Читать книгу "Порт-Артур – Иркутск – Тверь: туда и обратно"

На самом деле государь по отношению к нему был не только доброжелателен, но и дальновиден. И не только соизволил закрыть глаза на мелкие художества новоявленного адмирала, но и благосклонно дозволил Петровичу на будущее применять его сверхзнания при определении облика кораблей новейших типов и их вооружения. Причем Николай заверил его, что руководство МТК он рассматривает для Руднева как начальный этап внедрения в центральный аппарат Морведа. А с созданием Главной инспекции кораблестроения ему предстоит возглавить весь кораблестроительный «куст», что не зазорно для полного адмирала. Однако…

Однако на этом и все, собственно. Ни о какой свободе выбирать себе начальство, ни о каком праве ломать сложившиеся ведомственные структуры или определять принципы морской политики державы речи не шло. На самый крайний случай – право секретного личного даклада. А теперь: будьте-ка добры, милостивый государь Всеволод Федорович, служить! В качестве важного, но все же винтика в системе. В системе, настоятельно нуждающейся в реформировании, но существующей и функционирующей. В той самой, которая в нашем времени «пролюбила военно-морским способом» русско-японскую свару. В той, которая, сумела выдать к мировой войне дредноуты с броней, поражаемой всеми линкорами противника на любых мыслимых боевых дистанциях. В той, которая в итоге своей достославной деятельности явила миру товарищей Дыбенко, Железнякова, Ульянцева, Ефимова, Полухина, Раскольникова, Шерстобитова, Маркина, Полупанова, Белышева, Ховрина и прочих «революционных клёшников».

Хотя эти персоны порождены не только Морведом, и их непримиримая классовая ненависть не может рассматриваться единственной характеристикой для этих моряков. За показным революционным щегольством и плотоядной жестокостью стояли и храбость, и талант, и недюженный ум, и здоровое человеческое честолюбие, наконец. Разве их вина в том, что социальные лифты подогнали для них только большевики?

Взявшись за оружие, они прекрасно осознавали, что лифты эти не собирается им предоставить сословно-бюрократическая система царизма. Как понимали они и то, что от буржуазии его тоже не дождаться: Саввы Морозовы, честно радеющие о судьбах своих рабочих, растворились в массе «эффективных собственников» в гомеопатической дозе. Сегодня итоговый вердикт истории известен. Господа власть предержащие и владельцы «заводов-дворцов-пароходов» могут сами писать на себя жалобы…

Возможно ли им, даже убедив в своей правоте царя, отвратить страну от ужасов революционного братоубийства, от дикого, противоестественного истребления друг другом ее собственных граждан? При наличии демагогствующей, зажравшейся, не желающей что-то менять «элите» общества? Гарантий никаких.

Но раз уж решили попереть против течения в одной лодке, значит, решили. Осталось только упереться и грести что есть сил. Каждому на своем месте, своим веслом. Понимая, что если сдаст один, пропадут все. Твое место в команде, и задачи теперь ясны: служить державе, разгребая завалы в Морведе. Значит, полный вперед!

И не на что обижаться, Петрович. Джек Фишер не обижается, хотя его ситуация не сильно проще. Только будь добр без фальстартов. Фильтруй базары и держи свой язык и правдорубствующий характер в узде, хотя бы первое время. Поскольку начинать служить тебе предстоит под Дубасовым, стареющим и оттого зело злющим. А опосредованно – под генерал-адмиралом, царевым дядюшкой Алексеем Александровичем, которому хватило ума не вляпаться в авантюру «Великих» Володьки с Николашей и тихо повиниться перед племянником за индюшиное бурчание и суматошное хлопанье крыльями в начале войны. И это – вторая «досадная мелочь». Которая и не мелочь вовсе.

Теперь ВК АА вновь при делах и намерен лично, в силу своего разумения, рулить процессом «укрепления имперской морской мощи в союзе с дружественной Францией». И еще, надо думать, он имеет вполне определенные резоны для сведения счетов с неким наглецом и вольнодумцем Рудневым, а заодно и с его шпионом в Зимнем, пройдохой Банщиковым. Ведь это из-за крамольных писулек первого и амурной ловкости второго он поругался с Ники и едва не просидел в парижской «ссылке» до победы над Японией, что дало бы повод кое-кому трещать о том, что победа на море досталась флоту не благодаря его многолетним, титаническим усилиям, а вопреки.

Но мало того. Не только его императорское высочество лично, но и основная масса смотрящей ему в десны лампасоносной братии, харчующейся под Шпицем, считает тебя, Петрович, много на себя взявшим выскочкой и везунчиком. Тем паче, что по столице упорно ползут слухи о том, что царь намерен «с пристрастием» выяснить, кто конкретно повинен в первых неудачах нашего флота, из-за которых усмирение самураев затянулось на год с лишним и потребовало немалой крови. По салонам и гостиным шепчутся о том, что подогреваются такие настроения монарха в первую очередь тобой и комфлотом.

Это Макаров тебя ценит и уважает, причем не только за то, что ты доказал свою стойкость в сражениях и здравость в суждениях, но и потому еще, что ЗНАЕТ. Это кое-кто из боевых адмиралов-дальневосточников готов встать под твой флаг по первому зову, поскольку верит в тебя как удачливого флотоводца. Это прошедшие с тобой огонь и воду молодые орлы боготворят своего Руднева-Владивостокского, боевого отца-командира, храбреца, победителя. И они весело, не особо задумываясь, порвут за тебя в хлам любого.

Но скоро там, в сиятельной столице Российской империи, тебя встретят озабоченные лишь собственным величием да гешефтами паркетные шаркуны, стукачи и гении распила, уверенные в своем нерушимом праве повелевать, решать и карать. И будешь ты господам «завсегдатаям» Готского альманаха со всей твоей реформаторской гиперактивностью, как блоха под хвостом и бельмо на глазу в одном флаконе. На каждого царю жалиться не побежишь. И это – третья «досадная мелочь», стоящая первых двух.

А чтобы тебе не думалось, что вся эта «райская» жизнь наступит только дней через десять, уже сегодня, прямо здесь, в Иркутске, тебя с царского поезда передадут на белы руки Безобразова и Вонлярлярского, ярких представителей столичного высшего света и заправил в Особом комитете по делам Дальнего Востока. В их обществе тебе предстоит дожидаться литерного из Артура, на котором едут Тирпиц и его офицеры.

Да-да! В компании с теми самыми отцами-основателями «Безобразовской клики», которые вместе с Плеве подсидели ротшильдовского агента и хитроумного комбинатора Сергея Юльевича Витте. И которых царь (по твоему, кстати, и Вадиковому наущению) в первый же месяц войны упек сюда, в столицу Сибири, наводить порядок с логистикой и снабжением армии и флота на театре боевых действий.

Излишне говорить, что иначе, как вопиющую несправедливость и опалу, они такую царскую волю не расценили. Хорошо хоть, что у Николая был формальный повод: монарх мог себе позволить на ком-то сорвать злость за внезапное японское нападение. И хочется надеяться, что в этой ситуации рука Петровича была не особо видна.

Но в Сибири эти господа, как сие ни удивительно, развернули бурную деятельность и с поставленными перед ними задачами вполне справились. Транссиб катил исправно в обе стороны с июля 1904-го, а интенданты после пары-тройки показательных расстрелов резво перестроились. Какие Безобразов и К^о применяли к ним дополнительные ноу-хау, Петрович не ведал. Однако про то, что сапоги и шинели у наших солдатиков за неделю боев в Маньчжурии в лохмотья не превращались, знал.

Тем не менее вместе с лучезарной улыбкой Николая неожиданно свалившаяся на Петровича перспектива тесного общения с этой парочкой отставных кавалергардов стала крайней «мелочью», вносящей лютый дискомфорт в его мировосприятие.

Оставалось благодарить судьбу за то, что компанию им не составит затребованный к генерал-адмиралу его карманный человек в означеном комитете, новоиспеченный вице-адмирал Абаза. Четыре дня назад он отбыл из Иркутска: Алексею Александровичу срочно потребовались помощники для работы над Программой нового кораблестроения, которую Госсовет потребовал для утверждения Закона о флоте…

Вообще-то причины нетерпежа «дяди Алеши» были объяснимы: впереди светила контрибуция с поверженных самураев, и сам он, то есть его флот, просто обязан первым получить свой заслуженный кусок жирного пирога. Нужно быстренько решать, на каких французских верфях выгоднее, причем во всех отношениях, заказать головные корабли для серий новых броненосцев и крейсеров. Тем паче что как прототипы и «Демократия», и «Реннан», недавно показанные ему галлами, весьма достойно смотрятся…

Рассказ Нилова о том, что его императорское высочество вознамерился самолично курировать процесс верстки Программы с привлечением таких маститых авторитетов, как Авелан, Рожественский, Скрыдлов, Бирилев и Кутейников-старший, вызвал у Петровича жесточайший рвотный рефлекс. Еще бы! Ведь во Владивостоке они со Скворцовым, Шлезингером и Шоттом давно обговорили базовые принципы, которые необходимо положить в основу облика кораблей основных классов будущей программы, а также объемы, сроки и стоимость необходимой для постройки таких судов модернизации верфей. Понятно, что обо этом ни сам Алексей Александрович, ни вся его «могучая кучка» слыхом не слыхивали и видом не видывали. Реакцию этих деятелей на амбициозную инициативу снизу представить было не трудно.

Осознание неизбежности грядущей яростной драчки на высшем министерском уровне оптимизма не добавляло и стало очередной по списку неприятной «мелочью». Но не последней. На фоне медленно переходящего в хронику состояния полного разгрома и запустения на личном фронте…

Нет, не то чтобы женский вопрос, или, вернее, его временное отсутствие, сильно угнетало. Напряжение последнего полугодия войны было таким, что на дела амурные времени практически не оставалось.

Во Владивостоке с этим было попроще. Но и там с наездами в заведение некой мадам Жу-Жу пришлось завязать практически сразу после тонкого намека на толстое обстоятельство, которым удостоил его наместник Алексеев. Евгений Иванович, выходя с церковной службы, как будто между прочим шепнул Рудневу на ушко о том, что «грешки вполне понятные и простительные в отношении невенчанного, бездетного мичмана или лейтенанта в исполнении адмирала, командующего эскадрою, могут быть видимы его подчиненными совсем в ином свете».

Шила в мешке не утаишь, а рисковать осложнением отношений с начальством ему категорически не хотелось, поэтому возникшая на ровном месте проблема разрешилась следующим образом: выбранная им особа, смешливая и непосредственная полтавская дивчина по имени Оксана, была выкуплена у хозяйки и переведена в разряд формально свободных дам «а-ля мадемуазель Шанель». С заселением в отдельный фешенебельный номер той же гостиницы, где между походами обитал сам Руднев. В итоге и политес удавалось лучше блюсти, и душевное напряжение от все туже и туже затягивавшей «спирали войны» по мере необходимости снимать. Да и домашними котлетками себя любимого иногда баловать…

Но всему хорошему в жизни, увы, приходит конец. А то, что у этой романтической истории век долгим быть не может, Петрович понимал. Его владивостокские крейсера готовились к встрече эскадры Чухнина и прорыву в Порт-Артур. О скором возвращении можно было забыть, впереди у Тихоокеанского флота явственно маячило генеральное сражение с вполне возможным летальным исходом лично для него. Да и обременять расцветающую молодую женщину ожиданием его возвращения и надеждой на нечто большее в отношениях он не мог, ибо знал, что секс, любовь и жизнь семейная не есть суть одно и то же. А совпадение всех трех начал в одном отнюдь не непреложное правило человеческого бытия.

Ко всему прочему, еще и разница в возрасте: двадцать пять лет почти, без малого. Вменяемый мужчина в самом расцвете сил должен отдавать себе отчет в том, что это очевидный перебор, грозящий ему в не столь отдаленном будущем массой «веселых» последствий. Для окружающих – без кавычек…

За два дня до ухода владивостокской эскадры в море он посадил Оксану на поезд, одев и обув пассию с иголочки, а также снабдив кругленькой суммой на покупку дома в родной Малороссии. Заботу по доставке VIP-пассажирки в Полтаву он поручил одному из своих доверенных офицеров, с оказией выезжающему в столицу. Получив на прощание и в благодарность за все горячий поцелуй и восхищенный взгляд уже не заплаканных прелестных карих глаз, Петрович понял, что авантюрная бестия Окса дальше пойдет по своей новой жизни бойко и широко. Зря, что ли, целыми днями в его отсутствие штудировала французский и немецкий?..

Когда огни хвостового вагона ее курьерского скрылись за поворотом, Петрович не спеша завершил «дела с берегом» и к ночи, погрузив пару своих чемоданов в ландо, отбыл к ожидавшему его у адмиральской пристани катеру с «Варяга». На сердце тихонько, как мышонок в углу их опустевшей спальни, скреблась грусть.

«Дай-то Бог тебе счастья…»

Обдумывая имеющие место быть проблемы и проблемки, Петрович не заметил, как провалился в сон, из которого его вывел негромкий, но решительный стук в дверь.

– Ваше высокопревосходительство, разрешите побеспокоить?

– Да входи, входи уже, Николай Готлибович. И говорил ведь тебе: без «дительств»…

– Извините, Всеволод Федорович, но в коридоре меня могли услышать.

– Согласен, прости ворчуна, это я спросонок туплю. Ну-с, с чем пожаловал?

– Как вы велели предупредить, докладываю: до Иркутска нам остается часа два ходу. И еще: наш спаситель, казачий сотник, вчера вечером пришел в себя.

– Слава богу! Но почему сразу не доложили, как я просил? И почему сотник?

– Вы уже ко сну отошли, и мы с Гревеницем, подумали, что…

– Подумали они. Ясно… Государь знает?

– Естественно. Он вечером к нему заходил, и наш лихой подхорунжий стал сотником.

– А Руднев проспал, значит? Ну, молодцы. Орелики инициативные! Ругаться на вас – никакого здоровья не хватит. А ведь заставляете…

– Всеволод Федорович, простите Христа ради. Но никуда он от вас не сбежит…

– Николай Готлибович, милый мой, ну сколько раз мне вам и всей банде повторять: приказания должны выполняться, даже если они облечены старшим по званию в форму просьбы. Вы ведь всех моих резонов не знаете, не так ли?

Ладно, утренний фитиль короткий, добрая весть – это хорошо. А теперь пакуйте-ка быстренько чемоданы. Все четверо. Вы, Гревениц, Костенко и Хлодовский остаетесь вместе со мной в Иркутске ожидать германцев. Таково решение государя. Тирпиц прибудет не один, а с весьма интересной компанией, так что мне может понадобиться ваша поддержка на флангах. Вопросов нет? Все понятно, надеюсь?

– Так точно, понятно, Всеволод Федорович!

– Пока все. Через час двадцать всем быть у меня. Будут вам кое-какие инструкции.

– Слушаюсь! Разрешите идти?

– Ступай уже. Мне тоже собраться надо. Вестового пока не зови, сперва я сам со всем разберусь. Или опять носки с очками искать по багажу час буду. Да! Не забудьте, что послезавтра – срок сдачи ваших «записок». – Руднев хитровато прищурился, смерив каперанга Рейна оценивающим взглядом. – По моим прикидкам, наши подопечные немцы в Иркутск прикатить еще не успеют, и время у нас должно быть. Посмотрим, что вы там мне понапридумывали, господа младореформаторы.

* * *

Петрович понимал, что среди молодых, талантливых офицеров подспудно назревает недовольство архаичной системой управления флотом и бессистемным, непродуманным наполнением его корабельным составом в сочетании с «экономией по Верховскому». Их тяготили прелести вооруженного резерва и многомесячное зимнее прозябание команд в береговых казармах экипажей, отучающее матросов от плаваний.

Но острее всего золотопогонную молодежь волновали проблемы комплектования, обучения и продвижения по службе личного состава. И прежде всего офицерского, чей профессиональный и служебный рост был втиснут в прокрустово ложе пресловутого морского ценза.

О глубокой порочности этого печально известного детища адмирала Шестакова он знал еще по книгам из прежней жизни. Пагубными для флота в этой системе были и постоянные перетасовки командного состава, и то, что отбывшие цензовые «морские месяцы» офицеры практически гарантированно получали очередное звание и повышение по службе. «Выплавать ценз», пусть стоя на якорях под манящим соблазнами берегом, а не служить с полной самоотдачей, рвением и азартом, преодолевая шторма и туманы по макаровскому принципу «в море – дома», стало уделом значительной части выпускников Морского корпуса. Выше головы не прыгнешь. Всяк сверчок знай свой шесток…

Буднично, постепенно отравленные формализмом карьерной гарантированности, привыкшие к «каюткомпанейской чехарде» офицеры годами добросовестно убивавали в себе переставшие быть «двигателем служебного роста» инициативу и творчество. И… исправно, в ожидаемый срок получали под командование корабли, отряды и эскадры.

Конечно, даже в таких условиях наш флот взращивал звезды первой величины. Но и адмиралы-подвижники – Лихачев, Макаров, Дубасов, Чухнин – не имели реальных шансов на реформирование системы, в которой все устраивало ее августейшего шефа генерал-адмирала и сплотившийся вокруг него бомонд военно-морской бюрократии.

Горьким апофеозом эпохи ценза, а точнее военно-морского застоя и уравниловки, стал приказ генерал-адъютанта Рожественского перед Цусимским сражением: «Следовать за головным. В случае выхода оного из строя эскадру ведет следующий мателот…»

В этих строчках выплеснулся наружу весь его ужас от осознания флотоводческих качеств большинства подчиненных ему адмиралов и командиров. На случай собственной гибели на флагмане, представлявшейся Зиновию Петровичу неизбежной, единственный шанс для вверенной ему эскадры хоть частью судов пробиться во Владивосток ее далеко не бездарный командующий видел лишь в терпении и упорстве быков, тупо прущих друг за другом под кувалду забойщика на скотобойне. Возможно, в надежде на то, что тот в конце концов просто устанет ею махать?

Но разве не выдержал 28 июля «Цесаревич» во главе эскадры почти весь бой? А ведь первыми номерами в колонне Второй Тихоокеанской шли четыре его практически однотипных младших собрата. Увы! «Грязная» пикринка от доктора Симосе, решимость японцев идти до конца, доведенная до автоматизма выучка их артиллеристов и перегруз наших кораблей, как строительный, так и угольный, поставили роковой крест на надеждах злополучного адмирала. И на жизнях пяти с лишним тысяч наших моряков…

Однако одно дело – читать о вскрытых Цусимской катастрофой пороках морведа или рассуждать о них как о неком отвлеченном предмете, и совсем другое – столкнуться со всем этим воочию, лично испытав на себе и узрев на примерах окружающих.

Безусловно, военное время внесло свои коррективы. Руднев с Балком тоже приняли посильное участие в изменении ситуации к лучшему: при деятельной помощи великого князя Михаила они добились от царя – его брата – своевременных решений, позволивших храбрым и толковым молодым офицерам получать ответственные посты в действующем флоте по их делам, а не по накопленным «цензомесяцам».

Только вот какая штука: война-то уже закончилась. Причем завершилась она вполне счастливо и победоносно для русского флота, как бы подтверждая на практике то, что устоявшиеся к ее началу порядки вполне себя оправдали…

Конечно же, это было не так! И победу удалось вырвать у японцев не благодаря, а вопреки всей постановке нашего морского дела «по Алексею Александровичу». Поэтому отдельные «заплатки» вроде грядущего пересмотра положения о Морском цензе с учетом создания действующего флота, находящегося в круглогодичной кампании, или введения системы боевых готовностей не устранят структурного кризиса архаичного механизма управления ВМФ и морским строительством. Тут нужен уже не косметический ремонт, а капитальная модернизация: грядущая эпоха дредноутов требовала кардинальных перемен. И, слава богу, складывалось впечатление, что Николай понял и прочувствовал это.

Одобренное царем реформирование морведа обещало не стать опереточным. Во всяком случае, идея урезать функции Морского министерства и ГМШ в связи с созданием под Макарова должности командующего действующим флотом и формированием его штаба (ГШДФ) с прямым подчинением Степану Осиповичу командующих флотов и флотилий нашла у императора полное понимание. Как и назревшее переименование должности управляющего министерством в морского министра, чем удалось подсластить пилюлю для Дубасова, дувшегося из-за грядущей потери части полномочий.

С учетом согласия Николая на создание третьей ветви управления военно-морским строительством (прямо не подчиненного ни Дубасову, ни Макарову) МГШ – Морского Генерального штаба, мозга ВМФ, решающего задачи стратегического планирования, можно было считать итоговую триединую конструкцию завершенной. А вдобавок – рациональной, устойчивой и передовой. Подобные к этому времени сумели создать лишь в Германии и Японии, где все три их столпа подчинялись лично императорам. Но…

Но рыба, как известно, гниет с головы. Увы, предложение отправить на покой «дядю Алексея» с поста главноуправляющего флотом и Морским ведомством, ликвидировав эту великокняжескую синекуру в принципе, натолкнулось на решительный отказ: «Таковой шаг представляется несвоевременным. Сейчас нас не поймут. Возможно, позже».

Поэтому что и как там пойдет дальше, после того как генерал-адмирал выскажет Николаю «авторитетное» мнение относительно предлагаемых новаций в его ведомстве, Петрович не знал. Твердых заверений или гарантий самодержца по срокам реформы Морведа он тоже не получил, хотя поначалу и тешил себя надеждами на этот счет.

При нынешнем раскладе его стартовая позиция во главе МТК не давала возможности режиссировать процесс без личного влияния на первое лицо, принимающее решения. Пока де-юре таковым оставался Алексей Александрович. Посвящать его в главную тайну империи царь не собирался. Следовательно, без страха ошибки, «Семь пудов» можно было рассматривать в роли главного тормоза морских реформ. Если не вовсе мертвого якоря. И, значит, Петровичу придется продавливать любой критически важный вопрос через голову генерал-адмирала, то есть подключать – Николая.

Во что это все может вылиться, причем очень и очень скоро, он прекрасно понимал. Перспективка рисовалась кислая, откровенно говоря. Вот она, российская специфика. Но разве кто-то обещал, что будет легко? Взялся за гуж? Так, полезай в короб…

Еще до прибытия с государем и свитскими на Дальний Восток Руднев собрал у себя в купе-салоне четверых офицеров из числа тех молодых орлов, которых прочил в ближайшие помощники: Хлодовского, Гревеница, Рейна и Костенко. И задал мудреную задачку: каждому надлежало написать по рефератику, страниц в десять-двенадцать, на тему «Вероятные причины поражения России в войне с Японией на море».

Внимательно поизучав восемь с удивлением воззрившихся на него глаз, Петрович добродушно осведомился о том, все ли собравшиеся хорошо помнят слова великого князя Михаила о том, что войну эту мы выиграли исключительно благодаря заступничеству Богородицы и Николая-Угодника, сказанные им в марте на общем сборе у Адмиральской пристани во Владике?

Уяснив, что после такого вступления мысли подчиненных завертелись в правильном направлении, он конкретизировал их задачи. Хлодовскому предстояло с пристрастием разобрать организационные аспекты неготовности флота к войне, включая материальное обеспечение и логистику. Рейну – проработать проблемы по части минно-торпедного оружия и тактике его боевого применения. Гревеницу – сделать то же самое, но только по артиллерийской части. Костенко – разобраться с типами кораблей основных классов, их качествами и техническими характеристиками, вооружением, а также с количественным соотношением в действующем флоте на театре войны, учитывая при этом потребные мощности судоремонта и системы базирования, естественно…

Надо сказать, что для вступительного мини-экзамена в задуманный Петровичем кружок по интересам, который он учинил будущим ближайшим помощникам, у него были веские – основания. Подобное неформальное объединение жаждавших реформ на флоте молодых офицеров в известной ему истории возникло стихийно. Тон в нем задавали Римский-Корсаков, Колчак, Щеглов, Кедров, Шрейбер, Подгурский, Пилкин и Беренс. Во многом благодаря их упорству и принципиальности в нашей истории был создан Морской Генеральный штаб, где была отработана тактика и важные технические аспекты минно-артиллерийской обороны столицы, портов Финского и Рижского заливов, был обобщен опыт минувшей войны и предложена концепция русского линкора-дредноута, а также суперэсминца с батареей многотрубных торпедных – аппаратов.

Однако история показала, что далеко не все предложения кружковцев оказались стопроцентными попаданиями, поэтому Петрович и вознамерился эту «коллективную пьянку» возглавить лично. Бьющую через край энергию талантливых представителей молодого офицерства нужно было где-то направить, где-то уберечь от напрасной траты времени на разработку тупиковых идей, а где-то и защитить от неизбежного недовольства инстинктивно страшащихся «сквозняка перемен» старцев из-под Шпица.

Победа принесла с собой для русского флота не только плюсы, но и скрытые до поры до времени или уже вполне очевидные минусы. Вроде «семипудового» генерал-адмирала, оставшегося на хозяйстве вкупе с паноптикумом его блюдолизов из Адмиралтейств-совета. Образно выражаясь, наш флот и Петрович вместе с ним вступали в неизвестные воды, а его память хранила подсказки лишь по постцусимским реалиям.

Но плюсов было гораздо больше. И главный из них, уже нашедший свое отражение в записной книжке Петровича на страничках с перечнем предполагаемых кружковцев, – это сохраненные жизни русских моряков. Ведь среди сотен офицеров, не переживших реальную Русско-японскую войну или умерших от ран вскоре после ее окончания, были светлейшие умы, великие таланты и подлинные подвижники военно-морского дела.

Кто знает, если бы в нашей истории при взрыве «Петропавловска» уцелел Мякишев, то, возможно, и вся линия развития русского линкора пошла бы совсем иным путем? Если бы пережил Цусиму Политовский, то наш флот мог бы получить достаточные мощности по судоремонту. Не погибни на «Бородино» Александр Густавович Витте, то не пришлось бы целых семь лет мучиться над реорганизацией управления флотом. Не потеряй Россия Моласа, Бухвостова, Бэра, Трусова, Гирса, Егорьева, Игнациуса, Лебедева, Македонского, Васильева, Семенова, насколько длиннее была бы «скамейка запасных» у Адмиралтейства к мировой войне! Даже не говоря про титаническую фигуру Макарова…

Причем кадровые потери флота были не только прямыми. Ведь никто не подбивал статистику по разуверившимся и душевно надломленным, по отчаявшимся и спившимся, по потерявшим перспективу, бросившим все ушедшим и уехавшим. По тем, кто покинул службу, не выдержав позорных упреков и насмешек. По оставшимся, но опустившимся или озлобившимся, тем, кто прямо или косвенно давал поводы к ропоту в матросской среде, к тому бунтарскому брожению, которое привело в итоге не только к чудовищной, омерзительной резне офицеров в Кронштадте и Гельсингфорсе, но и к краху государства. Памятуя об этом, Петрович вознамерился задействовать лучшие молодые умы флота не только на ниве «тротило-заклепочного прогресса».

В нашей истории Порт-Артурская страда и Цусимский разгром, сократив почти на две трети корабельный состав флота, позволили тем самым сохранить узкокастовую среду офицерского корпуса. Нескольких десятков юных мичманов в год вполне хватало для поддержания его дееспособности и сословной чистоты: все они были стопроцентными дворянами, и при этом три четверти из них являлись сыновьями морских офицеров.

Даже вынужденное введение в кают-компанию инженер-механиков не особо размыло мирок кастовых традиций палубного офицерства. А традиции эти, ставившие господ-офицеров, белую кость, несоизмеримо выше в их собственном миропонимании над кубричными «митюхами», граничили с понятиями крепостничества.

Конечно, грядущая эпоха дредноутов, плавучих фабрик с тысячными экипажами, с их челядью из десятков крейсеров и сотен эсминцев естественным образом приведет к дефициту урожденных «благородий» и силой неизбежности размоет сословный состав кают-компаний. Вот только драгоценное время для установления взаимоуважительных отношений между ютом и баком может быть фатально упущено. Если многотысячная матросская масса силой инерции коллективной памяти, подкрепляемой отдельными неизбежными эксцессами, будет воспринимать офицеров как кровопийц или драконов, до катастрофы рукой подать.

Спасение Петрович видел, во-первых, в допуске в Морской корпус выходцев из недворянских сословий. Конечно, при соблюдении определенных условий, (например, детей погибших в боях унтер-офицеров и даже нижних чинов при достаточно серьезных вступительных испытаниях, главным из которых должно было стать собеседование).

Во-вторых, в системной практике экзаменации на классный чин для унтер-офицеров и кондукторов, прошедших войну, награжденных Знаком отличия Георгиевского ордена и имеющих соответствующие аттестации от их непосредственного командования и ИССП.

В-третьих, в значительном увеличении процента офицеров, закончивших Академию или классы для специалистов. Таковых должно было быть не меньше половины от общего числа, а не один из десяти, как имело место в данный момент. И во время этой учебы всем им необходимо прочитать курсы политэкономии и обществоведения.

Кроме того, Петрович упорно думал мысль о введении на кораблях 1-го и 2-го рангов должности помощника командира по учебно-воспитательной работе. Как ни крути, но «пастырь Божий и комиссар – это сила»! Да и подходит для дела борьбы за матросские сердца и души такая спарка лучше, чем один только пастырь, особенно если вспомнить американскую аналогию про доброе слово и револьвер…

А так как «один в поле – не шибко воин», он хотел в лице членов его молодежной банды получить деятельных сторонников этих, кое для кого пока крамольных, идей.

* * *

Удивляясь самому себе, Семен с каким-то отрешенным спокойствием воспринимал суету вокруг его скромной персоны, которую почувствовал, окончательно придя в себя во время перевязки. Возможно, причиной тому была страшная слабость, сковавшая все тело, и тупая, ноющая боль, будто тяжестью конского копыта вдавившая в матрац правую половину груди? Или же последняя, будто подводящая черту перед провалом в темноту мысль, что, молнией сверкнув, взорвавлась в мозгу в тот момент, когда откуда-то справа затарахтел, хлестанул как нагайкой второй «гочкис»: «Не успел ты, Сема. Конец…»