Читать книгу "Операция «Гроза плюс». Самый трудный день"

Примерно через час езды колонна, состоящая более чем из ста машин, остановилась, после чего медленно, по одному грузовику, начала заезжать внутрь какого-то темного сооружения, где сотрудники НКВД – водители, старшие машин и конвоиры – откланялись, а их места заняли офицеры и бойцы Российской Национальной Гвардии. Вы представляете шок польского офицерья, когда на смену привычным красноармейцам в кузов залезли здоровенные, одетые по-зимнему мужики в касках-«сферах», бронежилетах, с автоматами Калашникова и при погонах! Какая уж тут Британия – полякам стало вообще непонятно, куда их везут и что с ними будет дальше.

13 января 2018 года, 18:00. Российская Федерация, Смоленск, аэродром «Северный»

Сменив караул, грузовики через зеленоватое сияние портала по одному проезжали дальше, и из лета 1941 года оказывались в зиме 2018-го, выруливая на заметенный снегом перрон к стоящему на путях плацкартному пассажирскому составу с решетками на окнах. Никому не надо, чтобы паны офицеры разбежались по окрестностям. На каждый вагон приходилось по две машины с депортируемыми.

И вот настало время польским офицерам выбираться из относительно теплых грузовиков на промерзшие насквозь бетонные плиты перрона. Температура примерно так минус двадцать, низкое серое небо, порывистый, пронизывающий ветер, швыряющий в лицо горсти снежной крупы, и вдоль перрона цепь мрачных бойцов спецназа ГУИН с мордастыми ротвейлерами на поводках.

Преддверие ледяного ада Ниффельхайм или уже сам ад? А где голубое небо, зелень травы, ласковое солнце и теплый летний ветерок? Все осталось там – в прошлой жизни, до которой теперь так же далеко, как и пешком до Марса. Шок – это по-нашему!

Впрочем, ничего плохого польским офицерам не грозило. Их быстро и без особой грубости затолкали в вагоны, после чего оба поезда, один за другим, вышли на магистраль Москва – Смоленск – Минск – Брест – Варшава и по зеленой улице без остановок отправились в западном направлении. Зимой темнеет рано, поэтому за темными окнами вагонов мелькали то пустые, темные даже в XXI веке леса, то освещенные яркими огнями города.

Настроение в вагонах было подавленным. Ведь их везли неизвестно куда и неизвестно зачем. С мечтами о героическом прибытии в Британию можно было попрощаться. Кто-то спал, кто-то вел тихие разговоры, кто-то торопливо пожирал сухой паек, хотя даже дятлу, привыкшему долбить бетонный столб, было понятно, что расстреливать их не собираются.

И вот, наконец, серым хмурым утром четырнадцатого января поезда с выдворенными из СССР польскими офицерами, якобы расстрелянными в нашем прошлом палачами из НКВД, прибыли на таможенный терминал станции Брест и встали для досмотра польскими пограничниками.

Операция «Гусь в курятнике» дошла до своего логического завершения. Когда о происходящем узнали в Варшаве, то власти предержащие в ужасе схватились за голову. Но было уже поздно – с помощью Интернета, телефона и социальных сетей новость распространялась по всей Польше. Путин и Сталин опять всех перехитрили!

14 января 2018 года. Плоцк. Польша

Хорунжий 22-й пехотной дивизии армии «Краков» Анджей Пшедлецкий

Да, панове, расскажи мне кто-нибудь неделю назад о том, что со мной и моими товарищами может такое произойти – ни за что бы в это не поверил.

В плен попал я в сентябре 1939 года, когда нашу 22-ю дивизию разбили на реке Нида. Я командовал взводом и, потеряв в той смуте и неразберихе отступления свою часть, решил пробиваться на восток, где, как я слышал, наш вождь маршал Эдвард Рыдз-Смиглы собирает силы для удара по наступающим германцам. Мы дошли до Львова. Но там уже все было кончено. Командующий гарнизоном генерал Лянгнер сдал город, только не германцам, а русским. Оказывается, что Сталин еще 17 сентября начал наступление на Польшу с Востока. Поняв, что сопротивление бессмысленно, я приказал своим солдатам сложить орудие и расходиться по домам. А сам сдался русским.

Те первым делом рассортировали всех пленных, отделив офицеров от солдат, а тех, кто проживал до призыва в армию на территории, занятой германцами, от тех, чьи дома находились на территории, захваченной русскими. Сам я был родом из Плоцка – это на Висле, неподалеку от Варшавы. Потому со мной особо не разговаривали и отправили в лагерь для военнопленных под Смоленск. Там мы и прожили без малого год. А потом все и началось…

Для начала нас стали усиленно агитировать. Этим занимались как русские комиссары, так и поляки, которые перешли на их сторону – чтобы мы вступили в новую польскую армию, которая, если начнется война германцев с Советами, воевала бы с Гитлером за свободу Польши. Только я на эти предложения плевать хотел, если германцы будут воевать с русскими, то пусть они поубивают друг друга – а мы потом разберемся с теми, кто из них уцелеет. Нашлись у нас предатели, которые записались в Красное Войско Польское. Ну, и пес с ними…

Тех, кто не поддался на агитацию комиссаров, Советы приговорили к каторге. Правда, в Сибирь нас не погнали, а заставили трудиться, объявив нам, что мы теперь не пленные, а арестанты. А потому должны работать, ибо, как написано в Библии, кто не работает – тот не ест.

Строили мы под Смоленском большой аэродром, железную дорогу и еще что-то, совершенно для нас непонятное. А кто не хотел работать или плохо трудился, лишали пайка. Поэтому желающих отказываться от работы было мало.

И вот однажды, в июне, случилось нечто. Нас всех неожиданно собрали, погрузили в эшелоны и отправили… Мы и сами не знали, куда отправили. Выдали нам зимнюю одежду, и кто-то из тех, кто оставался, тайком шепнул нам, что началась-таки война между русскими и германцами. Дескать, русские теперь в союзе с британцами и нас решено отправить всех в Англию. Знали бы мы тогда, куда едем! Думаю, что половина из нас наверняка бы осталась в этом смоленском лагере. Лучше махать целый день лопатой, чем увидеть такое!

В общем, оказались мы в Польше. Только не в 1941 году, а в 2018-м! Не знаю, как это у русских получилось, но они смогли построить машину времени. Совсем как у английского писателя Герберта Уэллса. Этот Сталин точно знается с самим Сатаной, если сумел договориться с русским вождем, который правит в XXI веке.

Узнали мы об этом в Бресте, который, оказывается, теперь находится на границе Польши и… Белоруссии. Нам сказали, что Советы в конце ХХ века распались на несколько государств. И теперь Белоруссия и Украина сами по себе, а Россия – сама по себе. Это, конечно, хорошо, только почему Польша не нападет на бывшие Восточные кресы и не подчинит наших бывших холопов?

А в самой Польше нас встретили плохо, просто отвратительно. Наши эшелоны загнали в тупик на станции Бяла-Подляска и поставили вокруг стражу, словно мы жулики какие, а не польские офицеры. Охраняли нас жолнежи, которые по внешности и языку были вроде и поляками, а вели себя черт знает как. Узнав, что мы пленные из лагеря под Катынью, они рассмеялись нам в лицо, сказав, что те, польские офицеры из Катыни, давным-давно расстреляны русскими людоедами. Сейчас на месте лагеря построен мемориал, в котором приезжающие в Россию поляки молятся, поминая души замученных там офицеров. То есть нас, что ли?!

Правда, один капрал вспомнил, что вроде позавчера русский тележурналист сообщил в вечерней передаче о том, что изобретена машина времени и русские каким-то образом сумели проникнуть в 1941 год, где вместе со Сталиным воюют против германцев. А русский лидер Путин выступил с заявлением, сказав, что он будет помогать Советам.

Тогда охранявшие нас жолнежи перестали смеяться и стали расспрашивать нас о том, как мы уцелели в сталинском аду.

– Вас, панове, небось, целыми днями избивали, а по воскресеньям расстреливали? – спросил один жолнеж. – Я помню, как об этом писали в наших газетах.

На этот раз пришлось расхохотаться мне. Не было такого. Конечно, жизнь в лагере не сахар, но нас никто не бил и не расстреливал. За все время, пока я там был, умерло несколько человек от болезней, один попал под машину на строительстве аэродрома, и еще один повесился в бараке от тоски по своей молодой жене. А больше ничего такого не было.

Я сказал об этом жолнежам. Те замялись.

– Но ведь в газетах об этом писали и по телевизору показывали, – сказал капрал. – Ведь все об этом знают…

– А кто лучше знает, как оно было, – ответил я, – тот, кто не видел всего этого, но писал в газете, что так оно и было, или я, который все видел собственными глазами?

Потом мы стали говорить с жолнежами об их жизни в XXI веке. Вот тут было чему удивиться. Оказывается, Польша была в числе победителей Гитлера, и за это ей дали взамен потерянных Восточных кресов новые территории на Западе. Теперь наше Поморье, Гданьск, часть Пруссии и граница с германцами проходит по Одре и Нисе. Но капрал сказал, что за это русские держали в неволе Польшу без малого целых пятьдесят лет. Потом Советы распались на части, а Польша стала свободной. Но жить в ней почему-то стало хуже.

– Нет, пан хорунжий, – убеждал меня капрал Войцех Хмелевский, – мы свободные теперь. Хочешь – поезжай в Америку, хочешь – в Германию, хочешь – в Англию. Если повезет, можно устроиться там на работу.

– А что, в Польше работы не хватает? – поинтересовался я.

– Да есть такое дело, – смущенно сказал капрал. – Молодому у нас трудно найти работу. Говорят, каждый четвертый, кому стукнуло двадцать, не может найти работу. Да еще эти украинцы, пся крев, у нас работу отбирают.

– Это как? – удивился я. – Вы их у себя на работу берете, а сами бездельничаете?

– Да нет, пан хорунжий, – капрал пожал плечами. – Просто надо же кому-то грязную работу делать, нужники чистить, в садах и на полях трудиться. А девки их, – тут капрал смущенно хихикнул, – у нас пенензы одним местом зарабатывают. Берут дешево, можно сказать, почти даром…

– Тьфу, молокосос, – плюнул я с досады, – ты ружье еще как следует в руках держать не научился, а уже о курвах думаешь. Хвала господу, воевать вам не с кем.

– Наши воевали, – обиженно сказал капрал, – вон, их американцы в Ирак и Афганистан посылали. Кое-кого из них там даже убило. А некоторые нанялись воевать в Украине. Там Донбасс против Киева воюет. Ну, а наши сражаются за Киев, убивают сепаратистов донецких. Говорят, им хорошо платят.

– Угу, – поддакнул жолнеж, стоявший рядом с капралом и внимательно слушавший нашу беседу. – Только эти поганцы из Брюсселя нам пытаются негров и арабов всучить. Слышал, наверное, что из Германии в Польшу собираются сплавить тысяч сто беженцев? Вот тогда будет у нас веселая жизнь!

– А что это за беженцы такие? – поинтересовался я. – Откуда они бегут?

– Пан хорунжий, – ответил мне капрал, – это дело давнее и паскудное. В Ираке, Сирии и других арабских странах давно уже идет война. Головы там режут почем зря. Ну, и народ бежит от этих головорезов, да не куда-нибудь, а прямиком в Европу. И что самое плохое, работать эти беженцы не желают, а жратву требуют. А от безделья баб местных насилуют и мужиков грабят. И ничего с ними не сделать, ударишь такого беженца – тебя по судам затаскают. В Германии они прямо на улицах бабам подолы задирают. А немцы видят, да морды отворачивают.

– Ну, а в Польше-то как? – спросил я. – Надеюсь, вы, хлопцы, не забыли, что вы не немцы, а поляки?

– Не, у нас пока все тихо, – ответил капрал. – Но это оттого, что этих беженцев у нас пока мало. А как будет много, они так же будут паскудничать. Но мы им дадим укорот, – и капрал выразительно провел ребром ладони по горлу.

Много чего я в этот день услышал. И о шествиях содомитов, и о сатанистах, которые открыто устраивают свои шабаши, и о том, как мужики женятся на мужиках, а бабы выходят замуж за баб.

Нет, наверное, зря нас в этот мир будущего прислали. Лучше бы мы в лагере остались. Русские не стали бы нас расстреливать. Может, зря я не вступил в новую польскую армию?

27 июня 1941 года, утро. Мурманск, межвременной погранпереход «Полярный»

Шел пятый день войны. Где-то далеко гремели бои грандиозного приграничного сражения. Клейст, Гудериан, Гот и Гепнер каждый день словно бешеные собаки кидались на ушедшие в глубокую оборону войска Красной Армии и либо обессилено откатывались назад, либо ценой огромных потерь продвигались еще на несколько километров вперед и снова останавливались перед очередным оборонительным рубежом, как по мановению волшебной палочки возникшим там, где вроде бы ничего не должно было быть. Впрочем, к 27 июня двигаться вперед продолжали только танкисты Клейста, которые за пять дней ценой огромных потерь в живой силе и технике достигли линии Луцк – Берестечко. Больше всего этот выступ напоминал готовый к вскрытию огромный нарыв, но в Москве пока сдерживали генерала Жукова, считая, что раз немцы еще в состоянии атаковать, то пока преждевременно переходить от обороны к наступлению.

Зато тут, на Советском Севере, все было внешне тихо. Финляндия, пообещавшая Гитлеру, что вступит в войну с СССР, как только немецкие войска выйдут на рубеж Западной Двины, в условиях все еще длящегося ожесточенного пограничного сражения в стиле а-ля Верден, огромных потерь вермахта и особенно после особо чудовищной бомбежки Берлина, вела себя тише воды ниже травы.

СССР тоже пока не требовал разоружения и интернирования находящихся на финской территории немецких войск, продолжая, впрочем, усиливать оборонительные рубежи на мурманском, кандалакшском и лоухском направлениях. Усиливалась и противовоздушная оборона советского Заполярья. Через межвременной погранпереход «Полярный» было доставлено необходимое количество пусть и не самых современных для XXI века, но надежных и вполне убойных ракетных систем ПВО, которых с избытком должно было хватить на полторы сотни самолетов 5-го воздушного флота люфтваффе, базирующихся на конец июня в Норвегии.

Но чем драматичней развивались события, тем более гипотетической становилась возможность вступления Финляндии в войну на стороне гитлеровской Германии. Обиды за «зимнюю войну», конечно, никуда не делись, но вместе с ними появились и опасения, как бы после очередной войны и вовсе не лишиться независимости, по примеру Прибалтийских стран превратившись в еще одну советскую республику. Президент Финляндии Рютти и главнокомандующий армией маршал Маннергейм находились по этому поводу в сильнейшей тревоге, не представляя, чего теперь ждать от Сталина и его недавно объявившегося могущественного союзника из неведомых далей времени. Превращенный в щебень центр Берлина наводил на весьма печальные мысли о том, что если такое русские и советские захотят сотворить с Хельсинки, то никто и ничто не сможет им в этом помешать. А рыльце у молодого финского государства было в пушку.

Свое независимое существование Финляндия начала с резни русского населения Гельсингфорса и других крупных городов бывшего Великого княжества Финляндского, ответственность за которую лежала на националистическом отребье. Финляндия претендовала на огромные территории русского Севера, в случае победы в войне планируя проводить на захваченных землях политику расового превосходства финской нации и ущемления в правах и истребления нефинского населения. Если союзники Сталина пришли из будущего, то им это тоже наверняка известно, а значит, месть их будет ужасна.

Была еще и блокада Ленинграда немецко-финскими войсками, но о ней финская верхушка по вполне понятной причине пока еще даже не догадывалась. Как не догадывалась она и о том, что их ожидало лично в самое ближайшее время. Никаких тебе ковровых бомбардировок, разбитых вдребезги городов и прочих массовых кровопусканий не планировалось. Все должно было быть сделано четко, «метко и аккуратно», и направлено исключительно против вконец одуревших политиканов, сторонников войны против СССР в союзе с Гитлером, Черчиллем, Рузвельтом, да хоть с японским принцем Коноэ – абсолютно неважно.

Впрочем, сегодняшние события непосредственного отношения к будущей судьбе Финляндии и ее политических деятелей не имели – только косвенное. Утром 27 июня на межвременном погранпереходе «Полярный» ожидали прибытия очередного спецпоезда. Тут, на Севере, в принципе, все поезда, приходящие с той стороны, шли под обозначением «спец». В других местах, хоть в Ленинграде, хоть в Смоленске, хоть в Воронеже, хоть в Ростове, в последние месяцы большую часть грузопотока составляло промышленное оборудование, в том числе и для первых в СССР Ленинградской, Смоленской, Воронежской и Ростовской АЭС, по два блока-миллионника каждой из которых российский Росатом обещал ввести в эксплуатацию в 1945 и 1950 годах. Но здесь пока через межвременной барьер шло исключительно вооружение и оборудование военных объектов.

Этот же поезд, который должен был прибыть на территорию сталинского СССР рано утром 27 июня, имел собственное имя «Баргузин-1» и был специальным в квадрате. Ожидался краткосрочный дружественный визит боевого железнодорожного ракетного комплекса «Баргузин», снаряженного шестью межконтинентальными ракетами РС-24 «Ярс». Нет, у Сталина с Путиным не было планов обрушить на покоренную Гитлером Европу огненную кару из пяти десятков пятисоткилотонных термоядерных зарядов. Это было и дорого, и жестоко, и абсолютно ни к чему. Под обтекателями «Ярсов» вместо кассет с боеголовками и макетами ложных целей были установлены шесть разведывательных спутников, предназначенных для выведения на низкие полярные орбиты. Скоро должна была начаться вторая (наступательная) фаза операции «Гроза плюс», и армии особого назначения рванут на запад через всю Европу. А вслед за ними неудержимой волной, затопляющей все и вся, должна двинуться и сама Рабоче-Крестьянская Красная Армия, устанавливающая лояльные Советскому правительству режимы.

В таких условиях главное, что было крайне необходимо, это разведка. Шесть спутников должны будут обеспечить тотальный контроль и надзор не только за Европой, но и над остальным миром, включая Арктику и Антарктику. К тому моменту как эти спутники выйдут из строя и сгорят в плотных слоях атмосферы, нужда в их работе полностью отпадет. А если нет, то на орбиту будут выведены новые спутники.

Со стороны знаменитый поезд выглядел как состав, включающий в себя две стандартные рефрижераторные мехсекции, две цистерны с дизельным топливом и несколько товарных и пассажирских вагонов и грузовых платформ, на которых стояли полностью готовые к бою зенитные комплексы «Панцирь-С2». Ведь люфтваффе не дремлет!

Когда в туннеле ангара для темпоральных перемещений полыхнуло изумрудное зарево портала, с той стороны вместе с тепловозом, тянущим состав, на эту сторону проник ледяной холод зимнего Заполярья и быстро растаявшие крупинки снежного заряда. На этой стороне как раз, напротив, стояло короткое северное лето, согретое неверным теплом круглосуточного полярного дня. Но людей, прибывших на этом поезде, не интересовали красоты природы. Проехав еще немного, поезд остановился на приграничном дебаркадере, где после кратких формальностей и оформления необходимых бумаг, на него, помимо боевого расчета и роты охраны РВСН, дополнительно подсела еще рота стрелков НКВД под командованием угрюмого капитана средних лет.

Как только формальности закончились, поезд тронулся. Колеса локомотива и вагонов простучали через стрелку, уводящую поезд на специально проложенный путь, ведущий в ложбину между сопками. Там состав остановился, а из товарных вагонов посыпались солдаты охраны РВСН и бойцы НКВД, организовавшие два кольца оцепления вокруг поезда, на котором началась предстартовая подготовка. Во внешнем кольце стояли бойцы НКВД, во внутреннем – солдаты охраны РВСН.

Вот откинулась в сторону крыша одного из вагонов-рефрижераторов, и из него начала подниматься в вертикальное положение темно-зеленая труба транспортно-пускового контейнера (ТПК) с торчащим из него заостренным головным обтекателем. Старт межконтинентальной баллистической ракеты – впечатляющее зрелище даже для людей из XXI века. Оглушительный хлопок сработавшего заряда, выбросившего ракету из пускового контейнера на полсотни метров вверх, чтобы струя раскаленных газов из двигателя ракеты не повредила пусковое оборудование, угольно черное облако дыма, вырвавшееся из ТПК вслед за ракетой, и багровое ревущее пламя двигателя, оставляющего за собой хвост дыма. И 50-тонная ракета, уходящая в бледно-голубые заполярные небеса. Несколько минут спустя пришло сообщение, что все три ступени ракеты отработали штатно, обтекатель отделился и спутник успешно вышел на заданную орбиту.

Проведя все необходимые послепусковые работы, боевой расчет доложил о результатах пуска Совместной комиссии, в которую входили том числе Лаврентий Берия и Сергей Королев. После этого началась подготовка к следующему пуску. Ведь для того, чтобы поставить планету под постоянный спутниковый контроль, запуски ракет должны были производиться каждые четыре часа.

А над планетой с первой космической скоростью уже мчался первый искусственный спутник Земли, возвещая о начале новой эры. Никаких там «бип-бип-бип», разумеется, не было, но яркий объект, пересекающий ночное небо, говорил людям о том, что свершилось доселе небывалое.

28 июня 1941 года, утро. Москва, Кремль, кабинет Верховного главнокомандующего

Присутствуют лично:

– Верховный главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин;

– начальник Генерального штаба маршал Борис Михайлович Шапошников;

– нарком внутренних дел генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

– нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов.

Присутствуют в режиме видеоконференцсвязи:

– командующий Северо-Западным фронтом генерал-лейтенант Иван Степанович Конев;

– командующий Юго-Западным фронтом генерал армии Георгий Константинович Жуков;

– командующий Западным фронтом генерал-полковник Владимир Анатольевич Шаманов;

– начальник штаба Западного фронта генерал-майор Александр Михайлович Василевский;

– командующий группой армий осназ маршал СССР Семен Михайлович Буденный.

Верховный главнокомандующий посмотрел на собравшихся. И тех, кто присутствовал лично, и тех, чьи лица отображались на больших дисплеях для видеоконференций. Убедившись, что все на месте, Сталин взглянул на маршала Шапошникова и утвердительно кивнул.

– Борис Михайлович, – сказал он, – доложите обстановку на фронтах, сложившуюся на сегодняшний день.

Шапошников встал, подошел к висящей на стене большой карте, раздернул шторки и взял в руки указку.

– На Заполярном, Карельском и Северном фронтах в настоящий момент боевые действия пока не ведутся. Наши войска на этих фронтах, а также на полуострове Ханко приведены в полную боевую готовность и заняли оборонительные рубежи. Северный флот приступил к операции по нарушению вражеского судоходства вдоль побережья Норвегии. Финские войска по ту сторону границы также полностью отмобилизованы, приведены в боевую готовность и придвинулись к границе. Но приказа из Хельсинки начать боевые действия так и не поступило. Немецкая группировка на территории Финляндии состоит пока лишь из корпуса горных егерей генерала Дитля и нескольких аэродромов подскока, которые финны предоставили немецкой бомбардировочной авиации для осуществления воздушных налетов на Ленинград.

– Не решаются, значит, белофинны вступить в войну, – задумчиво произнес Сталин, – с одной стороны, это неплохо, ибо и без них на других участках фронта хватает хлопот. А с другой стороны, как теперь прикажете возвращать Финляндию в состав СССР? На каком основании?

– Потом можно будет, – сказал Молотов, – чуть позже предъявить финнам ультиматум, чтобы они разоружили и интернировали находящиеся на их территории немецкие войска. А в случае отказа объявить им войну, поскольку эти войска угрожают нашей территории…

– Если у нас не будет иного выхода, мы, пожалуй, так и поступим, – согласился Верховный, – но хотелось бы, чтобы финны напали на нас, и этот факт потом нельзя было бы оспорить в каком угодно суде.

– К сожалению, это невозможно, – покачал головой Шапошников. – По данным нашей разведки, те союзники Гитлера – Финляндия, Словакия и Венгрия, – которые не начали боевые действия на рассвете 22 июня, в настоящий момент уже этого не сделают. А их армейские части, сосредоточенные в приграничной полосе, имеют уже не наступательную, а чисто оборонительную конфигурацию.

– Наша разведка, – вступил в разговор Берия, – докладывает о том же. Перестарались товарищи из будущего во время своих бомбовых ударов по Германии. Всем в Европе известно, что творилось в Берлине после их налетов. Кроме того, приграничное сражение тоже оказалось не похожим на те, что происходили в Польше и во Франции. Паника – это самое мягкое название того, что сейчас происходит у сателлитов Гитлера.

– Я подтверждаю это, товарищ Сталин, – кивнул Молотов, – финский, словацкий, шведский и венгерский послы, можно сказать, днюют и ночуют в НКИДе, передавая послания своих руководителей нашему руководству и отправляя им ответы.

– А при чем тут шведы? – удивился Верховный. – Им-то чего бояться?

– Видимо, есть чего, – с дисплея усмехнулся генерал Шаманов, – ведь всю войну они снабжали немцев железной рудой через Нарвик, обеспечивали контрабанду критически важных для немецкой военной промышленности видов сырья и комплектующих. Накануне поражения через шведскую территорию и со шведскими документами бежали многие видные нацисты… Возможно, что-то в нашем прошлом осталось тайной, но нынешние власти Швеции об этом не знают, оттого и заранее подстраховываются.

– А, ладно, – махнул рукой Верховный, – шведы так шведы. Вам, товарищ Берия, следует выяснить все то, что эти шведы скрывают, чтобы в случае необходимости можно было судить пособников нацистов открытым международным судом…

Сказав это, вождь сделал паузу, будто обдумывал что-то, но потом продолжил беседу, обратившись к маршалу Шапошникову.

– Борис Михайлович, – сказал он, – продолжайте ваш доклад. Что происходит на других фронтах?

– Северо-Западный фронт под командованием генерал-лейтенанта Конева и Балтийский флот под командованием контр-адмирала Трибуца в настоящий момент успешно удерживают линию фронта по госгранице от Балтийского моря до среднего течения реки Неман. В районе Мемеля, где противник не ожидал наших решительных действий, комбинированными действиями флота, морского десанта, сухопутных войск и авиации захвачена большая часть города с портом и железнодорожным вокзалом, на остальной территории города идут ожесточенные уличные бои, сковывающие значительную часть резервов группы армий «Север». Это первый немецкий город, захваченный Красной Армией, и Гитлер любой ценой приказал отбить его обратно.

При этом следует иметь в виду, что атаки на направлении главного удара группы армий «Север» были прекращены еще три дня назад. Основное ударное соединение группы армий «Север» – 4-я танковая группа генерала Гепнера, полностью обескровлено и не имеет возможности вести дальнейшие наступательные действия. Безвозвратные потери 4-й танковой группы составляют до 70 % боевой техники и до половины всего личного состава – больше, чем в любом другом немецком механизированном соединении.

К тому же большая часть войск 4-й танковой группы и 18-й полевой армии противника оказалась зажата в узкой полосе между госграницей, на которой упорно обороняются наши войска, и нижним течением реки Неман, на котором в результате действия нашей авиации были разрушены все мосты и временные переправы. Находясь в таких невыгодных условиях, немецкие войска испытывают острый дефицит всего необходимого для войны и не в состоянии вести активные боевые действия. Поэтому мы можем считать их наступательный потенциал полностью исчерпанным.

Южнее линия фронта проходит по реке Неман, через Каунас к Алитусу, где против нашей 11-й армии действует 3-я танковая группа генерала Гота, тоже в значительной степени ослабленная ожесточенными арьергардными боями, которые вели отходящие на рубеж Немана части РККА и Экспедиционного корпуса потомков. Все попытки генерала Гота навести переправы и форсировать Неман у Алитуса и Друскининкая были отбиты с большими потерями для противника.

Благодаря тому что пути снабжения и тыловые склады 3-й танковой группы в Сувалкинском выступе с первых же минут войны и по настоящее время подвергаются ударам нашей дальнобойной артиллерии, 3-я танковая группа оказалась оторванной от баз снабжения и использует уже почти израсходованный неприкосновенный возимый запас боеприпасов, медикаментов и продовольствия. Дороги в тылу у наступающих немецких частей в дневное и в ночное время полностью контролируются нашей авиацией.

Положение находящихся в Белостокском выступе наших 3-й и 10-й армий можно считать вполне удовлетворительным. Наступление 9-й армии немцев в направлении Гродно было отбито с большими потерями для противника. Сейчас линия фронта в Белостокском выступе в основном повторяет линию госграницы. Попытка прорыва немцев на левом фланге 10-й армии у Цехановца в полосе действия нашего 5-го стрелкового корпуса еще в первые дни войны была локализована решительными действиями командования фронта и 10-й армии, а потом полностью ликвидирована несколькими последовательными контрударами.

Еще южнее, в полосе противоборства нашей 4-й армии с немецкой 2-й танковой группой Гудериана, сложилась тяжелая, но контролируемая обстановка. Если севернее Бреста нашим войскам и частям Экспедиционного корпуса потомков в основном удается удерживать линию фронта по реке Буг, не допуская попыток ее форсирования противником, то южнее Бреста немцам удалось форсировать реку и навести через нее переправы. В результате ожесточенных и кровопролитных боев, вызванных упорным сопротивлением наших войск, Гудериану удалось обойти с юга Брестский оборонительный узел по практически лишенной дорог болотистой лесистой местности и три дня назад выйти к Кобрину, где он уперся в такую же плотную оборону, как и под Брестом. К тому же единственная дорога, по которой осуществляется снабжение его передовых частей, практически на всем ее протяжении находится под обстрелом дальнобойной крупнокалиберной артиллерии Экспедиционного корпуса потомков, что крайне затрудняет снабжение.

По данным радиоразведки, Гудериан уже несколько раз просил разрешения отвести войска с этого бесперспективного выступа на линию госграницы, но каждый раз получал отказ от Гитлера, заявившего, что «немецкий солдат имеет право только наступать или умереть»…

Верховный сделал знак Шапошникову прекратить на время доклад и, посмотрев на экран с лицом командующего Западным фронтом, сказал:

– Товарищ Шаманов, а что вы скажете по этому вопросу? Как, по-вашему, ситуация уже созрела для перехода операции во вторую фазу, или еще нет? Ведь, как я понимаю, ваш общий с Борисом Михайловичем план – вывод 2-й танковой группы немцев из Кобринского мешка в значительной степени осложнит обстановку в полосе вашего фронта.