Читать книгу "Порт-Артур – Иркутск – Тверь: туда и обратно"

Глава 8
Роза на броне

Иркутск. 14–16 апреля 1905 года

К вечеру, как и обещал генерал-губернатор, было созвано совещание с участием ряда здешних деловых тузов. Но, как выяснилось, отнюдь не только местных. Банкирскую составляющую олицетворял собой старший отпрыск, наследник империи барона Горация Гинцбурга, Альфред, накануне прикативший из столицы якобы по дороге на Ленские прииски. Явление персоны такого калибра свидетельствовало о том, что шила в мешке утаить не удалось: о планах государя по ускоренной индустриализации земли Сибирской «те, кому надо» уже осведомлены.

От иркутских купцов и фабрикантов на раут прибыли Александр Александрович Второв, Борис Григорьевич Патушинский, Федор Константинович Трапезников, Василий Васильевич Жарников, братья Андрей и Василий Белоголовые, Владимир Платонович Сукачев, Николай Егорович Глотов и Владимир Александрович Рассушин.

Судя по их взаимным приветствиям, не все находились в ровных отношениях, что для конкурентной среды вполне естественно, эмоции же свои в начале прошлого века на Руси не шибко скрывали. Даже в деловых кругах. Однако приглашение к самому генерал-губернатору, а главное, назначенная тема предстоящего разговора у графа с полномочным представителем морского министра и его нукерами заставили бизнесменов оставить свои цеховые склоки за дверями каминного зала, ведь на столе Кутайсова кроме разных явств, горячительного и прохладительного в качестве десерта лежал и «пирог» в десяток-другой миллионов рублей. А может статься, много больше…

К полуночи вопрос с соинвесторами для трех заводов-новостроек был вчерне решен. Сибирский промышленный банк Гинцбургов обеспечивал под них Белоголовых, Сукачева и Патушинского кредитами на вполне подъемных условиях. Глотов уехал готовить пакет документов по передаче в казну обанкротившегося Николаевского завода (движки тоже где-то надо делать). После чего, несмотря на красноречивые взгляды Кутайсова, флотские во главе со своим адмиралом, задержавшись лишь на полтора часа, вежливо откланялись. Впереди был сумасшедший денек, надо было выспаться и иметь свежую голову. Конечно, по совокупности употребленного сегодня, относительно свежую. Но генерал-губернатор скрепя сердце согласился, что это меньшее из зол.

Завтра Петровичу предстояло осмотреть мастерские и пароходную верфь Сукачева, а его офицерам – тщательно законспектировать все: географию, геодезию, квадратные метры, подъездные пути, погрузо-разгрузочный фронт, энергетику, машино-станочный парк, численность и квалификацию персонала. Раскрутку будущего авиастроительного куста в Иркутске Руднев планировал не с рояльно-велосипедной фабрички, а с постройки катеров рейдовой охраны, пограничников и таможенников, причем серийной. На основе вполне отработаных Крейтоном технологий постройки «каэлок-русфанерок», естественно.

* * *

В жизни случаются дни, которые не только навсегда остаются в нашей памяти, но и саму эту жизнь меняют решительно и бесповоротно, порой до неузнаваемости. Петрович пока знал таковых два. Первый был днем его «попадоса» и чемульпинской прелюдии, естественно. Второй… Э, нет! Это вовсе не день Шантунга. А тот, на паромо-ледоколе «Байкал», посреди льдов царь-озера, когда на фоне накопившейся страшной усталости ему безумно захотелось бежать прочь от этого архаичного, первобытного мира, полного дурацких и нудных условностей. От забитой темноты и грязи простого русского люда. От унылой мещанской тупости «по Сологубу». От пошлости и чванливого апломба самопровозгласившей себя «совестью и разумом нации» интеллигенции. От мира, где прямо за лакированной дверцей кареты вас в бесстыдстве своей ленивой наготы поджидает гоголевская лужа с валяющимся в ней упитым в хлам лапотником в драных, вонючих шобоньях. От задолбавшего «Не могу знать ваше высоко-дительст-во!..» И доставшего до печенок «Чего изволитесЪ?..» От дебильного дуэльного кодекса с его опереточной трагичностью. Такой она была, «Россия, которую мы потеряли». Во всей красе образца начала ХХ века…

В тот момент, измотанный и перегоревший, он видел в самых мрачных красках и настоящее, и будущее. Год войны, масштаб ответственности, пугающая неопределенность впереди, гнетущее ожидание встречи с чужой женой с неясными перспективами выжали его без остатка, до донца. Даже блистательные победы и личный триумф на этом фоне стыдливо блекли. И ни одной родственной души рядом, в чью жилетку можно уронить скупую мужскую слезу под рюмку Шустова. Василий? Этот начнет строить. Вадик? Не много ли чести? Альфред? Может, мужик он и не плохой. И весьма симпатичен ему. Только к гостайне не допущен…

Петрович просто выдохся, сложил крылья. Батарейка села. И ему представилось, что бороться со всей этой беременной революцией безнадегой не хватит никаких человеческих сил, а примиряться нет ни малейшего желания.

Однако ангел-хранитель не спасовал, послав ему в критический момент опору, дружеское плечо, оказавшееся плечом царя. Благодаря сеансу августейшей психотерапии (хоть и не списанной с боцманского рецепта лечения от морской болезни первогодков, но не менее эффективной) Петрович кое-как сумел взять себя в руки и со стыдом убедился в том, что второе дыхание – это не только спортивный термин.

С тех пор «день позора» вспоминался ему регулярно, будоража злостью на себя за ту, самостоятельно не подавленную слабость. После всего пережитого и передуманного он практически убедил себя, что теперь сможет обуздать эмоции в критический момент. Увы, тест на излишний оптимизм был предложен Петровичу довольно скоро. Вчера нежданно-негаданно случился его третий персональный Der großer Tag. Грянул внезапно, залпом двенадцатидюймовок по ходу стволиковых учений. Словно чем-то тяжеленным приложили по голове. Аж до неба в алмазах…

Конечно, если быть пунктуальным, не день, а сутки. Что сути не меняло. Ибо в эти двадцать четыре часа уместились два события, потрясших душевный мир Петровича до самого основания, до смещения оси и схода с орбиты.

Во-первых, он разругался с Макаровым. Неожиданно, прилюдно, вдрызг… А во-вторых, он влюбился. По уши, без ума, с первого взгляда. Впервые в жизни. По-юношески пылко и по-взрослому решительно, бесповоротно, отчаянно… Да, именно впервые, поскольку все амурные чувства, ранее им испытанные, с этим не было смысла сравнивать. Сопоставлять послегрозовой водопад в придорожной ливневке с Ниагарой глупо. И пускай чисто теоретически физика процесса в обоих случаях была одинакова, но вот масштабы…

Однако обо всем по порядку.

* * *

Первое утро Петровича в Иркутске выдалось блекло-сереньким, хорошо хоть ливень, заливший город по колено, с рассветом прекратился. Для нашего едва продравшего глаза графа оно начиналось с тупой и нудной, акцентированной где-то под теменем головной боли. Но разве могло быть иначе? Гостеприимство генерал-губернатора с его супругой и сливок сибирского купечества, как и следовало ожидать, стало испытанием не из легких. Однако адмирал Руднев выдержал его с честью и достоинством, по завершении застолья и проводов всех гостей удалившись в отведенные ему покои на своих двоих.

По гамбургскому счету, все прошло на пять с плюсом. После затянувшихся деловых разговоров, не отметить положительные итоги которых просто грешно, всех пригласили к столу. И компания, и закуска, и выпивка оказались выше всех похвал.

Сначала Кутайсов, не обращая внимания на выразительные взгляды жены, смешил народ байками из его кавказской походной жизни. Затем изобретатель русской водки стоически доказывал упертым сибирским купцам, что сорок градусов по массе причин лучше, чем пятьдесят, а все, что больше шестидесяти, уже голимое, дремучее варварство и форменное издевательство не только над органической химией, но и над человеческой физиологией. Петровичу пришлось повспоминать разные смешные разности из военно-морского житья-бытья, после чего все дружно обсуждали, кто же из их родни, знакомых или работников мог оказаться японским шпионом…

Короче, вечер накануне удался вполне. В таких обстоятельствах утреннее амбре и легкая ломота в затылке – ситуация естественная. К тому же забота хозяев о здоровье их гостя оказалась поистине восхитительной: оторвав голову от громадных пуховых подушек и выбравшись из прямо-таки царского алькова с бархатным балдахином, Петрович узрел возле себя на столике серебряный поднос с двумя стаканами и возвышающееся над ними, кокетливо укрытое белоснежной, накрахмаленной салфеткой, нечто… При ближайшем рассмотрении нечто оказалось двумя хрустальными графинчиками. Первый, тот, что побольше, был наполнен холодной водой, что естественно. А вот второй, с тщательно притертой крышкой, некой таинственной субстанцией мутно-белесоватого оттенка, при первом взгляде на которую Петрович рефлекторно сглотнул слюну.

«Так-так… Ну-ка, а что тут у нас?.. Да неужели?.. Он!»

Только не подумайте, что наш герой надеялся на встречу с сотней-другой граммов самогона. Нет, конечно. Кем-кем, но страдальцем-алкоголиком, регулярно мечтающим об утренней опохмелке, Петрович не был. Тем приятнее, что предчувствие не подвело.

Ах, это дивное, волшебное блаженство бочкового огуречного рассола! Переведя дух и запив студеной водичкой реанимационную микстуру, Петрович неторопливо собирался с мыслями.

«Итак, что мы имеем после вчерашнего? Голова гудит конкретно, но, хвала опыту и предусмотрительности нашего дражайшего хозяина, приходит в норму. И это хорошо. Мы практически определились по новостройкам и познакомились с людьми, готовыми в дело впрячься. И это совсем хорошо. А еще… Вчера мы во второй раз послали куда подальше кураторские распоряжения Василия. Что, безусловно, плохо. Но зато проснулись сегодня без пяти минут крупным землевладельцем, а до комплекта – членом ОКДВ и нормальным российским коррупционером-гешефтмейкером.

Господи, какая гадость… Какая гадость эта ваша заливная рыба. Как же низко пал ночной кошмар владивостокских мздоимцев!.. Ужас… Ну, хоть не ужас-ужас-ужас, в конце-то концов. Признайтесь: залив Америка и кое-что еще стоят свеч, а? Ёлы-палы…»

О том, что сторона баррикад адмиралом Рудневым отныне определенно выбрана, в узких кругах скоро будет широко известно, но главное – правильно ли она им определена – покажет будущее. Во всяком случае, первая задача – примирить людей графа Воронцова-Дашкова с наместником Алексеевым на основе вполне понятных взаимных интересов – на первый взгляд неразрешимым ребусом не выглядела.

Накануне, по ходу представления для одного зрителя, Безобразов с Вонлярлярским старательно разыгрывали номер про доброго и злого следователя, причем не бесталанно, надо сказать, что Петрович и не преминул про себя отметить. Но окончательное решение связаться с «Безобразовской шайкой», он принял все-таки не из-за их разнообразных увещеваний и веских доводов в стиле главного героя произведений Ильфа и Петрова.

Было три куда более важных обстоятельства, чем гарантированный дополнительный доход, которыми пренебрегать не стоило. Во-первых, сложив два и два, Петрович понял, что его вхождение в этот «клуб» желательно самому Николаю. Почему прямо надавить на Руднева царь не захотел? Пока не понятно. И это отдельный вопрос.

Во-вторых, сия маститая компания, к которой можно смело отнести таких сильных мира сего, как граф Воронцов-Дашков, министр внутренних дел фон Плеве или князь Мещерский, объективно противостояла интересам Сергея Юльевича Витте и таящейся за ним мощной, преследующей цели недопущения возвышения России внешней силы.

Само собой, сами господа-концессионеры действовали не столько из патриотических побуждений, сколько ради того, чтобы себя любимых не обделить. Но многие их шаги объективно стали палками, вставленными в катящееся на империю колесо враждебной финансовой мощи мирового масштаба, а как говорится, враг моего врага – мне друг.

В-третьих, регулярное вращение Петровича в ближнем круге императора, причем неформальном, давало очевидные преимущества для проведения реформ на флоте, плюс возможность держать руку на пульсе при принятии в верхах важнейших решений. Надо же противопоставить «дяде Алеше» сопоставимый ресурс в деле влияния на самодержца. И пусть Василий только попробует с этим поспорить…

С другой стороны, а куда Петровичу было деваться, если утонченно-коварная милая бестия, наш государь император, поручил не своему косному Министерству Двора, а ушлым деятелям из ОКДВ присмотреть для его сиятельства графа Руднева-Владивостокского подобающий титулу надельчик на землях, попадающих в сферу деятельности означенного Особого комитета?

Конечно, можно было гордо послать всех по вектору, получив впоследствии бумагу на счастье полного личного обладания куском тундро-степи с плантациями ягеля или квадратом девственной тайги, куда без вертолетной заброски лет двадцать даже сам Дерсу Узала не заберется. Тут-то рогатый и дернул Петровича припомнить про пару выдающихся достижений советской эпохи, названных в нашей истории Комсомольском-на-Амуре и Находкой. В конце концов, при открывшихся перспективах кое-что для будущего России можно было сделать и сугубо частным порядком, без унизительного доказывания своей правоты перед Минфином и растраты на все это времени и здоровья. К тому же умнице Сибирякову, если тот даст согласие на роль директора-распорядителя, будет где развернуться и таланты свои недюжинные приложить…

Поразмыслив минуту-другую над услужливо развернутой Безобразовым перед его носом картой, Руднев не спеша, дабы излишней суетливостью не выдать клокотавшую в нем бурю чувств, ткнул пальцем в кусок побережья, заехав ненароком и на Сучанский уголек. На сем окончательный консенсус был достигнут, а участие Петровича в общем деле обрело под собой первое документально-материальное выражение. Но ведь не токмо ж для себя любимого!

Жаль только, лукавый рогатый не шепнул Петровичу главного. Того, что и Воронцов-Дашков, и Мещерский, и Плеве – видные деятели «Священной дружины», а сам Илларион Иванович в этом элитарном междусобойчике, призванном не столько бороться с террористами и защищать персону государя, сколько гарантировать контроль за ним со стороны старших из братьев Александра III, Владимира и Алексея Александровичей, был после них персоной наиглавнейшей. На это Рудневу позже прозрачно намекнул Кутайсов, когда поинтересовался тем, как прошли переговоры с комитетскими. Но паровоз уже ушел, и что выросло, то выросло.

Теперь о делах сегодняшних. До обеда им надо было успеть сгонять посмотреть на заводик Сукачева, затем заскочить на хозяйство к братьям Белоголовым, глянуть на затоны. Потом – на обед в Дворянском собрании. Увы, откосить от этой славословной нудятины не удастся, слава богу, еле отбились от идеи вечернего банкета. Поэтому в пять пополудни – домашний концерт у графа Кутайсова.

«Он чем-то, или кем-то, обещал нас всех удивить. Ага, типа Стинга, Бутусова или ослепительной Уитни…»

Вспомнив о невозвратном, Петрович горестно вздохнул. Увы, музыкальная культура начала XX столетия вызывала у него дичайшую скуку, до зевоты.

В отличие от Балка, он здесь ни разу гитару в руки не брал, хотя по молодости, той, московско-студенческой, баловался. Но все эти хроноаборигенные балеты, оперы, водевили, романсы – что русские, что цыганские – его душу, взращенную на диско, техно, «Скорпах», Высоцком, великом ностальгологе Митяеве и прочем бардовском КСП, не трогали совершенно.

«А что дальше? Там видно будет. По прикидкам, поезд Макарова прибудет не ранее десяти, и отбиться до двух ночи опять не удастся. А назавтра уже немцев встречать…»

В общем, денек обещал быть насыщенным, даже без внеплановых приключений.

* * *

Во всей этой круговерти Петровича радовало то, что граф Кутайсов был весьма доволен решительным вторжением моряков в иркутскую действительность. И, судя по всему, никакой показушности в его радушии и деятельной готовности помочь не было. Как и единственно желания банально кутнуть в кругу новых орденоносных знакомых.

Если Павел Ипполитович и старался всеми силами угодить Рудневу и его офицерам, интерес за этим просматривался в первую очередь государственный. Генерал-губернатора заботило, как в наступающей мирной действительности не дать схлынуть, сойти на нет тому промышленно-хозяйственному подъему, который переживала столица Восточной Сибири в истекшие год-полтора. Поэтому явление флотских с их далеко идущими, наполеоновскими планами оказалось для него просто манной небесной.

Иркутск, став опорным тыловым городом отгремевшей Русско-японской войны, за это время пережил резкий скачок в развитии, причем как в промышленном, так и в культурном, общественном. Словно грибы росли мастерские, склады, пристанционные пакгаузы, технические железнодорожные ветки. Были открыты три госпиталя, комплекс карантинных бараков с медлабораторией по борьбе с заразными болезнями, два сиротских дома, четыре фешенебельные гостиницы, несколько ресторанов, три офицерских клуба, десятки постоялых дворов, харчевен, трактиров и чайных.

Разношерстного приезжего люда в городе, от офицеров, солдат, врачей, инженеров, мастеровых и коммивояжеров до прачек, извозчиков, обладательниц «желтых билетов» и побирушек, как временно оседающих в самом Иркутске, так и транзитных, по скромным оценкам полицмейстера и губернатора Моллериуса, оказалось больше трети довоенного населения. И забот у городских властей хватало.

Не обходилось, к сожалению, и без проявлений обычной российской бардачности. Несправедливость и алчность, жажда легкой наживы на войне, на чужом горе никуда не делись. Но расцвесть всей этой гнили махровым цветом Кутайсов с прибывшими к нему на усиление членами ОКДВ не дали. При раздаче слонов исключений не делалось и для персон в чинах. Получали на орехи все: от ушлых, вороватых армейских интендантов до беспардонно крышевавших жриц любви и бандитские притоны городовых.

К чести генерал-губернатора и его подчиненных, руки у них доходили не только до обеспечения этого деятельного человеческого муравейника хлебом насущным, кровом, снабжением и поддержания необходимого порядка, но и до организации досуга. В первой половине 1904 года – заметьте, идет война – в городе открываются две общественные библиотеки и несколько читален, три синематографа, театр-шале и два летних – театра…

* * *

Уместно отметить, что сам Кутайсов в светских салонах прослыл не только бравым записным балагуром, любителем выпить, от души повеселиться и заодно позабавить всех в хорошей компании, но и личностью яркого музыкального дарования. Когда в его руках оказывалась гитара, овации и восторги слушателей становились достойным воздаянием таланту. Особо хороши были в исполнении графа романсы на стихи – Дениса Давыдова, Лермонтова, Тургенева и Кольцова.

В кругах профессиональных деятелей музыкального искусства он имел репутацию самую добрую еще и потому, что если когда-нибудь кто-то из его знакомых исполнителей или импресарио обращался к Павлу Ипполитовичу за протекцией или срочной помощью, граф всегда старался принять посильное участие в решении поверенных ему проблем. Собинов, Шаляпин, Вяльцева числили его сиятельство в списке своих друзей и сановных покровителей. О его бескорыстной щедрости к труженикам большой сцены ходили легенды…

Театрально-музыкальная жизнь Иркутска в годы генерал-губернаторства Кутайсова била ключом. И хотя столица Восточной Сибири слыла городом высоких музыкальных стандартов с начала последнего десятилетия XIX века, не стоит считать банальным подхалимажем то, что в начале прошлого года Павел Ипполитович был избран иркутским отделением Императорского русского музыкального общества почетным членом. Скорее, это стало логичным актом признания реальных заслуг графа на ниве общественного служения высокому искусству.

Во время войны, когда забот и проблем у Кутайсова без того было выше крыши, он успевал лично решать вопросы размещения и обеспечения приезжавших на гастроли звезд сцены из обеих столиц, Киева и Варшавы. С ним согласовывались планы гастролей, концертной деятельности, выступлений в госпиталях, выездов в действующую армию, на флот. Доброжелательная опека со стороны генерал-губернатора вызывала у исполнителей закономерную ответную реакцию. До слегка фамильярного шаляпинского: «Отец родной! Позови, с краю земли примчусь!»

Поэтому не удивительно, что на скоропалительно собранный домашний концерт к графу Кутайсову прибыли лучший тенор России Леонид Собинов и находящаяся в зените своей славы, несравненная Анастасия Вяльцева. А в компании с ними – три очаровательные грации, чьим голосам и талантам рукоплескали зрители от Варшавы до Владивостока: Наталия Тамара, Аврелия Добровольская и Лидия Викшемская. Поцеловать ручку этим дамам не считали ниже своего достоинства даже графы и светлейшие князья⁹.

В зале Малой сцены генерал-губернаторского Сибиряковского дворца за то время, пока Петрович с его «молодыми орлами» были заняты деловыми поездками, убрали ряды тяжелых зрительских кресел, заменив их четырьмя овальными столами со стульями, так, чтобы сидевшие за ними гости могли с удобством наблюдать за всем, что происходит на сцене, где обосновался знаменитый вяльцевский рояль, срочно доставленный из личного салон-вагона дивы, в котором она путешествовала по России. А также стулья и нотные пюпитры для струнного квартета Александра Зилотти, прибывшего на днях из столицы с друзьями, исполнителями-виртуозами: Вержбиловичем, Ауэром, Вольф-Израэлем, Козолуповым…

И вечер удался. Благодарные зрители, от генерал-губернаторши до каперанга Рейна, сохранили воспоминания об этом празднике высокого искусства на долгие годы, столь тепла и непринужденна была атмосфера в зале, так проникновенно и душевно лились со сцены божественные звуки, порожденные гармонией семи нот; так искренне и так чисто звучали лучшие голоса России. Но… Петровичу на всю жизнь осталась не память о трех часах торжества великой музыки. Он не запомнил практически ничего из того, что пелось и игралось тогда, причем пелось и игралось для него в первую очередь! Нет, не подумайте! Черствым, бесчувственным сухарем он никогда не был, что в той жизни, что в этой. Просто все высокие чувства адмирала Руднева одномоментно слились воедино и ухнули, как в водопад, в какой-то радужно-калейдоскопический тоннель между измерениями в тот миг, когда стоящая на сцене невысокая, но дивно сложенная женщина в темно-синем платье с весьма умеренным декольте, закончив романс на низкой грудной ноте, спокойно, уверенно и чуточку игриво взглянула ему прямо в глаза…

* * *

У шустрой босоногой девчушки было две радости в жизни. Цветы и песни. Но не те сорванные цветы, что вплетены в венок или стоят в крынке на оконце, а живые, растущие, манящие к себе нежным запахом и лепесточками, покрытыми блестками утренней росы. И песни – звонкие, многоголосые, с подружками в хороводах. Только, ох, не часты они, эти хороводы. Ручонки сызмальства в мозолях. Ладошки привычны и к серпу, и к хворостине погонной, и к скребку, и к половой тряпке… Да, красивы цветочки! Не то что ее неброская одежка. Куда ей тягаться с нарядами барских деток.

– Рылом мы в господа не вышли, доня… – сказал как-то папенька, растирая разбитое на войне с турком колено…

А потом был Чернигов. Услужение у дальней родственницы отца. Унижения, побои и вечно пьяный ее сынок с сально-приторными белесыми глазками… Побег. Приютивший ее заезжий цирк. Добрый акробат Валерий Феоктистович…

Киев. Хор при кафешантане. Разбитная, дерзкая подружка Нюта из местных дивчин. Пение в шумном, прокуренном ресторане. Первый ее успех у публики. Первые серьезные деньги. Первые шикарные платья. Первые поклонники и воздыхатели в лаковых туфлях и при манишках. Первый букет из полста роз! Несчастных, срезанных, убитых…

Поручик Константин Алексеевич Буйницкий. Поляк. Любовь… Любовь? Игрок…

«Развод? А смысл? Ты и так вполне свободна…»

Ресторан «Континенталь». Светлейший князь… Петр Александрович Грузинский. Действительный статский советник, чиновник для особых поручений при наместнике Кавказа. Камергер…

– Ты моя царица Тамара!

– Ох, и надолго ли мое царствование?

– Навсегда!..

Содержанка. Любовь? Нет, конечно… Но… Петербург. Богема… Дом. Прислуга. Выезд…

Цветы! Сбылась мечта: свой зимний сад! Туалеты от Апресьянс. Бриллианты от Гау и Гана…

Любовь? Нет… Театр-сад «Буфф», театр «Пассаж», сольные выступления в великосветских салонах. Оглушительный успех. Газеты…

Любовь? А есть ли она? Есть только грусть по так и не пришедшему чувству в ее романсах…

Война. Приглашение Собинова. Иркутск. Любезнейший граф Кутайсов. Пощечина Вонлярлярскому, слава богу, не при свидетелях… Просьба приехать на домашний концерт к Павлу Ипполитовичу.

Среди гостей генерал-губернатора моряк. Адмирал. Средних лет. Седеющая бородка. Слегка лысоват-с. На шее – Большой «Георгий». В петлице – «Владимир» с мечами. Неужели это и есть тот самый Руднев?.. Какой все-таки удивительный взгляд у нашего Нельсона. По-юношески наивный, чистый. Только безмерно уставший и безысходный, отрешенный…

И это – прославленный командующий крейсеров авангарда, которому самое время купаться в лучах славы и народной любви?.. Любви?… Но… Но, Господи, почему? Почему мне так безумно, так неистово хочется петь только для него?..

* * *

Поезд Макарова опаздывал на бесконечно долгие пятнадцать минут. Но вот, наконец, сырой, пронизывающе-ледяной ветер с Ангары заволок платформу горьковатым дымом от его разгоряченного паровоза. Однако даже этой четверти часа Петровичу вполне хватило, чтобы изрядно продрогнуть после атмосферы тепла и радушия генерал-губернаторского дома. Его «молодые орлы», также с нетерпением ожидающие явления комфлота, переносили эту сибирскую холодрыгу гораздо лучше, вполголоса обмениваясь впечатлениями и невинными – шутками.

Замерз? И это после стольких-то часов на продуваемом холодным дыханием Великого океана мостике крейсера, спросите вы? Да. Ну а что тут особенного? Тем паче если учесть, что, одеваясь в спешке, он позабыл кашне. Или так сказались последствия только что пережитого грандиозного эмоционального всплеска, потрясшего все его существо до глубины души. Причем в тот момент, когда он меньше всего этого ожидал…

– Всеволод Федорович! Где же ваш багаж?!

Знакомый зычный голос с недовольно-удивленными нотками грубо вернул медленно замерзающего по ходу сеанса самокопания графа Владивостокского в действительность. Нетерпеливо подвинув в сторону проводника, Макаров с тросточкой в руке неожиданно бодро материализовался возле Петровича и его офицеров, даже не дождавшись полной остановки вагона.

– Здравствуйте! Здравствуйте, мои дорогие. Не нужно лишних приветствий. Время не терпит. Да и по чайку на дорожку! Продрогли, наверное, на таком ветру. Давайте все в вагон, скорее. Серж вас проводит, покажет, кому какие апартаменты отведены.

– Но, Степан Осипович, прошу извинить, я планирую наш отъезд в столицу на завтра, о чем вас должны были уведомить телеграммой.

– На что я вам тотчас и ответил, что никакие немцы сейчас не стоят для нас и нескольких часов промедления.

– Но… я ее не получал, иначе рапортовал бы вам, что должен сопроводить принца Адальберта, адмирала Тирпица и их офицеров до Петербурга по личному повелению государя. Поэтому сейчас с вами ехать я никак не могу. Наоборот, я должен от имени генерал-губернатора графа Кутайсова предложить вам переночевать здесь, в Иркутске, и завтра утром мы вместе с нашими германскими…

– Не получали? Ну, о-очень интересно… Явно чье-то головотяпство. И что, значит, не сможете поехать? Причем здесь немцы? Ничего не понимаю…

Но если вдруг вы не знаете: под Шпицем у нас революция-с! Там его высочество и присные на подпись императору готовят циркуляр о порядке принятия Программы военного кораблестроения. Откуда черным по белому проистекает нужда-с в заказе шести броненосцев и шести броненосных крейсеров «нового французского типа, с постройкою первых двух пар в Тулоне, Сент-Назере или Лорьяне».

Может быть, вас специально из этого расклада исключают? Или вам что, нет до этого никакого дела? Ну те-с, потрудитесь объясниться, любезный Всеволод Федорович, что за благая муха в Иркутске вас покусала?.. И что смешного я сказал, господа!..

Смущенный таким неожиданным напором Макарова Петрович начал было путано разъяснять ему свои резоны. И его, макаровские, так, как он их понимал. И немедленно огреб! Без пяти минут по полной.

– Всеволод Федорович, милостивый государь… Мне. Наплевать. На герра Тирпица. На весь его Маринеамт. И на жалкие пруссаческие потуги стать первым флотом на Балтике! Будут германцы особенно усердствовать, получат, как господа японцы, розгой по заголенным местам… И мне совершенно недосуг лясы точить с кайзеровскими родственниками.

А вы, значит, желаете, чтобы я тут с вами сегодня остался еще и для мирных переговоров? На полном серьезе? Угу… Государь просил, значит? И господин Менделеев уже тут как тут? Похвальная прыткость! Но вы у меня спросили, ищу ли я такого примирения? После всего, что было сказано и сделано этим вашим светочем науки?

«Ермак»-де у меня, у дилетанта-с, не получился! Не оправдал-с… Ага! Думает, мне неведомо, как свой прожектик он хотел через Витте и присных протолкнуть? И не знаю, кто из моряков пособил ему к государю подкатиться с предложением строить линейные ледоколы по «научному» чертежу?.. – Взгляд Макарова обжег внезапно и яростно. И только сейчас до Петровича дошло, что это именно его предложение, поддержанное царем, нанесло Степану Осиповичу столь тяжкую обиду. И пусть проект Менделеева объективно был прогрессивнее «Ермака», доказывать Макарову что-либо здесь и сейчас не имело смысла.

Зазвенел колокол, сливаясь с протяжным гудком паровоза… И… на! Получи, на прощание:

– Я могу сейчас просто приказать вам немедленно сесть в вагон. Но, уважая мнение государя, я не стану этого делать. Ваше личное дело. Можете хоть месяц тут обниматься с вашими немцами и творцом виттеевской водочной монополии. Понимаю, может, кому-то сие без интереса, но только мне и моим офицерам флот наш в порядок приводить надобно. Нельзя-с про войну забывать. Иначе она сама о себе быстро напомнит.

Любезничать же с господами из комитета ее с улыбочкой елейной подкузьмившими нам с вами увольте-с! Мне в письме государь задачу ясную поставил: «Не все ладно у нас с морским делом. Надобно ваш кронштадтский и тихоокеанский опыт в полной мере на благо флота нашего скорее применить…» А для этого никакие проходимцы мне не нужны-с…

Не смею задерживать вас долее, граф. Извинитесь за меня и всех господ офицеров перед глубокоуважаемым генерал-губернатором: польщены, весьма признательны за радушие. Но только – увы! У нас служба-с… Честь имею!