Читать книгу "Порт-Артур – Иркутск – Тверь: туда и обратно"

* * *

Отпустив четыре уже никому не нужных экипажа, Петрович с адъютантом Кутайсова неспешно катили в сторону Сибиряковского дворца. Наблюдавший эпик фэйл Руднева от начала до конца подполковник тактично помалкивал. Опрокинув сто грамм для сугреву – хорошо, когда карета укомплектована, – молчал и Петрович. А о чем было говорить? Все вполне очевидно: наш генерал-губернатор с супругой и гостями напрасно ждут прибытия Макарова с его славными адмиралами и офицерами-тихоокеанцами. Вечер безнадежно испорчен. Предстояло оправдываться…

Но, черт подери, Петрович не испытывал ровно никаких угрызений совести! Нет, конечно, неприятно, что любезный граф Кутайсов и его ближние огорчатся отсутствием ожидавшегося продолжения банкета. Но обтекать на перроне, причем как в прямом, так и переносном смысле, досталось ему, Рудневу. Однако афронт Макарова под обалдевшие взгляды окружающих Петрович перенес стоически. Не сейчас, так в самом ближайшем будущем серьезный клинч со Степаном Осиповичем он предвидел. Причин тому было несколько. А время, место и сопутствующие обстоятельства никакой роли не играли.

Во-первых, первые признаки ревности к его скромной персоне со стороны нашего новоиспеченного генерал-адмирала он уже почувствовал. Как ни крути, однако погоняло «русский Нельсон» прилипло к нему, а не к Макарову. И не без оснований, кстати.

Во-вторых, рудневские экивоки в сторону немцев как наших вероятных союзников Степан Осипович упрямо не желал воспринимать всерьез. Он считал, что именно позиция Берлина лишила Россию основной части ее победного приза в войне с турками 1877 года. Он с искренней симпатией относился к французам и нашему союзу с Парижем. Он считал германскую школу кораблестроения фикцией, а лучшую продукцию верфей рейха – второсортной недорослью в сравнении с изделиями британских кораблестроителей. К которым, кстати, он относился с определенной симпатией, имея в их среде немало товарищей и почитателей его талантов и новаторских идей. Одна «Гекла» – улучшенный английский вариант его «Великого князя Константина» – чего стоит, не говоря уже про специальной постройки «Вулкан» или построенный у Армстронга «Ермак». Возможно, в связи с этим никакого рефлекторного предубеждения к англичанам, британскому политикуму и гипотетической возможности в будущем внешнеполитического союза Санкт-Петербурга с Лондоном он не испытывал. В отличие от Петровича.

В-третьих, ознакомив Руднева со своими идеями в области нового кораблестроения, Макаров внезапно натолкнулся на глухую стену не просто недопонимания, а осознанного неприятия! Петрович, с учетом знаний о будущем, категорически не велся на идею мощно вооруженных, быстроходных, но относительно мелких и слабо бронированных кораблей, способных за счет общей численности и мобильности создавать критический перевес над силами неприятеля в любой точке Мирового океана. Гипотетически способных…

К тому же Руднев упорно противился желанию Макарова немедленно приступить к созданию многочисленного подводного флота, аргументируя свою позицию технической неготовностью промышленной и конструкторской базы. Чем буквально выводил Степана Осиповича из себя: ведь под лежачий камень и вода не течет! А к сегодняшней их встрече подкатила новая неприятность: похоже, новоиспеченному генерал-адмиралу доложили господа-доброхоты, что император согласился строить новые ледоколы по менделеевскому проекту не без подсказки некоего Руднева. Увы, шила в мешке утаить не удалось.

Но! Позволить Макарову рулить процессом создания русской морской силы к часу «Ч» Петрович не мог. Категорически. Поскольку хорошо знал про жилку технического авантюризма, которая подспудно билась в этом великом новаторе нашего флота. Достаточно вспомнить годы его сотрудничества с адмиралом Поповым, приведшие к появлению на свет не только «круглых» ББО, но также императорской яхты, что уже было мимо кассы. А затем уже и к полному абсурду круглой шлюпки. Многие его предложения, сперва казавшиеся верхом технической прозорливости, не прошли проверку временем и практикой, приводя порой к печальным результатам. Тут вам и магистральная водоотливная труба, и облегченный бронебойный снаряд, пожалуй, роковая для нашего флота времен реальной Русско-японской войны ошибка Макарова…

Знал также Петрович и про пагубную страстишку Степана Осиповича лично влезать во все аспекты флотской жизни и военно-морского строительства. Как не вспомнить про его инструкцию как главного начальника Кронштадтского порта «О приготовлении матросских щей», например?.. Мировая история вообще крайне скупа на жизнеописания успешных «затычек в каждой дырке». Любой, пусть даже самый талантливый и трудоспособный человек рано или поздно наделает грубых ошибок в своей главной работе, если будет разбрасываться по мелочам, регулярно подменяя собой подчиненных там, где в этом нет никакой необходимости.

В наших реалиях гибель Макарова вместе с «Петропавловском» и сотнями моряков, во многом предопределившая трагичный для России исход войны на море, стала прямым следствием его переутомления. Лично наблюдая с «Дианы» в бинокль за копошением японцев, набрасывающих гадость на внешнем рейде Порт-Артура, он банально забыл тотчас приказать с рассветом протралить опасный район акватории… Отсюда вывод: неуемную энергию Степана Осиповича требовалось перенаправить в созидательное русло оттачивания высокого искусства морской тактики и повседневного натаскивания сил флота, от сдачи рутинных боевых задач до организации больших маневров. Именно здесь таланты Макарова были бы поистине на вес золота.

Вот только, похоже, сам генерал-адмирал приоритеты расставил несколько иначе, что становилось проблемой. Хотя Петрович и ощутил ее много раньше, рассудком понимая неизбежность их конфликта. Не личностного, а делового, конечно. Но даже переживая в душе по этому поводу, он был абсолютно уверен в том, что при помощи государя сможет обуздать норов беспокойного адмирала. Рулить процессом создания новых типов боевых судов и наполнением ими строк Программы военного кораблестроения, равно как и курировать разработки вооружения для них, Петрович намеревался лично, близко никого из первых фигур не подпуская к своей кухне. Даже глубокоуважаемого Степана Осиповича.

Другой вопрос, не слишком ли оптимистично и самоуверенно это было с его стороны? Будущее покажет. Пока же он не сомневался в успехе своего безнадежного дела. Даже с учетом фактора «дяди Алеши». Ведь свободу рук гарантировал ему не кто-нибудь, а сам самодержец. Только со всем этим он будет разбираться в Питере. А сегодня, сейчас…

И вдруг прострелила шальная мысль, как когда-то в студенческие времена…

«Или?.. Или что? Седина в бороду, бес в ребро?! Да, да, да! Елы-палы! Ее карточка здесь, во внутреннем кармане. И что с того, что на ней ее столичный адрес? Но разве это было сказано не мне: “Когда будете свободны от служебных дел, непременно заезжайте. Я буду вам рада…” И что с того, что я даже не знаю, где в этом затопленном всеми дождями мира Иркутске она остановилась? И что с того, что в одиннадцать вечера здесь вряд ли сыщешь какой-нибудь приличный букетик? Но… Не посоветоваться ли сперва с альтер-эго?»

«Э-эй, Всеволод Федорович? Ты не против?» – нараспев подумал Петрович.

«Грешить, так грешить…»

«Ах, так ты только за!..»

* * *

Когда графу Кутайсову передали записку с просьбой его адъютанта выйти в малую приемную, он несколько опешил. Все давно было готово к встрече генерал-адмирала и его блистательной свиты. Неужели поезд застрял в пути? Или Степан Осипович неважно себя почувствовал, не дай бог? О худшем даже думать не хотелось.

К счастью, все оказалось не так страшно, но от того не менее печально с точки зрения графских планов на этот вечер. В гостиной на первом этаже его ожидал Руднев с физиономией нашкодившего школьника и потупленными глазками, в которых скакали лукавые бесенята.

Оставшись с Кутайсовым один на один, он в лицах изложил ему весь компот-водевиль на перроне, в результате которого он опозорен на весь флот, генерал-губернатор с его гостями остались без морского общества, а завтра немцев нашему адмиралу предстоит встречать в одиночестве, поскольку всех его офицеров взбеленившийся ни с того ни с сего Макаров увез с собой. Но в конце концов это не катастрофа, не поезд с генерал-адмиралом, улетевший под откос.

«Ну, допустим… Только что-то не договаривает наш “Нельсóн”. Уж больно хитрая физиономия у него…»

– Так как, Всеволод Федорович… Что ж, ежели не захотел наш Степан Осипович отогреть косточки в здешнем обществе, то Бог ему судья. Мы в обиде не останемся. Нам всего больше и достанется, – совсем по-ноздревски зыркнул на Петровича Кутайсов. – Пойдемте же скорей наверх. Вы продрогли поди? Не мудрено по такой-то погодке…

Что?! Не понял… Вот те на! Но позвольте полюбопытствовать, и куда это вас несет на полночь-то глядя?.. К кому?.. С ума сойти! Ах ты ж шельма? И когда успели-с? А я-то, старый болван, ничего не заметил… – Кутайсов согнулся в приступе еле сдерживаемого хохота. – Всеволод Федорович, я ваш должник на веки вечные. Жизнелюбием своим вы в меня мешок молодости впихнули. Но как красиво: «В пятьдесят лет жизнь только начинается…» Вам бы рóманы пописывать в перерывах между морскими баталиями.

Адрес? Адрес-то простой. «Гранд-отель», подъезд справа от Серебряковского магазина… Цветы? Какие еще цветы? Сейчас? По-быстрому?.. Хм, да… Вопросец знатный. Даже для генерал-губернатора. Хотя… Стоп! Да гори оно синим пламенем! Ступайте за мной, только тихо. Тут, на половине у супруги, есть две кадки с живыми розами. Рвите, какие хотите! Хотя нет. Обколетесь в кровь. Знаете что, а давайте-ка мы всю кадку вам в коляску впихнем, а там уж она пусть сама с этим шипастым дендрарием и разбирается…

Кстати, только не сочтите за обиду, Всеволод Федорович, но должен, однако же, вас предупредить: давним и главным почитателем талантов несравненной нашей Наталии Ивановны является некто светлейший князь Багратион-Грузинский. Премного темпераментная натура, должен вам – заметить.

– Да хоть бы и сам Нельсон-Трафальгарский…

* * *

Разглядев в адмирале Рудневе не только табельного героя-спасителя Отечества, но и спрятанную под спудом усталости и забот родственную душу безбашенного жизнелюба и авантюриста, Павел Ипполитович за эти двое суток успел привязаться к Петровичу во всю мощь своего широкого сердца. Очень редко случается, когда внезапно находишь нового друга, разменяв шестой десяток. К тому же дружба – это вам не любовь с первого взгляда, но тут был как раз такой случай. Первая взаимная симпатия их не обманула.

Вчерашним же вечером Кутайсов и вовсе был приведен Петровичем в абсолютный восторг. Вы, верно, подумали, что речь пойдет о посвящении генерал-губернатора в некие личные замыслы графа Владивостокского? Не угадали! Все случилось тремя часами ранее…

В завершении вышеупомянутого домашнего концерта у генерал-губернатора, после «Лебединой песни», романса в исполнении певицы Тамары, хозяин, заметив состояние общего остолбенения адмирала Руднева, решил его расшевелить, а заодно себя показать и гостей позабавить. Когда аплодисменты и комплименты прелестной исполнительнице подутихли, граф решительно поднялся на сцену с любимой гитарой и выдал подряд, на одном дыхании, три романса на стихи Давыдова. Публика была в восторге. И Руднев… Руднев расшевелился. Да еще как!

Неожиданно для собравшихся Петрович легко вспорхнул на сцену к Кутайсову. И тихо, вкрадчиво спросил:

– Любезный граф Павел Ипполитович, а ведь инструмент ваш не цыганского строя, не семиструнного?

– Нет. Знакомьтесь, адмирал: перед вами моя любимая испаночка, «донна Леонсия», – рассмеялся Кутайсов. – Родом из солнечной Валенсии. Но вы, как я вижу, хотели бы с нею поближе познакомиться?

– Если позволите…

– Ха! Какая прелесть. Дорогие мои, согласитесь: наш вечер дивно хорош! И он продолжается, несмотря на то что моряки рискуют опоздать на встречу к своему генерал-адмиралу.

– Я только одну вещицу… Коротенькую.

Во взгляде Петровича Кутайсов разглядел нечто такое, что без лишних слов отдал инструмент и ретировался к своему столику.

Так… Парочка пробных аккордов. Перебор… Строй привычный… Игра на гитаре, как езда на велосипеде: ей учатся лишь единожды. И что с того, что мозолей на подушечках у этих пальцев отродясь не бывало? Бегают же. И даже барре держат…

Ради бога, трубку дай!

Ставь бутылки перед нами,

Всех наездников сзывай

С закрученными усами!

Чтобы хором здесь гремел

Эскадрон гусар летучих,

Чтоб до неба возлетел

Я на их руках могучих;

Чтобы стены от ура

И тряслись, и трепетали!

Чтоб про наши вечера

Деды внукам наказали!

Жизнь в боях: качай, валяй!

В мирных днях не осрамися!

Не хандри, не унывай,

Пей, люби да веселися!

Это было неожиданно. Это было внезапно. И это было сокрушительно… Ведь этой мелодии тут не слышал никто! Стихи же Давыдова Петрович самолично подрихтовал еще там, в юношеские годы.

«Вот так вот, вуаля, Васечка. Не тебе одному народ здешний за душу цеплять. Так-то!..»

Насладиться своим успехом в полной мере ему не довелось. Нужно было мчаться на встречу с Макаровым. Да и не до восторгов слушателей было. Сердце рвалось на части! Ведь он не знал и даже не представлял себе, как, где и когда вновь сможет увидеть эти волшебные глаза, сподвигшие нарушить воздвигнутое перед самим собой табу, которое не сумел разрушить даже коварный искуситель Балк со своим утонченным насилием над струнно-щипковыми инструментами.

А чтобы просто так, внаглую подойти и познакомиться с понравившейся тебе женщиной? Здесь это не прокатывает! Не те нравы. Не то воспитание. Не тот уровень общества. Здесь вас кто-то должен познакомить, и никак иначе. Только никого не попросишь, в этом кругу у него доверительных знакомых нет… Как вдруг…

– Милостивый государь, любезный граф Всеволод Федорович, позвольте мне представить вас очаровательной Наталии Ивановне Тамаре. Нашу милую, дорогую гостью заинтересовало авторство той музыки, которой вы нас всех так тронули. И удивили…

* * *

– Ракета, адмирал!

– Вижу, Коля. Последние данные от разведчиков погоды получены?

– Так точно. Над целью «миллион на миллион».

– «Маленькие» все в воздухе?

– Да.

– Ну, с богом! Взлетаем.

– Пристегнитесь, Всеволод Федорович…

– Очки надень, товарищ капитан первого ранга…

Рычаги управления силовой попарно сдвинуты вперед, до упора. Двигатели, набрав максимальные обороты, взвыли яростно и надсадно. Отягощенный смертоносным грузом корабль, влекомый вперед без малого шестью тысячами огненных жеребцов, все быстрее и быстрее катится по тщательно выровненной и утрамбованной взлетной полосе шириной с футбольное поле.

Справа, прямо за стеклами кабины, вспарывают воздух три могучих пропеллера, в тугих потоках которых, едва заметно подрагивая, вибрирует обшивка исполинского, выпуклого крыла, украшенного почти во всю ширину белой цифрой «22». А дальше, за законцовкой консоли, теснясь «нос в хвост», словно утята за матерью, катятся навстречу по укатанной вдоль взлетки рулежке четырехмоторные, тщательно закамуфлированные «юнкерсы». Третья германская эскадра. Им, самым быстроходным, подниматься в воздух позже всех, догонять наших на маршруте и замыкать общий боевой порядок. Последние темно-синие «муромцы» Второй Крымской эскадры еще видны слева, им взлетать сразу за нами…

Семьдесят восемь «крепостей». Три девятки пойдут на цель не полными: у кого-то случились отказы по технике, но это неизбежно и не критично на общем фоне. По три тонны бомб на корабль у нас. По две – у немцев. Итого мы имеем почти 170 тонн разрушительного груза. До Питтсбурга чуть больше восьмисот километров, даже с учетом запланированного солидного крюка через Спрингфилд. Почти пять часов лета в один конец…

Впереди, прямо за спаренной турелью штурмана, пылающим кроваво-оранжевым шаром, величественно и неторопливо поднимается над подернутым дымкой горизонтом солнце. Новый день вступает в свои права… Девятьсот сорок третий день Великой войны. Пока, к сожалению, не последний. Судный день «ЮЭс Стилл»…

– Оповещение американцам передадим, когда пройдем озеро Уолленпоппак. Двух с лишним часов для эвакуации всего персонала им должно хватить. Надеюсь, что урок верфей Бруклина янки вызубрили назубок и в этот раз лишний раз переспрашивать не будут…

Тряска и вибрации прекратились, словно по мановению волшебной палочки: машина в воздухе. Неторопливо отдаляется, проваливаясь куда-то вниз, земля. Горизонт скользит, плавно склоняясь влево: «Летающие крепости» встают на круг, набирая высоту…

В прозрачной бездне под массивными тележками шасси рваной белой полосой тянется вдаль, пенится прибой побережья. Почти на горизонте, на иссиня-седой водной глади пролива видны едва различимые белые черточки – кильватерные следы маневрирующих кораблей минных дивизий. А совсем рядом, почти под крылом, громоздятся массивные броневые башни и опутанные снастями «марсианские» боевые треножники – мачты могучих дредноутов «Хохзеефлотте». Вот на одном из них распустились флаги сигнала и замигал ратьер с верхнего мостика: «Фридрих Великий» желает «орлам» доброй охоты…

Справа и слева, чуть покачиваясь в восходящих потоках, подходят и пристраиваются «крыло в крыло» ведомые. За ними подтягиваются «пристяжные»: фланговые звенья. Формация «тройной клин девяток». Гигантский, величественный пазл неторопливо собирается над островом Мартас-Винъярд, поднимаясь все выше и выше…

– «Подцеп» выпустили? Я «маленьких» не вижу. Куда запропастился наш Красный барон?

– Не туда смотрите, Всеволод Федорович. Слева внизу.

– Так-так… Ага! Теперь рассмотрел. Спасибо… Но что-то не шибко они спешат к «мамочкам».

– Пока рано. Мы еще лежим в повороте…

Маленький красный биплан со стойкой причального захвата, черными крестами и жирной цифрой «22» на верхнем крыле медленно и аккуратно подходит под огромную тень бомбардировщика. Пара экономных маневров, уравнивание скоростей, плавная, как будто в замедленном кино, «глиссада вверх».

Корабль слегка качнуло, а на приборных панелях командира и бортинженера вместо прерывисто мерцавшей желтой ровным светом загорелась зеленая лампочка.

– Бортовой истребитель принят. Зацеп штатный!

– Дайте связь с летчиком.

– Есть!.. Готово. Можете говорить, товарищ адмирал.

– Манфред, приветствую на борту! Почему так долго на этот раз?

– Здравия желаю, герр адмирал! Сильный, порывистый боковой ветер внизу и вихри за кораблем довольно неприятные сегодня.

– К цеппелинам проще, наверное, «пристегиваться»? Турбулентности никакой…

– Везде свои нюансы, герр адмирал. Хотите, как-нибудь покажу вам на спарке?

– Дерзить изволите, господин капитан цур зее?

– И в мыслях не было, ваше высокопревосходительство!

– Сколько истребителей в воздухе?

– Мы подняли ровно пятьдесят четыре машины, согласно плану. Но две на задание не пойдут, не взлетели «муромцы», их носители.

– Бомбы подвесили?

– Только на «лебедях» у Петренко по паре фугасных двухпудовок. Для зенитчиков. Если таковые там вдруг объявятся, этого должно хватить с избытком. Мои же «фоккеры» летят налегке на случай внезапного появления перехватчиков по маршруту. Хотя мы этих «лафайетов» и пощипали от души в прошлый раз над Бруклином, не думаю, что янки балансом «девять-два» в нашу пользу окончательно удовлетворятся. Во всяком случае, на обратном пути шансы на встречу с ними весьма высокие.

– Ясно. Но не думайте, что они всегда будут опаздывать. То, что они четыре раза не смогли встретить наши эскадры на подходе к цели, еще не гарантия, что так будет всегда.

– Мы упредим их при любом варианте, адмирал. Видимость – миллион на миллион.

– Ну-ну… Кстати, появилась ли новая информация о ваших сбитых? Ведь парашюты в воздухе видели…

– Нет. Пока ничего вразумительного. Янки молчат. Если бы парни попали в плен, их журналюги уже растрезвонили бы об этом на весь свет.

– Тем не менее будем надеяться на лучшее.

– А что нам еще остается? Только не позволять этим ковбоям заходить себе в хвост.

– Манфред, я давно хотел вас спросить: а почему вы, столь блестящий командир и ас, решили вдруг бросить «охоту на бургундских фазанов» и перейти в морскую авиацию? Да еще и с лучшими своими летчиками? Ведь возможны кампании в Африке, на Ближнем Востоке…

– На моего «Макса» я честно настрелял еще над Галлией. А вопросы с лаймиз и янки разве могли бы разрешиться без моего участия? Да и дать дорогу бойкому молодняку надо было, а то нас уже начали величать «стариками». Но главное, на флоте есть летающие адмиралы, а летающих генералов пока нет, и даже не предвидятся. В германской армии, во всяком случае.

– Хм… Вот оно что! От скромности точно не умрете, мой дорогой. Но раз так, значит, далеко пойдете…

– Рад стараться, герр адмирал! Хотя для меня самое главное – небо…

– Сколько топлива примете, барон?

– Шестьдесят литров.

– Причальный захват держит нормально? Не трясет?

– Все в порядке. Обороты сбросил. Еду, как в пульмане.

– Добро. Глушите вашу кофемолку…

В монотонный гул моторов внезапно ворвалась частая звонкая дробь. Резкие удары, звон бьющегося стекла. Тугой поток ледяного воздуха рвет с лица очки, перехватывает дыхание. Тряска, скрипы. Новые удары…

– Со стороны солнца спикировал, ублюдок! Миша, к верхней турели, быстре… А-ах!..

Еще очередь… Штурман тряпичной куклой – уткнулся в замолчавшие пулеметы. Дырявое остекление впереди в розовых брызгах…

«Занятное совпадение. Я ведь сижу на том же месте в кабине, как и Исороку-сан тогда, над Бугенвилем!.. Правый внешний встает. И ближний дымит, уже еле тянет, похоже. Эх барон, барон. “Миллион на миллион!” Вот вам классическая недооценка противника! Прошляпили-таки…»

* * *

– Mon dieu… Всеволод, что с вами! Réveillez-vous, mon amiral!

– Ох, простите, простите, друг мой Наташенька… Я вас испугал?

– Немножко…

– Умоляю, извините…

– Приснилось что-то плохое, да? Война?..

– Как вы догадливы, радость моя.

– Это было вовсе не трудно, поверьте. Пока я вас будила, вы приказывали прыгать некоему Николаю, а потом всему экипажу тотчас покинуть борт, иначе застрелите лично всех оставшихся.

– Не знал, что могу говорить во сне. Старею, видимо…

– О, mon amiral, вы излишне пессимистичны, должна вас заверить.

– Правда?

– Если бы было иначе, возможно, вы проснулись бы в гордом одиночестве.

– Звучит жестоко.

– Зато честно. Разве это плохо?

– Я сморозил глупость, да?

– Ну, мой милый, после вчерашних разговоров одной глупостью больше, одной глупостью меньше…

Рождение очередной его «нешибкоумности», уже вертевшейся на языке, было нежно и решительно предотвращено негой долгого, чувственного поцелуя…

– Дорогая… А который сейчас час?..

* * *

Генерал-губернатор Восточной Сибири приказал прицепить к литерному поезду Тирпица и принца Адальберта Прусского свой личный салон-вагон. Предназначен он был для единственного VIP-пассажира адмирала Руднева и его верного ординарца, шустрого и хваткого унтера Чибисова, чьим парадным усищам мог бы позавидовать не только граф Кутайсов, но и сам кайзер Вильгельм Гогенцоллерн.

Встреча транзитных германских гостей была, как и положено, организована им по высшему разряду, с гвардейским караулом, духовым оркестром и подачей прямо на перроне шампанского, коньяка, мороженого и закусок.

Успеху организационного мероприятия в немалой степени поспособствовала погода. С утра над Иркутском синело бездонное небо с редкими прочерками облачков. Весеннее солнышко припекало ласково и щедро, а вчера еще пронизывавший до костей ветер со стороны стремительной Ангары стих. Как будто и не было этой недели с разверстыми над городом хлябями небесными, с ее затянувшимся половодьем, дважды едва не унесшим куда-то к Енисею понтонный мост; с ее смытыми дождевыми потоками лиственничными тротуарами да грязной жижей во всю ширь улиц.

И все бы было прекрасно. Если бы не одно малюсенькое «но». Означенный адмирал Руднев в определенном для него вагоне отсутствовал. А поскольку ехать дальше без графа Владивостокского немцам было никак нельзя-с, графу Кутайсову приходилось развлекать гостей анекдотами и байками из его прежней армейской жизни вперемежку с тостами, время от времени бросая красноречивые взгляды в сторону переулка, откуда должна была выкатиться коляска с этим… с этим…

Ну, вы сами догадаетесь, надеюсь, какие возвышенные эпитеты вертелись на языке у медленно, но верно сатанеющего Павла Ипполитовича.