Читать книгу "Порт-Артур – Иркутск – Тверь: туда и обратно"

Каждому третьему молодому великому князю хотелось жениться по любви. Что, естественно, грозило неравнородным браком, великосветским скандалом в масштабах всей венценосной европейской знати и позором русского царствующего Дома. Каждой второй великокняжеской ветви Романовых, особенно Владимировичам и Николаевичам, по мере рождения у Николая II и Александры очередных дочерей представлялось, что «Аликс не способна дать России наследника» и «надо неправильную семью поменять на правильную». На семью кого-то из сыновей Николая Николаевича-старшего или Владимира Александровича. Их-то жены «мальчика непременно родят».

Все эти мерзкие шушуканья и перешептывания по углам великосветских салонов, попритихшие было с появлением на свет цесаревича, тотчас же превратились в злобное змеиное шипение, как только в узких кругах прозвучало страшное слово «гемофилия». Наименее кровожадной была идея подкинуть Николаю всемирный перечень государей и их жен, коих мужья по разным поводам в свое время упекли в монастыри…

Так стоит ли удивляться тому, что в нашей истории Александра Федоровна, задолго до возникновения «распутинщины», уже на дух не переносила большинство романовской семейки? Трусость, обман и предательство родни окружили их с Николаем не в 1917 году, а намного раньше.

Один лишь пример Николая Николаевича-младшего, будущего творца катастрофы русской армии в первые месяцы Великой войны, человека, в чью воинскую доблесть и личную храбрость царь наивно верил, чего стоит! Вместо принятия в 1905 году высших полномочий военного диктатора-усмирителя Николаша с револьвером в руке заставил своего растерянного племянника отречься от основ самодержавия: принять диктат бунтовщиков и согласиться на созыв законотворческой Думы без внятного избирательного ценза при выборах ее депутатов.

И пусть историки пишут, что его склонный к неврастеническим истерикам дядюшка, дескать, лишь угрожал самоубийством. Кто знает, что могло бы случиться, прояви Ники непреклонную волю, которой так ждала от него в критические моменты жена, а вместе с ней, урожденной немецкой принцессой, и вся вменяемая, более чем стомиллионная Россия? На кого в таком случае мог быть направлен ствол великокняжеского нагана?..

При всем при этом каждому первому из глав четырех великокняжеских ветвей представлялось, что содержание его семейства от казны маловато, а посему тот род войск, шефом которого он по праву рождения состоит на высшей, но безответственной по существующему законодательству должности генерала-инспектора, есть его персональное поле для кормления. Так же по-хозяйски вел себя по отношению к флоту и формально бездетный, но любвеобильный генерал-адмирал Алексей Александрович. Возможно, лишь чуть более вызывающе и эпатажно.

Демонстративное, наглое крысятничанье из казны посредством заказов кораблей и гаубиц «системы Кшесинской» у узкого круга инофирм, удовлетворяющих стандартам великокняжеского финансового сервиса, или нормальной логикой не объяснимая, десятками лет тянувшаяся зависимость всей русской кавалерии от монополизма частных задонских коннозаводчиков вызывали презрительную ухмылку западных журналистов. И форменно бесили русское офицерство, как и все прочее образованное сообщество, критически роняя в его глазах как престиж власти в целом, так и самого царя в частности. А ведь известно, что в России от неуважения к самодержцу наиболее активных слоев народа до цареубийства дорожка не очень и длинная…

Вот такими жизненными установками и повадками, в самом первом приближении, обладало то высшее общество, государственная элита, среди которой Рудневу предстояло вращаться как генерал-адъютанту государя императора, герою минувшей войны и лицу, облеченному ответственностью за строительство современного флота. И как, с некоторых пор, графу и просто весьма состоятельному человеку.

И все бы ничего – ведь наивным и доверчивым простачком Петрович не был, – вот только с какими восхитительными типажами ему предстоит иметь дело, он до недавнего времени еще до конца не осознал. Как было сказано, товарищ был мореманом, посему хитросплетения интриг и интересов камарильи, перманентно дерущейся за влияние на царя, а точнее, за собственный кусок затронной власти, его не интересовали в принципе. А страсти там кипели порой нешуточные, взять, к примеру, «дружеское соперничество» богатейших помещичьих семейств – Юсуповых и Воронцовых-Дашковых…

Увы, до недавних пор его познания на эту тему исчерпывались воспоминаниями о фильме «Агония» по мотивам романа Пикуля, где кто-то из князей Юсуповых, то ли по жизни слегка чокнутый, то ли чуточку голубой, участвовал в убийстве Распутина. И, положа руку на сердце, он сам себе признавался, что к вступительным экзаменам в такой «университет» не готов совершенно. – Однако время тянуть первый билет неумолимо приближалось…

* * *

Когда все трое устроились в покрытых натуральными мехами кожаных креслах вокруг курительного столика, двумя ножками стоявшего на краю огромной медвежьей шкуры с оскалившейся огромной головой – шедевром таксидермии, – дорабатывавшей свой век прикаминным ковриком, на несколько мгновений установилась тишина. Визави графа Руднева со знанием дела выбирали себе сигары, а он их обоих внимательно рассматривал, готовясь к неизбежной интеллектуальной схватке. Как говорится, «Ave, Caesar, morituri te salutant!»[3]3
   Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!


[Закрыть]

Увы, куча его знаний из будущего была сейчас абсолютно бесполезна, ибо про жизнь и повадки рядовых членов русского высшего света Петрович на самом-то деле не знал ни черта! Они его попросту никогда не интересовали. Поэтому единственной играющей стратегией в данной ситуации для него было как можно меньше говорить и побольше слушать. А еще периодически таинственно и многозначительно улыбаться. Трехорловые эполеты и ореол воинской славы должны, по идее, помочь сойти за умного. Но сначала хорошо бы врезать им по больному месту, конечно, если повод дадут…

– Вы разве не курите, ваше сиятельство?

– Бросил во время войны. Было чем взбодрится и без сигар, Александр Михайлович. И, пожалуйста, господа, прошу вас, давайте без чинов и титулов. Мы уже вполне знакомы, так что будьте проще, и люди к вам потянутся, как говорится… – Руднев улыбнулся самой обворожительной своей улыбкой, примерно такой, на какую однажды купился кэптен Белли, командир «Тэлбота». – Договорились?

– Примите искреннюю благодарность за столь великодушное и дружеское расположение к нашим скромным персонам…

– Хм… Да, полноте, любезный Александр Михайлович, про скромность-то мне говорить… – В только что доброжелательном, теплом взгляде адмирала внезапно блеснула хищная искорка, мгновенно полыхнувшая огнем холодной ярости. – Тут воюешь-воюешь, полтора года почти людей в парусину шьешь да за борт с баластиной на ногах спускаешь, а почему? За что? И кому благодаря, спрашивается? Чьей такой персональной… скромности?.. Не угодно ли вам, господа, будет узнать скромное мнение русского флота по сим… малозначительным вопросам, а?

Эта кровь – итог «виртуозности» нашей дальневосточной политики и ангельской «умеренности» коммерческих интересов в корейско-маньчжурских делах. Или думаете, господа, что на флоте и в армии не идут разговоры о том, что некие скромные персоны в неком Особом комитете, убедив в своей правоте государя, неуемной рьяностью своею и торопливостью всю эту бойню спровоцировали? Причем в тот именно момент, когда ни флот, ни армия наши к войне не были готовы…

Да-с, именно так… Что же не испугались, Александр Михайлович, самураи «одной мимики» нашей, о чем вы государю вещали? Когда бы удалось изловчиться, да протянуть без драки еще год-другой, достроили бы мы свои новые броненосцы, а англичане с германцами в клинч вошли из-за Новеллы к кайзеровскому Закону о флоте. И все!.. Тут и сказочке конец! Хотелось япошкам повоевать, да расхотелось. И боязно, и Лондон не велит-с…

Только не надо так на меня смотреть, господа. Ежели не я, то кто вам, ввязавшимся в большие политические игры, всю правду в глаза выскажет? А это вам не скачки в манеже. Ошибки политиков пострашнее выходят, чем ошибки врачей или офицеров. Врач не доглядит – и одна жизнь загублена. Офицер спасует или даст врагу себя обмануть – сотни, тысячи погибнут, может быть, десятки тысяч. Но если ошибется крупный политик, могут запросто умереть сотни тысяч и даже миллионы…

Я знаю, что победителей не судят. Тем более сам в судьи не набиваюсь. И все это говорю вам вовсе не из моего личного желания. Как я выяснил из недавнего разговора с государем, в котором он прямо спросил, почему во время нашей прежней встречи я был холоден по отношению к вам лично и к вице-адмиралу Абазе, кто-то из вас поинтересовался у него об этом. Поэтому сейчас, как и его величеству, высказываю свое мнение вам прямо в глаза, без околичностей. Ежели сказанное сочтете за несправедливую обиду, не обессудьте, господа, можем не продолжать. Но если вы меня услышали и поняли, сделав верные выводы на будущее, давайте уж перейдемте к делу. Я ведь догадываюсь, что интерес у вас к моей персоне не праздный. Не так ли?

– Вот так знакомство у нас получается… Сначала обвинили во всех смертных грехах, а после сразу да быка за рога? Дайте хоть дух-то перевести, Всеволод Федорович, – вымученно улыбнулся Вонлярлярский, потрепав по колену все еще сидящего истуканом, потерявшего все свое красноречие Безобразова. – Неужели вы думаете, граф, что легко осознавать, как эти желтомазые макаки нас тогда переиграли, словно каких-то безусых корнетов?

И согласитесь, ведь не только одного нашего комитета в случившемся несчастии вина! Разве Министерство финансов не тратило деньги на Дальний вместо укрепления Артура? А господа с Певческого моста, прозевав англо-японский пакт, подсуетились ли с галлами и германцами, дабы поиметь нечто подобное? И не они ли прохлопали франко-британское «Сердечное согласие» год назад? Не наш ли военный министр, побывав в Японии, заверял императора в том, что Япония напасть не готова и не желает войны с нами, посему наша армия на Дальнем Востоке и в Маньчжурии дальнейшего увеличения не требует? Наконец, не адмирал ли Алексеев своим демонстративным выходом к мысу Шантунг уже в боевой окраске и с миноносцами добавил последнюю каплю?.. И разве здесь, в Сибири, на том самом месте, которое нам указал государь, мы с Александром Михайловичем не сделали всего, что было в человеческих силах, дабы хоть как-то искупить нашу вину перед ним и Отечеством?

«Так, удар поддых прошел. Оскорбленного достоинства из себя господа хорошие не собираются корчить. Оправдываются. Это хорошо. А теперь, когда мы разобрались кто сверху, а кто в партере, можно их и послушать…»

– Допустим. За бесперебойную работу железной дороги и окорот нерадивых интендантов и подрядчиков примите мой поклон. И от флота, и от армейцев. Однако времени у нас не так много. Через час должно местное купечество нагрянуть, мне с этими господами необходимо очень важные вопросы обсудить. Как вы знаете, готовится строительство в Иркутске, а затем и в Красноярске, ряда новых заводов по профилю Морского ведомства. Сегодня это мое главное мероприятие…

– Конечно, конечно! Мы все понимаем.

– Что же еще до ранее сказанного… Награды, вами от государя полученные, сами за себя глаголят, только вот погибших друзей и товарищей они нам не вернут. И камня этого с души никогда не снимут… Да, кстати, а кто тут у нас бык?

– Боже упаси, не подумайте! Просто к слову пришлось…

– Ну, ладно. Будем считать, присказка закончилась… Я слушаю вас, господа.

– Всеволод Федорович, позвольте один вопрос? Он очень важен для нас, для общего понимания вашего видения будущего всего нашего Восточного края.

– Пожалуйста. Хоть два.

– Как вы оцениваете деятельность нашего Министерства финансов с точки зрения перспектив освоения этих земель?

– Говорите прямо: как вы, Всеволод Федорович, относитесь к господину Витте и всему, им здесь содеянному? Я правильно понял ваш интерес?

– Ну, можно сказать, что и так…

– Хорошо. Отношусь я резко отрицательно к большинству из того, что лежало вне сферы усиленного железнодорожного строительства. А в особенности – к французскому участию в Русско-китайском банке. Что же до персоны самого Сергея Юльевича, то полагаю, наш государь может найти его талантам достойное применение, если фон Витте перестанет столь трепетно дорожить теплыми отношениями с парижским домом Ротшильдов… Вы удовлетворены моим ответом? – Петрович не мог не заметить те многозначительные взгляды, которыми обменялись Вонлярлярский с Безобразовым.

– Вполне. Спасибо за откровенность. – С этими словами Безобразов, напустив на себя вид важности момента, не торопясь извлек из внутреннего кармана небольшой конверт. – Поскольку ваш ответ, глубокоуважаемый граф, толковать двояко нельзя, прошу вас прочесть эту телеграмму. Она адресована лично вам, мы лишь имеем поручение ее вручить.

«Упс… Как-то интересно все начинает закручиваться. Новая вводная. От кого еще весточка по нашу душу прилетела? От Николая? Вряд ли, он сам мог мне сказать все, что хотел. Посмотрим-посмотрим…»

Развернув переданный ему листок, Петрович демонстративно не торопясь, дабы было время на подумать, углубился в чтение заинтриговавшей его нежданной депеши:

«Милостивый государь, граф Всеволод Федорович!

Настоящим приношу свои глубочайшие извинения в том, что лично не имел пока возможности высказать вам безмерную благодарность за все, совершенное вами на благо державы в истекшие военные месяцы.

Вы, вместе с прочими нашими доблестными моряками и армейскими, собственною кровью и потом искупили, исправили допущенные в определенных сферах грехи и ошибки. В том числе, признаю, и мои собственные. Осознавая этот факт, прошу вашего, любезный Всеволод Федорович, благоволения считать меня своим должником. В связи с чем прошу вас выслушать некоторые идеи, кои будут высказаны на ваш суд подателями сего послания.

За сим остаюсь вашим искренним почитателем и покорнейшим слугою. В надежде на скорейшую личную встречу, граф Воронцов-Дашков И. И.»⁸

По мере осмысления прочитанного перед Петровичем во всей остроте нарисовался вопрос: «Кто же он такой, этот граф Воронцов-Дашков И. И.», недвусмысленно намекающий на свою заинтересованность в установлении близких отношений с «героем Чемульпо и Токио»? Не про этого ли матерого царедворца несколько раз упоминал Николай в связи с историей созыва Особого комитета по делам Дальнего Востока? Тем более что и сами господа комитетчики своим торжественным вручением «малявы» дают понять, что эта, безусловно, тяжеловесная фигура стоит в тени за их спинами?

Взятая Петровичем пауза затягивалась. В проштудированной им в свое время вдоль и поперек шиплаверской литературе эта фамилия не встречалась. Судя по всему, к флоту граф был никаким боком. А ведь надо как-то реагировать, делая умное лицо. Господа в креслах напротив явно ждут от него правильной реакции. Но какой? Слава богу, в критический момент на выручку пришла память Руднева:

«Воронцов-Дашков?.. Илларион Иванович. Генерал-адъютант. Богатейший помещик, коннозаводчик от Бога, но крейсер от броненосца в упор не отличит. Опальный бывший министр Двора, ушедший со всех постов после Ходынки. Говорят, что после трагедии он разругался вдребезги с великим князем Сергеем Александровичем: выясняли, кто же из них первый виновник “Кровавого миропомазания”. Долго был в ссоре с Юсуповыми за то, что те поддержали генерал-губернатора Первопрестольной.

В итоге государь принял сторону дяди и мужа сестры молодой императрицы, а не лепшего друга своего почившего отца. Что именно и как там было, не возьмусь судить, всяких кривотолков много ходило, однако покойный император, скорее всего, поступил бы в столь щекотливой ситуации не так, как его сын. Тем не менее, по слухам, достойным доверия, своего влияния при дворе граф окончательно не потерял, император с ним по многим важнейшим вопросам до сих пор негласно советуется, в том числе и по дальневосточным делам».

«Сенкс, Федорович. Я тебя понял. Выходит, что нами интересуется сам серый кардинал империи, так что ли?»

«Нет. Этот ярлык Иллариону Ивановичу не подходит. Жажды повластвовать из-за спинки трона, в отличие от тех же Победоносцева или Витте, он совершенно чужд. Его конек – порядок и спокойствие во имя процветания державы. В интриганстве особом граф тоже не замечен. Ему проще, пожалуй, противнику публично перчатку в лицо швырнуть».

«Получается, наш человек?»

Однако на этом подсказки закончились. Альтер эго Федорович право делать выводы и принимать решения представлял Петровичу…

«Ладно. Начнем. Но без истовости…»

– Благодарствую вам, господа! Весьма польщен и тронут. Знак внимания со стороны столь уважаемого человека, не скрою, чрезвычайно приятен и дорог мне. И накладывает определенные обязательства. Непременно, сразу по прибытии моем в столицу я нанесу визит глубокоуважаемому Иллариону Ивановичу. Как я понимаю, в некотором смысле вы представляете и его интересы, не так ли?

– Именно, Всеволод Федорович. Вы, полагаю, несомненно, в курсе того, что как сама идея создания Особого комитета по дальневосточным делам, так и оформление Восточно-Азиатской компании родились при самом непосредственном, самом деятельном участии графа Иллариона Ивановича? – осведомился Вонлярлярский.

– Возможно, вы мне не поверите, господа, но только о делах в столь высоких сферах я не осведомлен совершенно. Перед началом войны у меня хватало иных забот, чтобы еще поспевать активно следить за политическими и экономическими веяниями в верхах. Было не до газет-с и досужих салонных разговоров, знаете ли. На мои руки вдруг упал новейший красавец-крейсер заграничной постройки с напрочь убитой котломашинной установкой, раздерганным экипажем и на две трети обновленной кают-компанией. После же открытия боевых действий сфера моих обязанностей была отдалена от всей политики и экономики тем более. Надобно было самураев бить.

– О, и это у вас получалось просто великолепно! В наилучших традициях Ушакова и Нахимова, за что вам восторженно рукоплещет вся страна… Однако, при всем восхищении вашими талантами и героизмом как военного моряка, интерес наш, глубокоуважаемый Всеволод Федорович, лежит в несколько иной плоскости.

Простите за откровенность, но, выполняя распоряжения государя и графа Воронцова-Дашкова, мы, находясь здесь, в Сибири, а также и на театре военных действий, кроме наших непосредственных обязанностей занимались еще, если так уместно выразиться, подбором кадров для будущего хозяйственного подъема всего этого обширного и богатого края, от Прибайкалья до Сахалина и Порт-Артура. Выбором персон, которые, будучи направляемы ОКДВ, обеспечат ускоренное развитие крупнейших индустриальных прожектов на Дальнем Востоке и в Маньчжурии…

– И?..

– И в списке этих людей, Всеволод Федорович, вы стояли на одном из первых мест. Точнее, на самом первом.

«Оп-па!.. Без меня меня женили. Так, что ли? Лихие вы, господа кавалеристы…»

– Ну, очень интересно… – Петрович даже не пытался скрыть искреннего удивления от такой неожиданной вводной. – И чем же вы обоснуете такой свой выбор, господа. И почему он в прошедшем времени, кстати?

– Все очевидно, по-моему. Разве не вы совершили во Владивостоке индустриальное чудо, сумев во время начавшейся войны, не прекращая командовать эскадрой, не только организовать и оснастить там великолепные судоремонтные мастерские, но и предложить единственно выполнимый план обеспечения их квалифицированными специалистами? А чего стоило наведение шороха на проворовавшееся чиновничество, о котором судачила вся Россия, от дворницких и прачечных до великосветских салонов?..

И при всем этом вы еще умудрились подать государю массу ценнейших советов как по перспективному кораблестроению, так и по делам текущим. Реализация прожектов по катерам типа «КЛ» и «разборке-сборке» миноносцев типа «Сокол» в учебники войдут-с, глубокоуважаемый Всеволод Федорович. И это, очевидно, только верхушка айсберга. Ведь, в конце концов, именно вас господин министр озадачил вопросами выбора мест и пайщиков под будущие заводы! А адмирал Дубасов хорошо разбирается в способностях своих людей…

– По-моему, вы беспардонно льстите мне, господа, – улыбнулся Руднев. – В подобной критической ситуации сама жизнь кого угодно заставит вертеться. Тем более многое из того, о чем вами сказано, инициировано не мной лично, а Степаном Осиповичем. Разве вы этого не знаете?

– Само собой. Конечно, знаем. Только вот подробнейшие записки по этим вопросам вышли из-под вашего пера. Государь обсуждал некоторые из ваших предложений с графом Илларионом Ивановичем с точки зрения их принципиальной исполнимости… Кстати, на начальном этапе осуществления некоторых из них граф для ускорения процесса даже использовал свои личные средства.

– Вот даже как… Что ж, допустим… И, конечно, я весьма благодарен его сиятельству за государственный подход к нашим флотским проблемам. Но что из всего этого следует?

– Следует то, что по ряду объективных причин у нас до определенного момента были на вас некоторые виды, Всеволод Федорович, – печально вздохнул Вонлярлярский. – Вы пользуетесь доверием и благоволением государя. Вы прекрасно осведомлены обо всех дальневосточных и маньчжурских делах. При этом вы еще состоите в самых добрых отношениях с наместником Алексеевым, чего, к сожалению, нельзя сказать о нас с Александром Михайловичем. Вы также имеете серьезный дипломатический опыт, кстати, о вас прекрасно отзываются наши мидовские. Наконец, вы знакомы с маркизом Ито, премьером Японии, который в печати прямо назвал вас выдающимся человеком…

Одним словом, ваш авторитет именно здесь, на Дальнем Востоке, непререкаем, в отличие от столиц, где кое-кто вполне искренне считает, что в Токио вы не додавили, дав самураям излишне мягкий и почетный мир. Конечно, мы имеем иное мнение на сей счет. Только, к сожалению… – Вонлярлярский немного замялся, подбирая слова.

– Что «к сожалению»?

– Дело в том, что государь категорически воспротивился идее Иллариона Ивановича о вашем скором отходе от флотских дел. Мы же, откровенно говоря, очень рассчитывали, что именно вы возглавите Полномочное представительство ОКДВ здесь, с краевой штаб-квартирой в Мукдене или во Владивостоке.

– И слава богу и государю! Поскольку мне не придется огорчать вас своим неизбежным отказом, господа. Признаюсь откровенно, опыт современной морской войны привел меня, как и большинство адмиралов и офицеров действующего флота, к мыслям о необходимости реформирования как самой структуры Морведа, так и корабельного состава. Впереди у нас огромная работа над новой программой военного кораблестроения, над определением облика и качеств новых типов боевых судов. А вы, оказывается, коварно задумали лишить меня возможности в сем великом деле поучаствовать.

– Всеволод Федорович, простите, возможно, я скажу банальность, но в России у нас адмиралов и генералов всегда хватало, а вот хороших администраторов раз-два и обчелся. Да, и в ближайшие лет двадцать-тридцать после такого-то триумфа нам воевать вряд ли придется, а вот осваивать богатства огромных восточных земель надо уже завтра, потому мы и предл…

– Что?! Лет двадцать-тридцать мира? Да вы, Александр Михайлович, весельчак, как я погляжу. Редкостный… С вашим оптимизмом можно в шапито без страховки на трапеции крутиться. Под самым куполом… – Петрович бесцеремонно оборвал Безобразова буквально на полуслове. – Англо-германской войной Европа беременна. Да, что там Европа? Мир. Когда это начнется, ни одной из держав в сторонке не отсидеться, и для реформ армии и флота времени кот наплакал. Хорошо, если года три-четыре… Хотите пари на сто тысяч? Через десять лет встретимся, кто ошибся, тот и платит за весь банкет.

– Вы так уверены, что нам снова грозит война? Причем достаточно скоро?

– Не сомневаюсь ни минуты. Если мы получим лет десять мира, это уже будет чудом.

– Но, допустим, если такое все-таки произойдет? – хитровато усмехнулся Вонлярлярский. – И вам десять лет никакого нового крейсерочка призом не взять? Тогда чем расплачиваться с Александром Михайловичем за свой проигрыш станете?

«Вот ведь шельма! Красиво поймал на слове. Надо будет сотку отложить. На черный день. Но к чему это он?»

– Да хоть у вас в долг возьму, Владимир Михайлович.

– Вы великолепны, Всеволод Федорович… Честно-честно! – расхохотался отставной полковник кавалергардов. – Но зачем брать у кого-то в долг, если уже по итогам нашего сегодняшнего разговора для вас, даже продолжающего служить в Питере по любимому вашему Морскому ведомству, чистый доход в четверть миллиона годовых будет минимальной гарантированной суммой от того, сколько вы реально сможете получать?

«Тык-с. Блесенка по нашу душу закинута красивая, но и крючок под ней, похоже, десяточка. И если мы… То что таки нам скажет наш много-уважаемый Василий?»