Читать книгу "Ильгет. Три имени судьбы"

Небесный аргиш

Многолетнее безумие спасло Ватане от быстрой смерти.

Один из людей Нойнобы уже занес над ней пальму, но ударить помешал Лидянг.

– Мы сами… сами, – умоляющим голосом произнес старик.

Воин опустил оружие. Прежде чем уйти, он сказал:

– Ваша вина безмерна. Одной старухи – мало.

Лидянг задрожал. Тревога измучила его за последние дни, а сейчас он чувствовал, как отчаяние засасывает его в темную глубь.

Старуха уже не кричала, она лежала на боку, положив под голову ладонь и закрыв глаза. Лидянг тупо смотрел на нее и наконец заметил ровное едва заметное колыхание узкой спины под паркой – Ватане дышала, как дышит спящий человек, окончивший тяжелый и праведный труд. И маленькая злобная собака хватила Лидянга за сердце.

Рывком он перевернул Вдову лицом вверх и с силой ударил по щеке. Еще несколько собак вцепились в него, когда он понял, что Ватане действительно спала, – пощечина разбудила ее, как первый утренний свет, упавший в дымовое отверстие.

Гнев отзывался ноющей болью в груди, Лидянг не находил слов – и только одно слово вышло из его рта:

– Змея…

Ватане будто не слышала. Пригоршней снега она отерла лицо и улыбнулась.

– Жив ли мой сынок?

Голос ее звучал чисто, будто не знал сна, и, услышав его, Лидянг замер. Но тут же в его памяти возникло деревянное блюдо, кость с остатками мяса, насмешки пришлых зятьев…. Злобные собаки притихли.

– Жив.

Старик плюнул себе под ноги и пошел прочь. Властный окрик остановил его.

– Лидянг!

Он обернулся и увидел Ватане стоящей – прямо и спокойно. От привычного безумного вида осталась грязная одежда и серые змеи слипшихся волос. Лидянг не верил глазам. Ему понадобилось время, чтобы прийти в себя.

– Даже если ты не безумная и обманывала нас много лет, все равно ты не доживешь до заката.

– Я знаю.

– Сам перережу тебе глотку.

Ватане рассмеялась негромко, так, как смеётся знающий то, что скрыто от другого.

– И не одной тебе, – продолжил старик. – Люди Нойнобы сказали: паршивая жизнь старой суки – слишком малая цена за ослепление великого воина. Они великодушны – такой позор стоит всех наших жизней. Вот что ты сделала….

Он помолчал немного.

– Надо отдать им кожу с головы этого заморыша, которого ты кормила объедками. Теперь он человек, как все люди.

– Поздно, – сказала Ватане. – Большой аргиш уже тронулся… – она склонила голову чуть набок, – а ты говоришь так, будто знаешь судьбу.

– Знаю, что прирежу тебя. Этого достаточно.

Ватане повторила:

– Большой аргиш уже в пути. Он будет здесь так скоро, что никто из вас не успеет поднести ладони к лицу. И вы пойдете вслед за ним, а кто-то с ним. Земля Хэно – теперь не ваша земля. На ней будут жить другие люди.

«Все-таки безумная», – заключил про себя Лидянг и пошел прочь.

Пройдя несколько шагов, он подумал, что следует связать Лишнюю Вдову, потому что нельзя ручаться за то, что какой-нибудь другой дух – коварный и гибельный для всех – не вселится в эту душу. Но только пришла мысль, он услышал за спиной:

– Смотри в долину.

Лидянг обернулся – руки его поднялись и, не дойдя до лица, застыли, будто в мольбе. И крики людей в стойбище оборвались и стихли.

* * *

С той стороны, где возвышенность плавно стекала к мелколесному берегу реки и уходила в равнину, простиравшуюся до самых гор, на стойбище шла белая стена. Она занимала все пространство от неба до земли.

Люди ждали близкого наступления месяца великого снега, возвещавшего о себе темными линиями вдали. Но, глядя на белую стену, никто не вспомнил о грядущей перемене погоды, и кто-то из стариков проговорил шепотом, разнесшимся по стойбищу:

– Семь Снегов небесных…

Снег шел не из отяжелевшего облака, но из глубин неба, – каждое из семи небес, даже самое высшее, бесконечно далекое, забывшее о земле, вдруг вспомнило о ней и пролило белый поток.

Наверное, каждый из людей тайги знал, что от Семи Снегов был потоп – великая река Йонесси потекла вширь, и вся земля обезлюдела.

Но этот снег нес другую весть.

В снежном мареве проступали очертания людей – сначала слабые, размытые, потом ясные настолько, что стали видны нарты, олени, люди – верховые и пешие. Вдова подошла к стене. Люди семьи Хэно смотрели на нее. Подавленные зрелищем, они забыли о Йехе и о том, как немного времени назад трусили подойти к Ватане, – все, кроме Лидянга.

– Что это? – спросил он.

– Большой аргиш.

После ответа повисло молчание, невыносимое для старика.

– Кто эти люди? Куда идут?! – закричал он.

– Мертвецы… они уходят, – голос Ватане звучал все так же ровно.

– Прежде чем живые навсегда покинут землю, ее оставляют жители могил. Разве ты не знал этого?

– Навсегда… почему? – растерянно проговорил Лидянг. Те первые слова о земле, которая уже отдана другим людям, он принял как бред и тут же забыл о них.

– Потому что так задумано.

– Кем?

– Тем, кто послал этот снег.

Растерянность старика превратилась в гнев. Широким решительным шагом он пошел туда, где на шкуре сидел и болотной травой раскачивался слепой Йеха, вырвал пальму у одного из воинов Нойнобы, стоявших рядом с вожаком, – воин отдал оружие безропотно. Лидянг устремился к стене, переходя с шага на бег – и встал.

Он видел – две тени, большая и поменьше, идут ему навстречу.

Они показались из снега, прошли мимо Лидянга, словно его не было, и приблизились к Вдове.

Теперь их лица были вполне различимы, – узнав их, люди Хэно вскрикнули и отшатнулись, будто от падающего дерева.

Это были Тусяда и Маяна.

Безумный муж и неверная жена легли перед Ватане и лицами прикоснулись к ее стопам, прикрытым рваными пимами, – так благодарят за добро, для которого нет равного ответа, ибо всякая благодарность мала.

Они поднялись, и Вдова поклонилась им в ответ.

Тусяда и Маяна повернулись к людям и, глядя пустыми неподвижными глазами, начали снимать парки – все увидели, за что они ласкали ноги Лишней Вдовы. Слева на их телах были небольшие одинаковые отверстия, из которых по серой коже змеился черный след крови.

Пробравшись ночью в святилище, Ватане прекратила их муку на оголенных стволах ножом, привязанным к палке, которую люди Хэно приняли за копье.

Маяна и Тусяда надели парки. Людям они не кланялись. Они повернулись к Ватане и мягко взяли ее руки, чтобы вести за собой.

– Не время еще, – сказала она, – идите, милые, идите…

Непутевый муж и неверная жена отпустили ее руки, шагнули в белый поток и слились с аргишем.

– Не бойтесь, – сказала Ватане онемевшим людям. – Может быть, кто-то ещё захочет выйти и поблагодарить кого-то из вас.

Но никто из мертвых не захотел показаться живым.

Они шли к Йонесси, чтобы потом по его течению спуститься к полночи мира. Большой аргиш собирал души со всех родовых кладбищ тех земель, чья участь – темная, неизвестная людям – была решена. Мертвые вглядывались в живых, но многие не находили знакомых, а за теми, кого узнавали, не помнили такого добра, ради которого стоило благодарить, упав лицом в ноги. Лишь на мгновение из потока показался старческий лик, и некоторые узнали лицо Хэно.

Люди смотрели, как тянется аргиш, и никто не чувствовал времени, – им казалось, что все происходит сейчас. И потому сразу, как исчезли мужчина и женщина, из снега вышел долговязый человек. Ватане подбежала к нему, обхватила серое тело и сказала с глубоким вздохом:

– Наконец я увижу вас обоих. Как раньше.

Она повернулась, подняла глаза туда, где стоял я – как всегда отдельно от всех, – и произнесла главные слова моей жизни:

– Подойди ко мне, Ильгет.

И я подошёл.

Человек земли
(имя второе)

Мать

Эта женщина сжимала руку Лара, по ее щекам текли слезы, она вся светилась, и я не находил на ее лице и следа той грязной старухи с волосами-змеями, которая бегала за мной с деревянным блюдом.

Женщина обняла меня, и я чувствовал только тепло и чистоту, исходившие от ее тела. Женщина сказала, погладив Лара по груди:

– Это твой брат Бальна – по-нашему Черемуховый Посох, а ты Ильгет – Человек Земли. Мертвые не говорят. Ты сам скажи брату: «Здравствуй, кет». Так приветствуют друг друга люди твоего народа, ведь ты – остяк.

Я глядел на мёртвого брата, и мой ум уже постиг, кто эта женщина, но душа, лежавшая в бесконечной немоте, была не в силах принять это слово. Я хотел, чтоб она смилостивилась надо мной и спросил:

– Кто ты?

И она заговорила, продолжая улыбаться и плакать:

– Я оставила вас совсем ненадолго… Это было место нашей летней ловли, место нашей семьи. Ваш отец и отец вашего отца и еще много поколений вниз спускались по нашей родовой реке к Йонесси и добывали жирную рыбу. Мы ставили чум и жили вместе – я, мой муж и наши собаки – у остяков нет оленей, как у здешних людей. А потом случилось так, что к зимнему стойбищу мы откочевали вчетвером. Вы родились в светлый день, когда берега покрылись цветом позднего солнца. Там, на берегу, я закопала ваши пуповины… Потом мы пришли туда ранней весной и уходили, когда вам исполнился год. Когда сложили чум, собрали припасы в большую лодку, ваш отец увидел плеск больших тайменей и бросился к ним на груженой лодке. Он был страстный человек и пошел бы за такой добычей, даже если бы умирал. Я кричала ему, но он, страстный человек, меня не слышал. Я только увидела, как лодка ушла далеко и исчезла, будто рыбы утащили ее за собой. И мы остались одни на голом берегу. День мы кричали его… а потом я дала вам грудь и уложила в мох – наши женщины всегда так делали, когда не с кем оставить – и пошла искать родичей, на другой родовой реке. Мы все пришли на закате, я надеялась издалека услышать, как вы кричите от голода. Было тихо, даже наши собаки оставили вас и ушли по течению – так тосковали по хозяину.

Мать вздохнула глубоко, вытерла слезы.

– Родичи не простили мне… бросили на берегу, сказали, что я гадкая мать, хотя сами прятали детей в мох… Я осталась, потом пришли юраки, и один из людей Хэно взял меня в жены, ведь тогда я была еще красива. Началась моя другая жизнь. Муж умер, я по нему не тосковала, потому что тоска по вам вытряхивала из меня жизнь, как выбивают мозг из костей. Но боги милостивы: чтобы я не погибла, отняли у меня разум. В каждом мальчике я видела вас, или кого-то из вас, мне казалось, что вы хотите есть. Потом пришел сыночек мой, Бальна… Хотя он умер, я буду с ним. А теперь появился ты. Моя жизнь сделала круг, и скоро я уйду. Твой круг только начинается. Ты остяк рода Большого Окуня, у тебя есть твоя река и земля. Иди туда.

Когда я спросил, где находится моя река, мать виновато улыбнулась и сказала, что эта река припадает к Йонесси с левого берега, но таких рек бесчисленное множество, и какая из них – моя, сказать трудно.

– Но когда ты придёшь туда, поставь чум и живи. Придут остяки с соседних рек, скажи им, что ты Ильгет, сын Белегина.

– Я не знаю остяцкой речи…

– Не беспокойся об этом. Белегина знали все, а твоё лицо – его лицо. Так же, как и лицо Бальны. Не так много людей на земле, чтобы ошибиться. Скажи только имя – Белегин.

– Кто может показать путь? – спросил я.

– Только тот, кто забрал тебя оттуда, – ответила она. – Ты последний из семьи.

– Тот человек – мой враг и хочет моей смерти.

– Это неважно, – ровно сказала мать, – все равно ты должен идти туда. Бесплотные торили тебе путь, посылали демонов, которые заставляли тебя страдать и спасали, чтобы привести тебя к этому месту, где ты нашёл почти все, что искал. Ты нашёл меня, брата, имя, свой народ. Теперь осталось вернуть землю, и было бы безумием идти в другую сторону. Знаешь ли ты, что Йонесси – Древо, на котором стоит мир?

– Так говорят.

– Знай, что у всякого человека есть гнездо на Древе. Никто не рождается ни бродягой, ни рабом. Человек приходит в мир с землёй и пищей – иначе, зачем ему рождаться… Только потом многие теряют то, с чем пришли. Понимаешь меня?

– Да.

– Найди потерянное, Ильгет.

Мой мёртвый брат взял ее руку, чтобы вести за собой, но мать освободила ладонь и обняла меня.

– Как твоё имя? – спросил я и заплакал.

– У нас женщина теряет имя, когда родит – я мать Бальны и Ильгета.

Я плакал и не хотел отпускать ее. Я был готов поступить глупо, спросить про ее деревянное блюдо, сказать, что голоден, лишь бы она осталась, – но вместо этого сказал:

– Когда-то я слышал птиц за полдня полёта…

– Если твоё – с тобой останется… Мне пора… Прошу тебя, не оставь слепого мальчика, он ослеп ради тебя… Не оставь девушку с точёным лицом… Не оставляй этих бедных людей.

Слезы заливали мои глаза, и я не почувствовал, как мать отняла руки.

Я не видел, как брат увёл ее в Семь Снегов Небесных.

Белая стена исчезла.

* * *

Когда я слышал эти слова, мой враг был совсем рядом, может быть, в половине дневного пути.

Наутро остатки семьи Хэно снялись с места, взяв столько оленей, сколько необходимо было для аргиша из двух десятков нарт, и двинулись к летнему стойбищу родичей. Двое воинов Нойнобы ушли вперед, чтобы нагнать старика, если тот уже начал аргишить, и задержать в пути.

Воинов нашли на другой день. Под деревьями на притоптанном пятнистом снегу они сидели, как притихшие дети, опустив оголенные головы. Неподалеку лежали вперемежку женщины, дети и мужчины с простреленными шеями. У всех воинов были распороты малицы – враг снимал доспехи, не заботясь об одежде и другой добыче. Сам Нойноба был еще жив и рассказал, что напали на них, будто с неба, люди немногие – около десятка – но умелые и страшные. Когда перебили всех, нагрузили одни женские нарты железом, стрелами и юколой и скрылись так же незаметно, как появились.

– И ещё двое наших ушли с ними, – сказал старик.

Люди, напавшие на него, говорили по-юрацки, но были неизвестны ему. Верховодил ими человек с телом необычайно широким и отсутствующей шеей.

– Куда он ушел?! – кричал я в лицо старику.

– Туда…

И рука Нойнобы сделала движение, охватывающее полсвета.

Ябто

В тот день ранней осени, кода Нохо спас меня, Ябто нес на плече тело старшего сына.

Увидев голый ствол сосны и тело со стрелой в спине, он понял, что этим закончилась его война, и потому не стал искать того, кто вызволил его врага и убил сына.

Ябто шел вдоль берега реки, скользил по мшистым валунам, падал, не чувствуя боли, только замечал гулкий звук, с которым ударялась о камни голова Ябтонги. Он поднимался, поднимал тело и шел…

Широкий человек совсем ослабел, когда добрался до излучины, где на каменистое мелководье река выбросила Блестящего. Так же, как и брат, он лежал лицом вниз со стрелой в спине.

Ябто свалил Ябтонгу на сухое место, подошел к Явире, перевернул его на спину, ухватившись за капюшон парки, выволок на берег и положил рядом со старшим сыном.

Немного отдохнув, Ябто снял лук и колчан, отвязал от пояса топор и пошел в ближайший ельник мастерить волокушу из молодых елей и обрезков аркана, которые, не думая, подобрал и положил за пазуху.

Мысли его занимал поиск подходящих деревьев. Ябто нашел ель – тонкую, гибкую, с бодрым хохолком верхушки – ударил по ней только раз, выронил топор и замер.

Внезапная мысль накрыла его.

Забыв о топоре и аркане, Ябто вернулся к сыновьям и сел подле них.

Он глядел на их лица, белые, дочиста отмытые рекой, и удивлялся бессмысленности своего дела – и не только дела вязания волокуши, но и всего, что было совершено ранее им самим и всеми другими людьми.

Сыновьям можно было бы сказать: «Вставайте», – и они, узнав голос отца, вскочат, потом проснутся и начнут протирать кулаками глаза – так были свежи сыновья.

Но этого не будет, поскольку они мертвы, а мертвый равен неродившемуся. И даже если души Ябтонги и Явире витают где-то рядом, видят свои чистые лица, видят отца, сидящего на камне, – они ничем не помогут широкому человеку, которому предстоит добраться до лодки, переплыть реку и, вернувшись в стойбище, как-то дожить жизнь.

Неподъемная громада предстоящей жизни сдавила сердце Ябто удушающей болью.

Но боль прояснила его разум и сказала: служить мертвым – безумие. Разумнее лечь рядом с ними и не вставать никогда. Горевать об умерших – удел беззаботных. Оплакивая мертвецов, люди жалеют себя, свою ничтожность, в чем находят утешение и даже удовольствие.

Ябто посмотрел на ельник, где он оставил топор, и вдруг увидел себя единственным, последним человеком, оставшимся на земле, который тащит по бесконечной тайге два мертвых тела. И Ябто спросил этого единственного человека: зачем ты это делаешь? Чтобы другие люди не упрекнули тебя в том, что ты не проводил сыновей в нижний мир подобающим образом, не поднял их тела на ветви родового святилища людей Комара? Но людей Комара нет, равно как и всех других. Они не существуют, как не существуют души рабов. А есть только ты, Ябто, твое тело, в котором еще много силы, твой разум, выводящий к спасительным мыслям, и сердце, исполненное волей. И эта воля бунтует против непорядка, в котором тонет жизнь.

Ябто вспомнил: похожее видение посещало его несколько лет назад, когда он делал плеть, намереваясь собрать семью, как пастухи сбивают стадо. Тогда – он понял это – ему открылась лишь часть истины. А истина в том, что он должен остаться один. В этом есть ясность и свобода – единственное и самое верное благо. Если о нем существует какой-то замысел бесплотных, то заключается он именно в этом и больше ни в чем.

И еще думал Ябто: в половине дня пути от излучины начинается распадок гор, выводящий все к той же Сытой реке. Этим путем, более длинным, чем тот, которым шел он и сыновья, пробирался, запутывая следы, его тщедушный враг. Там он наверняка спрятал краденое железо.

Железо, а не сыновья станет продолжением его воли – именно о нем стоило думать.

Ябто встал, вернулся в ельник и, выбрав среди камней небольшое пространство мягкой земли, принялся рыть топором могилу для Ябтонги и Явире.

* * *

Вера его не обманула – в зарослях, почти у самого берега, он увидел сухой ствол-метку, поставленный так глупо, что даже чужой догадался бы о тайнике. Ябто облачился в сверкающий остяцкий доспех, выстругал древко для невиданно широкой пальмы и пошел по берегу – искать лодку.

Когда луна превратилась в тонкую изогнутую полоску, и ветер унес последнее тепло осени, Ябто вернулся в стойбище. Ранним пасмурным утром он вытащил на берег пустую лодку и вошел в свой дом, как завоеватель. Ума встала и поклонилась мужу. Она увидела железную рубаху со светлыми пластинами на груди, надетую поверх парки, широкое лезвие пальмы и поняла, что поход мужа достиг цели.

Сердце Женщины Поцелуй сжалось. Все эти дни она думала о заморыше, вспоминая, что он, единственный из всех детей, не кусал ее грудь, и плакала о его участи.

Когда вернулся Ябто, она разводила огонь в летнем очаге под пустым котлом. Рядом стоял большой туес с водой. Широкий человек был голоден и понял, что горячую еду он получит не скоро.

– Не ждала меня, – сказал он с досадой.

– Ждала…

Ябто ушел в чум, откуда донесся рассыпчатый звук железа, – широкий человек снимал доспехи, укладывал в передней священной части чума свою исцеленную честь.

Он вышел, сел на большой камень и долго смотрел на жену. От этого взгляда на Женщину Поцелуй напала суетливость, огниво выскользнуло из рук и упало в очаг, разрушив чумик из щепок и бересты.

– Ждешь сыновей? Не жди. Я похоронил их на том берегу.

Ума замерла, лицо ее сделалось виноватым и глупым. Она уже давно отвыкла от приветливости мужа и была готова к любым словам – только не к таким. Ума знала, что Ябтонга и Явире появятся сейчас, когда сделают то, что велел отец: управятся с лодкой, добычей… Они приведут Вэнга, наверное, связанного. Она плакала о заморыше, но мысль о его смерти так же не заходила в ее разум.

Ума поднялась и, потряхивая круглым пышным телом, побежала к берегу. Когда она вернулась, Ябто сидел на камне в той же позе, положив руку на колено и выставив вверх локоть, будто собирался быстро подняться.

– Где мои дети? – глухо произнесла Женщина Поцелуй. – Где Ябтонга и Явире?

Она видела пустую лодку, вытащенную далеко на берег, к самым зарослям тальника, и не верила словам мужа.

– Их убил кто-то, кого я не знаю, но найду, убил, когда я ушел в лес добыть птицу на ужин. Этот же увел за собой Собачье Ухо, которого я поймал и привязал голым к дереву. Это все, что ты можешь знать. Больше не спрашивай.

Ума рухнула на траву. Широкий человек поднялся медленно, взял туес с водой и выплеснул воду на ее лицо. Когда она открыла глаза, Ябто проговорил негромко, будто просил, а не приказывал:

– Захочешь голосить, лучше уйди в лес. Я устал.

Он ушел в чум и завалился на шкуры. Нутро его, поначалу разгневанное отсутствием горячего мяса, притихло и просило только покоя. Ябто закрыл глаза и вдруг подумал, что ему невыносимо жаль своих детей. Он жалел, что не услышит их голоса, не увидит совсем взрослыми мужчинами, не будет говорить с ними о набеге, великой охоте или похищении невесты. Но, думая о них, Ябто жалел о своей жизни, которая могла бы пойти совсем иначе, если бы тогда, когда сыновья были совсем маленькими, он не послушал жену и не поехал за жирной рыбой Йонесси. То разоренное стойбище в устье неизвестной реки он помнил, и время не размывало воспоминание, но проясняло его до каждого дерева и камня.

Однако страдание Ябто вскоре ушло – его вытеснили заботы уставшего тела. Засыпая, он думал о том, что если Ума будет валяться в горе или уйдет плакать в лес, она не сварит мяса и, проснувшись, придется жрать юколу. Но встать и приказать жене он не захотел. Широкий человек вспомнил видение, что прежнего уже нет, и надо привыкать к назначенной участи одинокой жизни.

Ябто пробудился в сумерки, увидел рядом с постелью блюдо теплого мяса и с наслаждением принялся есть. Когда замолк голод, он удивился жене – ведь это Ума поставила блюдо.

Женщина Поцелуй сидела у потухшего костра и бессмысленно шевелила палочкой угли. Ее лицо, волосы и руки были густо вымазаны золой – так делают люди, когда теряют близких. Вид жены успокоил его и одновременно удивил – он ждал от женщины людей Крика совсем другой скорби. И Ябто сказал так, будто хотел примирить Уму с наступившей жизнью.

– Сыновей не вернешь.

Помолчав, широкий человек хотел сказать Уме, что лучше бы она умылась, но передумал и оставил жену в одиночестве.

* * *

Он шел в маленький чум Куклы Человека, чтобы выполнить обещанное – ему и самому себе.

В последний месяц неумирающий старик совсем ослаб и не мог выходить из чума даже по нужде. Ума ухаживала за ним, как за младенцем. Она набивала его штаны сухим мхом, раз в день стаскивала их и несла на реку. Прежде чем одеть старика, она мыла теплой водой лиловые жерди, которые когда-то были ногами. Но со вчерашенего дня Женщина Поцелуй не прикасалась к дяде, и Кукла Человека смердел, как яма за стойбищем.

Ябто не хотел вступать в разговор со стариком – только сказал, что завтра исполнит обещанное, увезет и оставит на месте, давно присмотренном, где Нга наконец-то вспомнит о существовании этой сухой деревяшки.

Старик слегка наклонил голову, не открывая глаз, – он услышал широкого человека.

Широкий человек ушел.

Жены не было у летнего очага. Ума сидела в чуме сыновей, гладила рукой меховые одеяла, под которыми спали Гусиная Нога и Блестящий, и тряслась всем телом – Ябто оно вдруг показалось по-старушечьи рыхлым. Он смотрел на неё какое-то время, потом сказал:

– Припасов нет. Пока не встала река, сходим за жирной рыбой Йонесси.

Он помолчал немного и добавил:

– Ты ведь любишь жирную рыбу…

Ума не ответила.

– Завтра едем, – сказал Ябто.

Этой ночью он спал один. Он знал: горе женщины – как боль в ушибленной ноге – сильное, но краткое.

Не проходит и года, как вдовы молодятся, ищут нового мужа. Потерявшие детей рожают новых. И Ума ещё могла бы родить, хотя это и было бы величайшей глупостью. Настоящее горе у женщины наступает, когда ею начинают брезговать. Но такое горе не постигло Женщину Поцелуй. У неё есть муж.

Так думал Ябто.

* * *

Утром он нес старика на руках.

– Зачем тратишь силы? – прошептал Кукла Человека. – Убил бы так, если хочешь моей смерти.

– Не могу, – ответил Ябто. – Невеликая это доблесть.

Он положил старика на середину лодки, между сетями и дорожным припасом, и сказал ему на ухо, как говорят великую тайну близкому человеку:

– Это непорядок, что ты живёшь. Все люди умирают, прожив своё время, – только не ты. Когда родился – сам забыл и спросить не у кого.

– Твоя правда.

– Я должен напомнить богам об их упущении, и, если они одумаются, я в них поверю, и буду уважать их. Понимаешь, старик, весь мир, как стойбище у дрянного хозяина, – всякая вещь валяется, где хочет, сети спутаны, собаки запаршивели, оружие в грязи… И умирает не тот, кому стоит умереть. Почему, старик?

– Говоришь, как мудрец…

– Нет, я не мудрец – я умный человек. Я знаю одно возвышенное место, откуда ты не сойдёшь и тебя никто не снимет. Его хорошо видно с реки. Когда я поплыву обратно, увижу тебя, а может быть, уже твои кости, и сердце моё успокоится – значит, боги не совсем неряшливы, как я думаю о них.

Старик медленно растянул беззубый рот и выплюнул остаток смеха, который неслышно прыгал у него внутри.

– Уморишь меня голодом, как ты хотел уморить Ерша, и будешь думать, что это сделал Нга?

– Да, так и буду думать, – спокойно и зло ответил Ябто. – Это хорошее место, наверное, лучшее из всех. Там он должен увидеть тебя и устыдиться.

– Хочешь устыдить бога?

– Его давно следовало бы выпороть. Как и всех остальных…

Старик выпрямился, обнажил грязные белки выцветших глаз и впервые за всю жизнь поглядел на Ябто без презрения.

– Послушай, я все равно умру. Как же ты увидишь, что Нга устыдился?

– В жизни станет больше порядка. Умирать будут те, кто должен – не так, как сейчас.

– А если не станет? Как выпорешь бога?

– Не прикидывайся младенцем, будто не знаешь такой простой вещи. Срублю куклу и отстегаю своей ременной палкой.

После этих слов старик стал неинтересен Ябто.

Широкий человек посадил его в лодку и кричал Уме, чтобы шла к реке.

* * *

Ябто приплыл к месту, которое приметил давно. Это была скала, бойцом уходившая в тело реки, – часть скалы, соединявшая ее с берегом, рухнула в воду. Подножие его в непогоду пенилось бурунами, а вершина, поросшая тальником и редкими чахлыми деревьями, походила на голову, из которой рвали волосы.

Всякий раз, когда Ябто проплывал мимо, он рассматривал столб, выискивая в складках камня путь наверх. Ему казалось забавным забраться когда-нибудь на эту плешивую макушку и посмотреть с ее высоты на окрестности. Прежнее любопытство не оказалось пустым.

Лодка широкого человека трижды проплыла вокруг скалы. Ябто искусно орудовал веслом против течения и неотрывно глядел вверх, выглядывая ранее намеченный путь. Найдя его, он сделал несколько мощных гребков, властно прижал лодку к скале и привязал крапивной верёвкой к блестящим корням погибшего дерева, придавленного обвалом.

Погода была тихая. Течение выпрямило лодку, и лодка застыла, будто лежала на тверди. Ума молчала и смотрела застывшим взглядом на свои ноги.

Молчал и Кукла Человека. Голова его была поднята, глаза закрыты, но, казалось, он видит сквозь веки, как Ябто готовит ему поход в последнее стойбище. «Все, что есть в мире, со мной уже случилось», – вспомнил широкий человек, поглядывая на старика. Широкий человек занимался делом – готовил заплечную снасть, которую смастерил вчера, перед тем, как уснуть. Снасть состояла из двух ремней, прикреплённых к плоской деревяшке, и обрезков аркана. Расправив крепления в нужном порядке, Ябто положил снасть в переднюю часть лодки, осторожно подошёл к старику и взял его на руки.

– Тяжести в тебе не больше, чем в паре глухарей, – сказал он, довольный своей разумностью.

Бережно он усадил старика на деревянное сиденье, связал на его груди обрезки аркана – того самого, которым привязывал к сосне голого Вэнга, – повернулся спиной, вдел руки в кольцевые ремни и через мгновение омертвелые ноги старика запрыгали в воздухе. Лицом Кукла Человека был обращен к Женщине Поцелуй.

– Скажи что-нибудь племяннице! – на оборачиваясь крикнул Ябто. – Что-нибудь доброе…

– Ты испытаешь счастье, – внятно сказал Кукла Человека.

Ума не ответила.

– Вот так-то, – сказал широкий человек и смело шагнул в воду.

Он лез на вершину не спеша, вдумчиво выбирая каждый камень, прежде чем поставить на него ногу или взяться рукой. До середины скалы Ябто шел с уверенностью большого мохноногого паука. Но в середине широкий человек понял, что главная тяжесть – он сам, а вовсе не старик, притороченный к спине. Привязанный к поясу топор был тяжелее его. К тому же ветер окреп, он рвал ноги Куклы Человека и так раскачивал широкое тело Ябто, что дважды он был близок к тому, чтобы сорваться. Нутро его вздрогнуло, он замер и прижался к скале, чтобы успокоить сердце. Спустя немного времени, он поднял голову, насколько позволяла шея, – скала, казавшаяся с реки невеликой, теперь упиралась в самое небо. Ябто глянул вниз – его большая лодка уменьшилась до размеров крыла синицы, и широкий человек едва различил на ней серый шарик – свою жену.

Сердце не успокаивалось, заныли колени, и постыдные мысли серыми ящерицами полезли в голову Ябто. Первую из них – вернуться! – прогнала другая мысль, столь же постыдная, – о том, что возвращение с ношей за спиной станет более трудным и опасным. О жене широкий человек не вспомнил. И третья мысль – самая гнусная из всех – нашёптывала, что старик почувствует его слабость и заговорит, подбирая слова, которые убьют вернее железных стрел. Этот страх оказался сильнее других, и Ябто, как в детстве, когда отцовская ладонь камнем летела в его голову, зажмурил глаза… Так, в темноте, он простоял какое-то время.

Но ветер становился тише, старик молчал… Свежим войском поспевал разум, никогда не оставлявший широкого человека надолго. Войско бодрых мыслей привел демон, живущий между лопатками. Возвращаться действительно не стоит – говорил первый отряд.

Станет совсем невмоготу, говорил отряд второй, можно освободиться от кольцевых ремней, и в полете до подножия скалы заплечная ноша вольна говорить любые страшные слова – они недостанут Ябто.

И третий, самый сильный отряд, кричал, вздымая оружие, что осталась лишь половина пути, даже меньше половины, и нужно сделать над собой усилие, которое на самом деле не так велико, как говорит твоя слабость, Ябто. Нужно решиться на него, чтобы не изнывать остаток дней от осознания непорядка этого мира и своей ничтожности. Бесплотные будут хохотать над тобой, Ябто, а это хуже смерти. Но чтобы избежать ее, нужно решиться на малое усилие.

Последняя мысль разогнала кровь, сердце потеплело, широкий человек пошел ввысь и не заметил, как преодолел остаток пути.

* * *

Там, на вершине скалы, Ябто испытал счастье, напророченное Женщине Поцелуй. Он увидел свою реку, огибающую петлёй его стойбище, увидел плешивые головы лесистых сопок, увидел мир – мягкий, податливый настолько, что можно взять и руками выпрямить змеистую реку и натянуть ее вместо тетивы на крылья рогового лука.