Читать книгу "Че, любовь к тебе сильнее смерти! Писатели и поэты разных стран о Че Геваре"

Юлия Владимировна Друнина (10 мая 1924, Москва – 21 ноября 1991, Советский Писатель, Московская область) – советская поэтесса. Лауреат Государственной премии РСФСР им. М. Горького (1975). Член Союза писателей СССР. Секретарь Союза писателей СССР и Союза писателей РСФСР. Народный депутат СССР. Участница Великой Отечественной войны.

Эта необыкновенно талантливая, мужественная и самоотверженная женщина прожила яркую жизнь. Пройдя страшную войну и получив два тяжелых ранения, став затем известным и признанным поэтом, она не смогла пережить крушение своей страны. Попрание идеалов чести, справедливости и равенства стало ее личной и непреодолимой трагедией. Незадолго до самоубийства она написала: «Как летит под откос Россия, не могу, не хочу смотреть»

 
В далекой Боливии где-то,
В гористом безвестном краю
Министра с душою поэта
Убили в неравном бою.
Молчат партизанские пушки,
Клубятся туманы – не дым.
В скалистой угрюмой ловушке
Лежит он с отрядом своим.
Лениво ползут по ущелью
Холодные пальцы луны…
Он знал – умирать не в постели
Министры совсем не должны.
Но все свои прерогативы
Кому-то другому отдал,
И верю, что умер счастливый,
Той смертью, которой желал.
Гудит над вершинами ветер,
Сверкает нетающий снег…
Такое случилось на свете
В наш трезвый, рассудочный век.
Такое, такое, такое,
Что вот уже несколько дней
Не знают ни сна ни покоя
Мальчишки державы моей.
В далекой Боливии где-то,
В каком-то безвестном краю
Министра с душою поэта
Убили в неравном бою.
 

1968

Евгений Александрович Евтушенко (18 июля 1932, Зима, Восточно-Сибирский край – 1 апреля 2017, Талса, штат Оклахома, США) – советский и российский поэт, прозаик, публицист.

Был номинирован на Нобелевскую премию по литературе (1963; по данным СМИ в 2010 году)

– Почему я стал революционером? – повторил команданте Че мой вопрос и исподлобья взглянул на меня, как бы проверяя – спрашиваю я из любопытства, или для меня это действительно необходимо.

Я невольно отвёл взгляд – мне стало вдруг страшно. Не за себя – за него. Он был из тех «с обречёнными глазами», как писал Блок.

Команданте круто повернулся на тяжёлых подкованных солдатских ботинках, на которых, казалось, еще сохранилась пыль Сьерры-Маэстры, и подошёл к окну. Большая траурная бабочка, как будто вздрагивающий клочок гаванской ночи, села на звёздочку, поблёскивающую на берете, заложенном под погон рубашки цвета «верде оливо».

– Я хотел стать медиком, но потом убедился, что одной медициной человечество не спасёшь… – медленно сказал команданте, не оборачиваясь.

Потом резко обернулся, и я снова отвёл взгляд от его глаз, от которых исходил пронизывающий холод – уже не отсюда. Тёмные обводины недосыпания вокруг глаз команданте казались выжженными.

– Вы катаетесь на велосипеде? – спросил команданте.

Я поднял взгляд, ожидая увидеть улыбку, но его бледное лицо не улыбалось.

– Иногда стать революционером может помочь велосипед, – сказал команданте, опускаясь на стул и осторожно беря чашечку кофе узкими пальцами пианиста. – Подростком я задумал объехать мир на велосипеде. Однажды я забрался вместе с велосипедом в огромный грузовой самолёт, летевший в Майами. Он вёз лошадей на скачки. Я спрятал велосипед в сене и спрятался сам. Когда мы прилетели, то хозяева лошадей пришли в ярость. Они смертельно боялись, что моё присутствие отразится на нервной системе лошадей. Меня заперли в самолёте, решив мне отомстить. Самолёт раскалился от жары. Я задыхался. От жары и голода у меня начался бред… Хотите еще чашечку кофе?.. Я жевал сено, и меня рвало. Хозяева лошадей вернулись через сутки пьяные и, кажется, проигравшие. Один из них запустил в меня полупустой бутылкой кока-колы. Бутылка разбилась. В одном из осколков осталось немного жидкости. Я выпил её и порезал себе губы. Во время обратного полёта хозяева лошадей хлестали виски и дразнили меня сандвичами. К счастью, они дали лошадям воду, и я пил из брезентового ведра вместе с лошадьми…

Разговор происходил в 1962 году, когда окаймлённое бородкой трагическое лицо команданте еще не штамповали на майках, с империалистической гибкостью учитывая антиимпериалистические вкусы левой молодёжи. Команданте был рядом, пил кофе, говорил, постукивая пальцами по книге о партизанской войне в Китае, наверно, не случайно находившейся на его столе. Но еще до Боливии он был живой легендой, а на живой легенде всегда есть отблеск смерти. Он сам её искал. Согласно одной из легенд команданте неожиданно для всех вылетел вместе с горсткой соратников во Вьетнам и предложил Хо Ши Мину сражаться на его стороне, но Хо Ши Мин вежливо отказался. Команданте продолжал искать смерть, продираясь, облепленный москитами, сквозь боливийскую сельву, и его предали те самые голодные, во имя которых он сражался, потому что по его пятам вместо обещанной им свободы шли каратели, убивая каждого, кто давал ему кров. И смерть вошла в деревенскую школу Ла Игеры, где он сидел за учительским столом, усталый и больной, и ошалевшим от предвкушаемых наград армейским голосом гаркнула: «Встать!», а он только выругался, но и не подумал подняться. Говорят, что, когда в него всаживали пулю за пулей, он даже улыбался, ибо этого, может быть, и хотел. И его руки с пальцами пианиста отрубили от его мёртвого тела и повезли на самолете в Ла-Пас для дактилоскопического опознания, а тело, разрубив на куски, раскидали по сельве, чтобы у него не было могилы, на которую приходили бы люди. Но если он улыбался, умирая, то, может быть, потому что думал: лишь своей смертью люди могут добиться того, чего не могут добиться своей жизнью. Христианства, может быть, не существовало бы, если бы Христос умер, получая персональную пенсию.

А сейчас, держа в своей, еще не отрубленной руке чашечку кофе и беспощадно глядя на меня еще не выколотыми глазами, команданте сказал:

– Голод – вот что делает людей революционерами. Или свой, или чужой. Но когда его чувствуют, как свой…

 
Странной, уродливой розой из камня
ты распустился на нефти,
Каракас,
а под отелями
и бардаками
спят конкистадоры в ржавых кирасах.
Стянет девчонка чулочек ажурный,
ну а какой-нибудь призрак дежурный
шпагой нескромной,
с дрожью в скелете
дырку
просверливает
в паркете.
Внуки наставили нефтевышки,
мчат в лимузинах,
но ждёт их расплата —
это пропарывает
покрышки
шпага Колумба,
торча из асфальта.
Люди танцуют
одной ногою,
не зная —
куда им ступить другою.
Не наступите,
ввалившись в бары,
на руки отрубленные Че Гевары!
В коктейлях
соломинками
не пораньте
выколотые глаза команданте!
 
 
Тёмною ночью
в трущобах Каракаса
тень Че Гевары
по склонам карабкается.
Но озарит ли всю мглу на планете
слабая звёздочка на берете?
 
 
В ящичных домиках сикось-накось
здесь не центральный —
анальный Каракас.
Вниз посылает он с гор экскременты
на конкистадорские монументы,
и низвергаются
мщеньем природы
«агуас неграс» —
чёрные воды,
и на зазнавшийся центр
наползают
чёрная ненависть,
чёрная зависть.
Всё, что зовёт себя центром надменно,
будет наказано —
и непременно!
 
 
Между лачугами,
между халупами
чёрное чавканье,
чёрное хлюпанье.
Это справляют микробовый нерест
чёрные воды —
«агуас неграс».
В этой сплошной,
пузырящейся плазме
мы,
команданте,
с тобою увязли.
Это прижизненно,
это посмертно —
мьерда,
засасывающая мьерда.
Как опереться о жадную жижу,
шепчущую всем живым:
«Ненавижу!»?
Как,
из дерьма вырываясь рывками,
драться
отрубленными руками?
Здесь и любовь не считают за счастье.
На преступленье похоже зачатье.
В жиже колышется нечто живое.
В губы друг другу
въедаются двое.
Стал для голодных
единственной пищей
их поцелуй,
озверелый и нищий,
а под ногами
сплошная трясина
так и попискивает крысино…
 
 
О, как страшны колыбельные песни
в стенах из ящиков с надписью «Пепси»,
там, где крадётся за крысою крыса
в горло младенцу голодному взгрызться,
и пиночетовские их усики
так и трепещут:
«Вкусненько…
вкусненько…»
Страшной рекой,
заливающей крыши,
крысы ползут,
команданте,
крысы.
И перекусывают,
как лампочки,
чьи-то надежды,
привстав на лапочки…
Жирные крысы,
как отполированные.
 
 
Голод – всегда результат обворовывания.
Брюхо набили
крысы-ракеты
хлебом голодных детишек планеты.
Крысы-подлодки,
зубами клацающие, —
школ и больниц непостроенных кладбища.
Чья-то крысиная дипломатия
грудь с молоком
прогрызает у матери.
В стольких —
не совести угрызения,
а угрызенье других —
окрысение!
Всё бы оружье земного шара,
даже и твой автомат,
Че Гевара,
я поменял бы,
честное слово,
просто на дудочку Крысолова!
 
 
Что по земле меня гонит и гонит?
Голод.
Чужой и мой собственный голод.
А по пятам,
чтоб не смылся,
не скрылся, —
крысы,
из трюма Колумбова крысы.
Жру в ресторане под чьи-то смешки,
а с голодухи подводит кишки.
Всюду
среди бездуховного гогота —
холодно,
голодно.
Видя всемирный крысизм пожирающий,
видя утопленные утопии,
я себя чувствую,
как умирающий
с голоду где-нибудь в Эфиопии.
Карандашом химическим сломанным
номер пишу на ладони недетской.
Я —
с четырёхмиллиардным номером
в очереди за надеждой.
Где этой очереди начало?
Там, где она кулаками стучала
в двери зиминского магазина,
а спекулянты шустрили крысино.
Очередь,
став затянувшейся драмой
марш человечества —
медленный самый.
Очередь эта
у Амазонки
тянется
вроде сибирской позёмки.
Очередь эта змеится сквозь Даллас,
хвост этой очереди —
в Ливане.
Люди отчаянно изголодались
по некрысиности,
неубиванью!
Изголодались
до невероятия
по некастратии,
небюрократии!
Как ненавидят свою голодуху
изголодавшиеся
по духу!
В очередь эту встают все народы
хоть за полынной горбушкой свободы.
И, послюнив карандашик с заминкой,
вздрогнув,
я ставлю номер зиминский
на протянувшуюся из Данте
руку отрубленную команданте…
 

1985

 
Наши кони идут к деревушке,
где ты был убит,
команданте.
Как в политике, пропасть —
и слишком налево,
и слишком направо.
Отпустите поводья, мучачос,
коням руководство отдайте,
может, вывезут к месту, —
иначе мы сгинем напрасно.
Скал угрюмые скулы.
В них есть партизанское что-то.
Ветер, словно ваятель,
с тоскою и болью их высек.
Облака тяжелы, неподвижны
над вами, леса и болота,
как усталые мысли
нахмуренных гор боливийских.
Вверх и вверх мы стремимся,
как будто уходим от чьей-то погони.
Лучше – к призракам в горы,
чем сжиться с болотною тиной.
Мне диктуют ритм этих строчек
поклацивающие подковы,
спотыкающиеся о камни
на смертельной тропе серпантинной.
Но плохие поводья – нервы.
Я не то что особенно трушу,
но бессмертия трупный запах
ощущаю нервами всеми.
Вспоминать о тебе, команданте, —
перевертывает всю душу,
и внутри тишина такая,
что похоже – землетрясенье.
Команданте, тобой торгуют,
набивая цену повыше,
но твое дорогое имя
продают задешево слишком.
Не чужими, своими глазами, команданте,
я видел в Париже твой портрет, твой берет со звездою,
на модерных «горячих штанишках».
Борода твоя, команданте,
на брелоках, на брошках, на блюдцах.
Ты был пламенем чистым при жизни.
В дым тебя превращают, и только.
Но ты пал, команданте,
во имя справедливости, революции – не затем,
чтобы стать рекламой
для коммерции «левого» толка.
Ты пристрелен был в этой школе.
Конь мой замер:
«Где ключ от школы?»
Нелюдимо молчат крестьяне.
В их глазах виноватая тайна.
Дверь на ржавом замке висячем.
В окна глянешь – темно и голо, и стена бела,
словно парус корабля,
где нет капитана.
Дремлет колокол сельский старинный.
Тянет пьяница пиво из банки.
У дверей навоз лошадиный,
как посмертные хризантемы.
Повторяю: «Где ключ от школы?
Ключ! Понятно?!» – кричу по-испански.
«Мы не знаем, сеньор, не знаем…»
Не пробьешь крестьян, словно стены.
Где же все-таки ключ от школы,
от души твоей, команданте?
Что ж, пора нам обратно, мучачос.
Облака беременны громом.
Этот ключ – он в руках у тайны,
и попробуйте-ка достаньте!
Только подлинный ключ – не отмычку!
Ведь ничто не решается взломом.
Понимаю я вас, мучачос —
столько в ваших сердцах наболело.
Так и рвутся к винтовке руки,
так и просятся – за пулемет.
Если тянут вас вправо, мучачос,
вы – налево, всегда налево,
не левее главной дороги,
ибо пропасть иначе вас ждет.
Твои руки, Че, отрубили,
там, на площади Валье-Гранде,
чтобы снять отпечатки пальцев.
(Может, в спешке «пришили» другого.)
Но мятежные руки мучачос —
это руки твои, команданте,
и никто отрубить их не сможет,
а отрубят – вырастут снова.
Доверяйтесь коням, мучачос,
а не просто порывам юным.
У коней крестьянская мудрость —
ничего, что она пожилая.
В небе кружит над вами коршун,
поводя своим хищным клювом,
свои когти пока поджимая,
но нацелено жертв поджидая.
 

1971 (из сборника «Интимная лирика», 1973)

Роберт Иванович Рождественский (20 июня 1932, Косиха, Западно-Сибирский край – 19 августа 1994, Москва) – советский и российский поэт, поэт-песенник, переводчик

 
Мотор перегретый
натужно гудел.
Хозяйка, встречая,
кивала…
И в каждой квартире
с портрета
глядел
спокойный
Эрнесто Гевара…
Желанья,
исполнитесь!
Время,
вернись!
Увидеться нам
не мешало б…
Вы
очень похожи,
товарищ министр,
на наших
больших
комиссаров.
Им совесть
велела.
Их горе
зажгло.
Они голодали
и стыли.
Но шли
с Революцией
так же светло,
как реки
идут
на пустыню.
127
Была Революция
личной,
живой,
кровавой
и все же —
целебной.
Они
называли ее
мировой!
Что значило —
великолепной…
Товарищ Гевара,
песчаник намок
под грузным
расстрелянным
телом…
– Я сделал,
что мог.
Если б
каждый,
что мог,
однажды решился
и сделал…
– Но жизнь
не меняется!
Снова заря
восходит,
как будто впервые.
А что, если
вправду
погибли вы
зря?
– Пускай
разберутся
живые…
– Но вам
понесут
славословий
венки,
посмертно
пристроятся рядом.
И подвигом
клясться начнут
леваки!..
– Вы верьте
делам,
а не клятвам…
– А что передать
огорченным бойцам,
суровым и честным,
как Анды?
– Скажите:
по улицам
и по сердцам
проходят сейчас
баррикады…
А что, если вдруг
автомат на плече
станет
монетой разменной?..
Нахмурился Че.
Улыбнулся Че.
Наивный Че.
Бессмертный.
 

(из сборника «Посвящение», 1967–1970)

 
Прошёл неясный разговор
как по стеклу радара,
что где-то там погиб майор
Эрнесто Че Гевара.
 
 
Шёл этот слух издалека,
мерцая красным светом,
как будто Марс сквозь облака
над кровлями планеты.
 
 
И на газетные листы
с отчётливою силой,
как кровь сквозь новые бинты,
депеша проступила.
 
 
Он был ответственным лицом
отчизны небогатой,
министр с апостольским лицом
и бородой пирата.
 
 
Ни в чём ему покоя нет,
невесел этот опыт.
Он запер – к чёрту! – кабинет
и сам ушёл в окопы.
 
 
Спускаясь с партизанских гор,
дыша полночным жаром,
в чужой стране погиб майор
Эрнесто Че Гевара.
 
 
Любовь была, и смерть была
недолгой и взаимной,
как клёкот горного орла
весной в ущелье дымном.
 
 
Так на полях иной страны
сражались без упрёка
рязанских пажитей сыны
в Испании далёкой.
 
 
Друзья мои! Не всё равно ль —
признаюсь перед вами, —
где я свою сыграю роль
в глобальной грозной драме!
 
 
Куда важней задача та,
чтоб мне сыграть предвзято
не палача и не шута,
а красного солдата.
 

(1967)

Из записных книжек Шаламова:

«Как ни хорош роман «Сто лет одиночества», он просто ничто, ничто по сравнению с биографией Че Гевары, по сравнению с его последним письмом…».

«Единственность Гевары в том, что он взял автомат, надо было – машину! И еще в том, что он не мог примириться…

С патронами лужайку жизни перебежал… Взял не медикамент, он взял патрон…»

Ирина Сиротинская вспоминала:

«Часами рассказывал он мне о Че Геваре так, что и сейчас я ощущаю сырость сельвы и вижу человека, фанатично продирающегося через нее».

 
Короткие дороги
И длинные мосты.
Их было слишком много
Для пленника мечты.
 
 
Дорожки, переходы
Подземных галерей,
Где даже и свобода
Сырой земли сырей.
 
 
Я видел в самом деле
Посланца звездных мест,
По радио и теле
Следил его приезд.
 
 
С ним рядом шел Гагарин,
Солдат земли,
Узбек, грузин, татарин
С ним рядом шли.
 
 
Бескровной белой кожи
И черной бороды
Нездешний свет, похожий
На свет звезды…
 
 
Он был совсем не странен,
Товарищ Че.
Совсем не марсианин —
В другом ключе.
 
 
Он мировую славу
Сумел преодолеть,
По собственному праву
Ушел на смерть.
 
 
Пример единства дела
И высших слов
Он был душой и телом
Явить готов.<…>
 

1972

И я воскликнул:

«Дайте мне ярмо – встав на него,

я выше подниму звезду, что озаряет, убивая…»

Хосе Марти, «Ярмо и звезда»

1

 
Зачем?
Словно в ночь от костра отлетевшая искра. Зачем?
Из Гаваны – оставив дела и заботы министра.
 
 
Ни робкие ласки Чичины,
Ни дружеский голос Миаля[1]1
  Чичина – любимая девушка Че Гевары; Миаль – Альберто Гранадо (8 августа 1922 – 5 марта 2011) – аргентинский и кубинский врач, писатель и ученый. Он был другом и компаньоном Че Гевары в их путешествии через всю Латинскую Америку.


[Закрыть],
Ни хвойное эхо Кордовы —
Тебя не вернули они.
С развалин седых Мачу-Пикчу[2]2
  Мачу-Пикчу – развалины древнего города свободолюбивых инков.


[Закрыть]
Услышал ты песню печали
И вышел в дорогу сурово. Предвидя кровавые дни.
 
 
В Латинской Америке – грозы,
И гром голосов разъяренных,
И песни протеста, и пули —
В свободу, в мечты и любовь.
В Латинской Америке – слезы,
И кровь на упавших знаменах,
И в грохоте, в стонах и гуле —
Твой голос нам слышится вновь.
«И замысел тайный,
И ветер скитаний
Тебе – Революция!
И ярость решений,
И боль поражений
Тебе – Революция!
Из леса, с горы ли
Раскаты герильи
Тебе – революция!»
 
 
Ты помнишь. Че, легенду о звезде.
О той, что озаряет, убивая?..
Ты помнишь!
Вон она горит, живая,
Над зарослями в гулкой темноте.
 
 
Она горит над Кубой и Перу,
Над Эквадором и над Аргентиной,
Над боливийской сумрачной долиной,
Где у костра присел ты поутру.
 
 
Уходит ночь в пампасы и леса.
Струится с веток мексиканских сосен
И оседает на крутом откосе
Тумана голубая полоса.
 
 
Бормочут в травах ветры, чуть дыша.
В них души мертвых говорят как будто.
Ты чувствуешь, как падают минуты
Неслышно, невозвратно, не спеша.
 
 
Лицо твое белее полотна,
Глаза блестят непримиримо страстно.
Но что-то давит грудь…
Да будь она
Навеки распроклята, эта астма!
 
 
Твой вечный спутник и коварный враг;
Она тебя не раз уж подводила…
И, сдерживая кашель через силу,
Кусаешь ты обстрелянный кулак.
 
 
А в памяти крутого ветра вой,
Консервы, поделенные до грамма,
И волнами захлестнутая «Гранма»,
И рыжий берег, и рисковый бой.
 
 
Зачем?
Свое имя сменив на Рамона,
а после Фернандо.
 
 
Зачем?
На себя принимая огонь
пентагоновской банды.
 
 
Зачем?
После Сьерра-Маэстры, победы,
признанья и славы.
 
 
Зачем?
Сквозь пампасы, пустыни, колючие травы.
Зачем?
Сквозь болота, кормя ошалевших москитов.
Зачем?
Задыхаясь от астмы, сквозь зубы
ругаясь сердито.
 
 
Зачем?
Только с горсткой друзей, самых близких
и преданных самых.
 
 
Зачем?
Против сотен и сотен ведущих
облаву гусанос[3]3
  Гусанос – червяки; как правило, слово употребляется как уничижительное наименование эмигрантов, пытавшихся высадиться в Заливе Свиней с целью организации контрреволюционного мятежа (1961 год).


[Закрыть].
 
 
Зачем?..
А с рекой многоводной старается слиться ручей
зачем?!
 
 
А, сгорая звездою, мигать в полумраке свече
зачем?!
 
 
А росе серебриться, на солнечном плавясь луче,
зачем?!
 
 
А свободе служить, ощущая дыханье знамен
на плече, зачем?!
 
 
А сложить эту жизнь, как поэму о яростном Че,
зачем?!
 
 
В живых осталась горстка храбрецов.
Едва ль они продержатся неделю.
Но твердым было слово у Фиделя:
«Мы все же победим в конце концов!»
 
 
И победили…
Но покоя нет.
Еще полмира под пятою гринго.
Еще хранит недальняя тропинка
Твой политый свинцом горячим след.
 
 
Ты в западне. И больно от утрат.
Ты знаешь: Куба здесь не повторится.
Из этих мест не выйти и не скрыться,
И обречен на гибель твой отряд.
 
 
Но ты в себя поверил навсегда.
Ты и один готов сегодня к бою.
Взгляни, Эрнесто: это над тобою
Горит твоя прощальная звезда.
 

4

 
«Я уже могу читать», – на черном белым.
«Я уже могу читать», – надпись мелом.
 
 
В школьном классе на полу Че Гевара.
Он не стонет – стонет тело от ударов.
 
 
Стонут связанные руки за спиною.
Стонет сердце, плачет сердце, сердце ноет.
 
 
Взгляд Гевары креолка встречает:
– Я учительница здесь, – отвечает. —
 
 
Но сегодня на урок не выйдут дети.
Я воды вам принесла, вот попейте.
 
 
Он, захлебываясь, пьет через силу,
Про себя шепча: «Ильдита, Камило…».[4]4
  Дети Гевары.


[Закрыть]
 
 
За стеною солдатня, раций визги.
Хоть словцо бы малышам, хоть записку…
 
 
«Я уже могу читать», – строчка мелом
Через всю почти доску, неумело.
 
 
Да, Хосе Марти, Гильена, Неруду
В час любой могу читать я повсюду.
 
 
Только б снова скрыться в чащах зеленых.
Только б снова сжать винтовку в ладонях.
 
 
А учительнице кажется: пламя
Он таит в себе, сверкая глазами.
 
 
Ни движения, ни слова, ни стона.
Но глаза его кричат разъяренно.
 
 
И в душе ее и боль, и тревога.
И всего-то два шага до порога.
 
 
И горчат на языке фразы эти:
«Я воды вам принесла, вот попейте…»
 
 
Что сказать еще? В укор? В оправданье?
Нет, ей не было такого заданья.
 
 
И уходит, не вымолвив слова.
Так уходят от несчастья чужого.
 
 
«Я уже могу читать», – на черном белым
Чьим-то почерком мальчишеским смелым.
 
 
«Я уже могу читать», – мел крошился…
Неужели ты смертельно ошибся?
 
 
Сам себе ты закапывал яму.
– Нет и нет, – ты повторяешь упрямо.
– Нет, – ты шепчешь. – Я действовал верно.
Я умру, но революция бессмертна.
 

5

 
С обложки модного журнала
Тусклы, без страсти и огня
Глаза убитого Гевары
Недвижно смотрят на меня.
 
 
Он мертв! —
Ему не повториться!
Не петь, не мыслить, не любить?..
Ах, как хотят его убийцы
Уже убитого убить!
 
 
Любуйтесь, мол, как снято чисто.
Как исказил лицо свинец
Вот он – конец авантюриста.
Вот – революции конец.
 
 
Наука, мол, для всех для прочих,
Кто бунт поднимет против нас.
И вижу я фашистский почерк
В «рекламе» этой напоказ.
 
 
Все так же, все по той же моде.
Не изменилось ничего:
Чтоб казнь была при всем народе
Для устрашения его.
 
 
Чтоб мертвецов не хоронили,
Чтоб, выполняя свой урок,
На виселицах трупы гнили,
Раскачиваясь у дорог…
 
 
И снова гром ударил круто.
Ты слышишь, Че, трубит беда.
И вновь зажглась твоя, барбудо,
В берет вонзенная звезда.
 
 
Разверзлась Чили, словно рана.
И, как мачете, боль остра.
Смотри: над сердцем Корвалана
Кровавый отблеск топора.
 
 
Но голос твой взывает медно,
И обжигают мир слова:
«Ты, революция, бессмертна
И потому – всегда права!»