодикой из Петербурга не могла пройти даром: читал он по-русски вполне сносно, даже бегло, и на протяжении всего нынешнего восточного вояжа регулярно просматривал, что пишут на злобу дня в местных газетах, поэтому смысл сей короткой заметки был ему совершенно ясен.

Человек исключительно рационального, трезвого и холодного ума, он хоть и был персоной увлекающейся и даже в чем-то азартной, но чтобы поверить в мистику, тайные знания о будущем или какую-нибудь подобную вздорную ерунду типа голосов из потустороннего мира, вызова душ умерших или тайных путешествий души собственной по разным временам и землям?

«Нет, увольте! Это же просто дьявольщина какая-то? Если Всеволод намекал на это событие в Индии, то как?.. Каким образом он мог узнать об этом? Боже праведный! Кажется, я начинаю сходить с ума… Я знаю, я уверен, что все медиумы, прорицатели и гадалки – это шарлатаны и проходимцы, дурящие головы доверчивым идиотам, у которых хватает пустого времени их слушать. Но… но это?.. Как это (!) прикажете понимать?»

Первой его импульсивной реакцией было бежать почти через весь поезд, немедленно найти Руднева и потребовать у него объяснений. Но Тирпиц не был бы Тирпицем, если бы быстро и решительно не взял себя в руки.

«Стоп, машина! Зачем сгоряча суматоху устраивать? От спешки в серьезных делах вреда больше, чем пользы. А дело тут, похоже, очень серьезное. Сперва нужно хорошенько обдумать это все, времени у нас достаточно. И тогда уж посидеть с русским адмиралом тет-а-тет. Причем так, чтобы это его совершенно не тяготило. Очевидно же, что после того памятного вечера, или ночи, что вернее, Всеволод нашего общества сторонится.

Оно и понятно. Опасается повторения. И риска вновь предстать перед своим императором в непотребном виде. Или же, наоборот, конфузится и считает себя виноватым в приложении десницы к глазу своего собутыльника. Хотя собутыльник, по правде говоря, был сам во всем виноват. Так что, пока он вращается в обществе русского самодержца, лучше его не дергать и не пытаться выводить на откровенность. Вот когда отгремят марши, фанфары и сапоги по брусчаткам, а свежий ветер унесет за горизонт дымы от корабельных салютов, тогда, ближе к завершению этого турне, и придумаем, как его разговорить.

Как любят приговаривать наши радушные хозяева? Утро вечера мудренее? И очень верно говорят, кстати. Пора ложиться спать. Ибо завтра предстоит знаменательный день. Завтра мы вновь встречаемся с Великим океаном».

* * *

В то время как ошарашенный индийской вводной Альфред фон Тирпиц намеревался отойти ко сну в надежде, что отдых освежит голову, человек, ставший причиной его треволнений, о теплой постельке и не помышлял. Петрович был всецело поглощен приватной беседой с парой замечательно интересных собеседников. Причем, что ему было уже вполне понятно, парой они были не только в количественном выражении, но и в смысле человеческом…

Пригласив через посредство верного Чибисова на чашечку вечернего чая инженера Луцкого, Петрович не ожидал, что тот пожалует к нему не один, а в компании с юной улыбчивой девушкой, возможно, чуть крепковатой в кости и взгляде для соответствия эпитету «грациозно-утонченная». В ней не было ни ветреной кокетливости, ни робости, характерных для поры первого цветения. Миловидная, улыбчивая, статная особа с идеально уложенной высокой прической, облаченная в темно-зеленое, подобранное с безупречным вкусом вечернее платье, сидящая напротив него рядом с Луцким, поразила Руднева не своим колье с изумрудами. За цену которого, пожалуй, можно было бы приобрести весь их поезд. Поразила она безупречным тактом манер, совершенно взрослой, сдержанной доброжелательностью и четкой, выверенной глубиной суждений.

«А у Круппов-то подросла весьма достойная наследница. Как там? Спортсменка, комсомолка и просто красавица?»

В плане достойной наследницы, тут Петрович был прав. Хуже с определением «по Гайдаю». С первыми двумя позициями – объективный минус, а вот про «просто красавицу»… Пожалуй, данный вердикт выглядел слабовато. Да и с шебутной Варлей тут не было ничего общего. Вообще.

Берта Фридриховна Крупп была очень (!) умной. В плане остроты ее интеллекта и способности почти мгновенно принимать логически безупречные решения она, скорее, была внучкой своего великого деда Альфреда, чем дочерью авантюрного, увлекающегося папаши. Эта девушка знала себе цену, никому не позволяла собою помыкать и относилась к той породе людей, которые, вне зависимости от их пола, если уж кого решили, то… обязательно. Ну, вы поняли, полагаю, о чем это… Короче, нашему инженерному гению Луцкому повезло… Главное только, чтобы не как тому пуделю-мальчику, на которого положила глаз девочка из породы бультерьеров…

Петрович не был бы Петровичем, если бы удержался и не задал вертевшийся на языке с первого глотка чая вопрос:

– А все-таки, молодые люди, простите меня за нескромность, но очень хочется узнать, а давно ли вы знакомы? Тут разное говорят, но…

– Ну и пусть себе говорят, ваше сиятельство… – Берта, нимало не смущаясь, демонстративно положила ладошку поверх руки Луцкого. – Мы с милым Борисом Григорьевичем знакомы уже больше трех лет. И пусть все встречи наши были мимолетны, а общение очень кратко, здесь, в России, сложилось уже то, чему было суждено случиться ранее.

– Вот даже как? И об этом три года никто светских сплетен не запустил?

– А никто повода и не давал, Всеволод Федорович. Мы лишь трижды виделись. Мельком. Но в сердце я стрелу получил еще при первом знакомстве. В тот день я прибыл в Киль в числе приглашенных на торжественное мероприятие по случаю запуска обновленной верфи, которая отныне должна была носить наименование «Фридрих Крупп Германиаверфь». В кулуарах я предложил покойному отцу милой Берты использовать мои двигатели для нескольких подводных миноносцев, их должен был строить на экспорт инженер Эквилей. Герр Фридрих был заинтересован моими идеями, и позже, в отеле, мы практически ударили по рукам. Тогда-то мне и выпало счастье познакомиться с очаровательной юной дочерью главы концерна. К сожалению, после его скоропостижной кончины господин Эквилей и большинство директората концерна сделали иной выбор в части двигательной установки для своих подводных лодок…

– Чем и предопределили наш от них отказ, – завершил мысль Руднев за Луцкого. – Хотя, по правде сказать, кораблики эти мне лично сразу доверия не внушили. В целом, своей концепцией. Что Лабеф, что Эквилей пока еще не создали надежного подводного корабля. И думаю, что не скоро еще создадут. Но, извините, я отвлекся… Так, и как же ваш сердечный роман?

– Ну, что вы, ваше сиятельство, какой там роман! Борис несколько раз приезжал в Эссен, рассчитывая переубедить наших инженеров и директорат по поводу его двигателей, но все было бесполезно. Хотя, как мне кажется, он понимал, что тот отказ уже окончательный… Не так ли, – милый?

– Конечно, душа моя. Просто я искал возможность хоть разок еще взглянуть в эти прекрасные глаза…

– Так, молодежь! Хватит про любовь, довольно смущать пожилого адмирала, насмотритесь еще друг на друга… И все-таки, милая Берта, как я понимаю, вы пришли ко мне не просто за компанию с Борисом Григорьевичем испить чайку с коньяком и поглазеть на этого «русского Нельсóна», как выражается ваш кайзер?