Читать книгу "Операция «Гроза плюс». Самый трудный день"

– А вот этим, – сержант кивнул на сбитых в кучу перепуганных насмерть бывших охранников, – Сибирь еще надо заслужить. Всех тех, кто мучил и пытал вас, но не проявит должного раскаяния перед следствием и судом, публично рассказав о делах гитлеровского режима, повесят прямо здесь, на территории лагеря, на глазах бывших заключенных, чтобы все знали, что справедливость есть и правосудие торжествует.

– Скажите, пан сержант, – спросил я, – а ваши командиры разрешат мне отслужить прямо здесь благодарственный молебен в честь нашего чудесного спасения? Ведь гитлеровцы не разрешали нам молиться, и если я исповедовал кого-то или тайком служил мессу, то все это происходило с оглядкой – если бы наши надсмотрщики узнали об этом, то тогда многим бы из нас не поздоровилось.

– Святой отец, – сказал сержант, – как вы понимаете, я не могу решать некоторые вопросы за своего командира. Но как мне кажется, он не будет возражать. Кстати, вот он, – и русский указал на одетого в такую же форму подтянутого мужчину средних лет, стоявшего чуть в сторонке и о чем-то разговаривавшего с другим русским военным.

– Товарищ полковник, тут священник Максимилиан Кольбе хочет с вами переговорить. Да, тот самый Кольбе, чья фамилия в особом списке…[8]8
  Максимилиан Мария Кольбе (настоящее имя Раймунд Кольбе), родился в 1894 году в Лодзинском уезде Петроковской губернии Российской империи. По отцу он был немцем, по матери – поляком.
  В 1907 году вступил в орден францисканцев, а в 1910 году принял монашеский постриг. На протяжении многих лет Максимилиан Кольбе занимался миссионерской деятельностью в Китае и Японии, основал неподалеку от Варшавы монастырь Непорочной Девы. После разгрома Польши в 1939 году Максимилиан Кольбе прятал в своем монастыре беженцев, евреев и противников нацистского режима. За это он был арестован гестапо и в мае 1941 года отправлен в концлагерь Освенцим.
  В июле 1941 года из блока № 14, в котором содержался Максимилиан Кольбе, был совершен побег. Заместитель коменданта лагеря Карл Фрич в назидание прочим решил десять узников уморить голодом в блоке № 11. Когда Фрич отобрал десять смертников, Максимилиан Кольбе, не попавший в их число, вышел из общего строя и предложил свою жизнь в обмен на жизнь одного из несчастных. Фрич принял его жертву.
  14 августа 1941 года, накануне праздника Успения Пресвятой Богородицы, все еще не умерший Максимилиан Кольбе был убит палачами инъекцией фенола в вену. 10 сентября 1982 года Максимилиан Кольбе римским папой Иоанном-Павлом II был причислен к лику святых мучеников.


[Закрыть]

Полковник внимательно посмотрел на меня, закрыл свою полевую сумку и направился в нашу сторону. Господь Всемогущий, спаси меня и помилуй!

8 июля 1941 года, 12:00 по Гринвичу. Лондон. Бункер премьер-министра Англии

Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль

Черчилль сидел и тупо смотрел перед собой. Рядом с ним на тумбочке стояла пепельница, в которой медленно тлел окурок гаванской сигары. Неукротимому Уинни, вождю сражающейся с врагом Британии и не терявшему присутствия духа даже в самые тяжелые дни сорокового года, когда вся мощь Германии была нацелена на маленький остров и только узкая полоска воды и Флот его величества защищали Британию от нашествия гуннов. Но теперь настали совсем другие времена. Из-за спины советского большевизма, пусть страшного и кровавого, но по-детски наивного, словно плюшевый медвежонок, выглянула расчетливая, умная и злая Российская империя. И неважно, как она себя теперь называет – федерацией, ассоциацией или союзом.

Эта империя не будет бросать миллионы фунтов на поддержку мифического рабочего движения и кормить деньгами коммунистов во всех странах, до которых можно дотянуться[9]9
  Правительство Российской Федерации делало и делает благоглупости и похлеще советских, но Черчилль, видя грозный фасад, в силу своей политической наивности о них даже и не подозревает, а значит, и для нас они тоже не тема разговора.


[Закрыть]. Нет, она сделала ставку на силовое решение вопроса и теперь готова сокрушить европейскую цивилизацию могучими ударами своего союзника Сталина, выступающего для них в роли ледокола. Большевистский вождь был настолько наивен, что отдал империи в полную и безраздельную собственность Восточную Пруссию вместе с древним Кёнигсбергом, и теперь Британии придется считаться с еще одной державой, в которой мало того что правят русские, но она еще обладает огромным могучим военным и промышленным потенциалом.

Набулькав себе полстакана армянского коньяка, Черчилль одним махом осушил его до дна и снова сунул в рот измусоленный кончик гаванской сигары. Алкоголь и никотин, в умеренных, конечно, дозах, помогали Черчиллю думать, но сейчас мысли разбегались. Сэр Уинстон взял в руку лист бумаги, которую ему прислали из Гринвичской обсерватории. Там было написано, что непонятные светящиеся объекты, которые после 27 июня начали каждую ночь пересекать ночное небо, иногда с севера на юг, а иногда и с юга на север, на самом деле являются искусственными предметами цилиндрической формы, светящими отраженным солнечным светом[10]10
  Сам разведывательный спутник слишком незначительный объект, для того чтобы его можно было разглядеть с земли невооруженным глазом. Но вместе с ним на орбиту выходит третья ступень ракеты-носителя, которая видна значительно лучше. Исключение составляют те случаи, когда спутник занимает конечную орбиту при помощи собственного двигателя или специального разгонного блока. Тогда третья ступень может остаться на низкой орбите или вообще не набрать первой космической скорости.


[Закрыть].

Бросив бумагу на стол, британский премьер задумался о том, как вообще такое стало возможно. Ну, в смысле технически. То, что это дело рук той таинственной Российской Федерации, которая вмешалась в эту войну в качестве старшего партнера Сталина, сомнений не было. Главные же вопросы – как вообще удалось русским закинуть на околоземную орбиту эти странные предметы, количество которых в Гринвиче определили от шести до восьми, и каково назначение этих летающих предметов, запущенных русскими из другого мира в околоземное пространство явно не для забавы[11]11
  Первый успешный пуск Фау-2 должен состояться только в марте 1942 года. И вообще все разговоры о покорении космического пространства до определенного момента считались чем-то вроде безвредного умопомешательства. По крайней мере, так думали серьезные люди вроде того же Черчилля. И только первый спутник, запущенный советскими учеными и инженерами под руководством Сергея Павловича Королева, заставил этих серьезных людей кусать локти. Но приоритет ими уже был упущен.


[Закрыть]. Быть может, это какая-то разновидность оружия, нацеленного против Британии? Тем более что огромные четырехмоторные бомбардировщики русских, переданные ими Советам, о чем свидетельствовали красные звезды на крыльях, уже несколько раз на огромной высоте появлялись в небе на Лондоном, Манчестером, Ливерпулем и главной базой Хоум Флита в бухте Скапа-Флоу. Ни одна зенитная пушка не могла закинуть снаряд на такую высоту, и ни один истребитель не мог подняться туда, к этим огромным металлическим птицам, уже успевшим разнести в щебень центр Берлина и главный командный пункт вермахта. Такое совпадение наводило Черчилля на весьма печальные мысли.

Хваленый вермахт, ранее победоносный, против союза русских большевиков и имперцев не продержался и двух недель, повторив печальную судьбу французской армии и британского экспедиционного корпуса в мае 1940 года, разгромленных и прижатых к морю за те же две недели боевых действий. Только положение гуннов на востоке куда более безнадежно, чем англичан в Дюнкерке, потому что никакой эвакуации из многочисленных котлов в районе советско-польской границы не было и быть не могло.

Пройдет еще немного времени, и эти немецкие части, потрепанные и понесшие тяжелые потери в приграничном сражении, одна за другой начнут поднимать руки и сдаваться в плен. Если они этого не сделают, то их всех уничтожат в лесах и болотах, а русско-большевистский паровой каток, вечный кошмар цивилизованной Европы, неумолимо двинется на Запад, подминая под себя территорию бывшей Польши, о целостности которой Британия обещала заботиться. Разумеется, исключительно в своих интересах, для создания вокруг Советской России – или как там будет называться это государственное образование – непроницаемого санитарного кордона.

Министр иностранных дел польского правительства в изгнании Август Залесский уже разразился по поводу вторжения русских на польскую территорию истеричной нотой в адрес советского НКИДа, откуда пришел формально верный, но издевательский по тону и смыслу ответ Молотова: СССР не вступает в сношения с самозваными представителями несуществующих государств. Польский премьер в изгнании Владислав Сикорский, ссылаясь на польско-британский военный договор от 5 августа 1940 года, устроил по этому поводу ему, Черчиллю, самую настоящую истерику, будто бы был нервной барышней, а не боевым генералом, прославившим свое имя в войне с Советами[12]12
  В Первой мировой войне подданный австро-венгерского императора Франца-Иосифа Владислав Сикорский не участвовал ни на какой стороне. Впервые он объявился после капитуляции Австро-Венгрии и Германии в ноябре 1918 года в самозародившемся на территории Польши Войске Польском, и сразу в звании полковника. Был начальником штаба группы «Восток», командовал группой «Бартатув» и группой полковника Сикорского.


[Закрыть].

После этого разговора по указанию Черчилля Форин Офис направил в советское посольство ноту протеста по поводу якобы имевшего место нарушения суверенитета Польши, но ответа не получил. Нота сгинула без следа, и даже старый британский агент, посол СССР в Лондоне Майский, не мог сообщить своим кураторам, какова судьба этого документа и попал ли он вообще на стол к Сталину или хотя бы к Молотову. А если и попал, то какова была их реакция на этот британский демарш. Впрочем, отсутствие ответа – это тоже своего рода ответ, говорящий о том, что Сталин и этот, как его там, Рутин или Путин, каждый в своей Москве, плевать хотели на мнение Великобритании в целом и его – Черчилля – в частности. Вкупе с появлением русско-советских бомбардировщиков над британскими островами все это могло значить только одно – стоит русским добить Третий рейх и занять территорию покоренных им стран, как следующей их мишенью станет именно Великобритания, к которой они не питают никаких теплых чувств.

Иллюзий у Черчилля не было – война с СССР и ее новым союзником будет страшнее, чем отражение угрозы германского вторжения летом-осенью сорокового года. Но пока еще есть время, он, Черчилль, будет делать все, что возможно. Самое главное – как можно быстрее установить прямые дипломатические контакты с имперскими русскими. А для того министр иностранных дел сэр Энтони Иден через нейтральную Швецию должен послать кого-нибудь из своих доверенных людей в захваченный имперцами Кенигсберг. От этой миссии, возможно, будет зависеть жизнь и смерть как Британской империи, так и его, Черчилля, лично.

10 июля 1941 года, 12:00. Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет

Присутствуют:

– президент Соединенных Штатов Америки Франклин Делано Рузвельт;

– специальный помощник президента Рузвельта – Гарри Гопкинс.

Слуга-филиппинец вкатил в Овальный кабинет кресло-каталку с президентом, установил ее у круглого стола и бесшумно удалился, плотно прикрыв за собой двери.

– Гарри, – вставляя в мундштук папиросу, задумчиво произнес тридцать второй президент США, – дело, которое я хочу с тобой обсудить, очень важно для нашего государства и является абсолютно секретным. Так что ни одно слово не должно выйти за стены этого кабинета.

Сделав паузу, Рузвельт внимательно посмотрел на своего собеседника, но тот предпочел хранить молчание, внимательно глядя на своего патрона и ожидая продолжения его речи.

– Речь пойдет о той трагедии, которая в эти дни происходит в Европе, – пояснил Рузвельт, – в Восточной Европе. Надо признать, что прошло всего восемнадцать дней с начала войны, а Германия полностью ее проиграла. И без нашей помощи, что совершенно возмутительно.

– А чему ты удивляешься, Фрэнки, – покачал головой Гопкинс, – после того как мы объявили в отношении России моральное эмбарго, стало вполне очевидно, что дядя Джо начал искать другого продавца пожарных шлангов, и, похоже, его нашел.

– Да, Гарри, – сказал Рузвельт, – напрасно мы не подсуетились, когда дядя Джо слишком равнодушно отнесся к нашему эмбарго.

– Тогда мы считали, – хмыкнул Гопкинс, – что русский босс все, что ему надо, выменивает у гуннов за поставки им хлеба и сырой нефти. Поначалу так и было, а потом к нему пришли добрые самаритяне и предложили царства земные и небесные. И горы оружия в придачу, в огромных количествах и со скидкой, но исключительно за звонкий металл.

Президента Рузвельта при этих словах аж передернуло.

– Хороши добрые самаритяне, Гарри, – назидательно произнес он, – стерли с лица земли центр Берлина. В наше посольство не попала ни одна бомба, но в нем выбиты все окна, а большое количество наших граждан контужено и ранено битым стеклом, включая самого посла Вильсона.

Рузвельт немного помолчал, а потом добавил:

– Самое странное и страшное для нас даже не то, что кто-то из-за пределов нашего мира продал дяде Джо оружие, и не то, что этого оружия оказалось так много, что им можно вооружить несколько армий. И уж тем более не страшно то, что плохой парень Адольф вскоре получит по заслугам. Самое страшное в том, что усилиями этих добрых самаритян войны теперь, как об этом мечтал тот же Адольф, станут короткими, как удар молнии. Разве смогут теперь на этом делать бизнес такие добрые парни, как мы? Победителям наша помощь будет уже не нужна, а побежденным – бесполезна. Да и как взыскать потом деньги с покойника, ведь вкладывать стоит только в того, кто и сам в состоянии устоять на ногах. А гунны такой способности не проявили. В Берлине сейчас даже не представляют, как далеко смогли прорваться русские и какова обстановка на фронте. Слухи ходят один фантастичнее другого, гестапо сбилось с ног, но никакой достоверной информации нет, потому что узлы телефонной и телеграфной связи – это то, за чем русская авиация охотится в первую очередь.

Рузвельт взял со стола свой золотой паркер, задумчиво повертел его в руках и положил на место.

– Прошло всего восемнадцать дней, – желчно произнес он, – а германская армия уже полностью разгромлена и окружена. Государство, которое, как хвастался Адольф, должно было простоять тысячу лет, оказалось полностью дезорганизованным. Берлин лишен электричества и газа. Там не работает водопровод, канализация, телефон и телеграф, на железной дороге разрушены вокзалы и депо. И это не считая нескольких десятков тысяч берлинцев, погибших в ходе этих бомбежек… Почти неделю неубранные трупы лежали под развалинами. По донесению нашего посла, весь Берлин смердит, как неубранная помойка. В нескольких местах сверхмощные бомбы разбили канализационные коллекторы, и теперь фекалии текут прямо в Шпрее, от чего есть опасность возникновения эпидемий.

Гарри Гопкинс фыркнул.

– И к чему ты это мне говоришь, Фрэнки? – спросил он. – Не думаю, что дядю Джо или его союзника с той стороны, мистера Путина, хоть сколь-нибудь впечатлит твое моральное эмбарго. В настоящий момент, насколько известно осведомленным людям, они абсолютно самодостаточны. У Сталина есть золото, у мистера Путина – необходимый большевикам товар в виде оружия, боеприпасов, снаряжения и промышленного оборудования. Да-да, Фрэнки, промышленного оборудования, причем если дядюшка Джо платит золотом, то обходится ему весь этот товар за полцены. Есть информация о начатом полгода назад строительстве нескольких крупных промышленных объектов. А там, где не хватает золота, например, на оплату услуг наемных войск, Сталин рассчитывается территориями, как это случилось с Восточной Пруссией.

– Каких наемников, Гарри? – с интересом спросил Рузвельт.

– Самых обыкновенных, Фрэнки, – ответил Гопкинс, – мистер Путин прислал на передовую несколько десятков тысяч отборных и прекрасно вооруженных головорезов. Это именно об их стойкость и огневую мощь разбились все волны германского «натиска на восток», после чего специально обученным большевистским войскам, которые он назвал «армиями особого назначения», оставалось лишь взломать фронт врага и, охватив его тугим кольцом окружения, рвануть на запад, на Варшаву, а потом и на Берлин.

– Получается, Гарри, – улыбнулся Рузвельт, – что ты владеешь ситуацией не хуже меня?

– Да, – ответил Гопкинс, – владею. Причем, Фрэнки, даже лучше! Кстати, о пятидесяти– или даже стотысячном Экспедиционном корпусе, который мистер Путин прислал на помощь Сталину, в Москве говорят почти открыто, ибо нет смысла отрицать очевидное.

– Тогда, Гарри, – сказал Рузвельт, – тебе и карты в руки. Ты мой личный специальный посланник, и потому полетишь в Кенигсберг – выяснять, каковы дальнейшие намерения мистера Путина в Европе. И вообще, он должен убедить своего вассала дядюшку Джо вернуться в свою берлогу, из которой он так неудачно вылез, потому что стричь шерсть с европейской овцы должны только мы – американцы.

– Не думаю, Фрэнки, чтобы они тебя послушались, – покачал головой Гопкинс, – мистер Путин и мистер Сталин – это не патрон и клиент, а, скорее, равноправные партнеры. Да и какой им смысл возвращаться в свои границы, когда они фактически бескровно для себя выиграли войну, и вся Европа лежит перед ними. Приходи и бери. И тут ты со своим требованием, которое требуется, прошу за тавтологию, подкреплять угрозой применения силы. Но всего, что у нас есть, мистеру Путину и главному большевику, очевидно, хватит только на один зуб. Поэтому ставить ультиматумы сейчас просто глупо. Да и нет нам никакого дела до этой Европы – где она, а где мы. Умерла так умерла. Всю свою историю европейская аристократия презирала нас, американцев, за деревенскую неуклюжесть и косноязычие. Так пусть же они теперь на своей шкуре узнают, что это такое – жить под властью большевиков.

– Хорошо, Гарри, – вздохнул Рузвельт, – ты меня убедил. Но ты все равно полетишь в Кенигсберг, остановившись по дороге в Британии и взяв с собой представителя сэра Уинни. На переговорах, по крайней мере сперва, вы будете выступать с ним единым фронтом. Но как только ты поймешь, что за счет Британии можно провернуть выгодную сделку, то сразу же сдавай ее с потрохами, пока она не сдала тебя.

– Хорошо, Фрэнки, – ответил Гопкинс, – я сделаю это для тебя и для Америки, да хранит ее Господь. Поеду в Кенигсберг и буду торговаться до последнего цента. Но я не уверен, что у меня что-нибудь получится. Слишком уж нетривиальная задача. У нас просто нет предмета для торга, нам нечего предложить этим двум, которые уже сорвали свой банк в мировом казино.

Мы даже не можем им угрожать, потому что помимо разрешения Конгресса на объявление войны, которое ты никогда не получишь, для этого требуется еще и военная сила. А ее у тебя сейчас тоже нет. Без разрешения Конгресса мы даже не сможем начать перебрасывать наши войска для защиты Британии, которая, вполне очевидно, станет следующей жертвой этого странного альянса. Потом они перебросят свои войска на восток и сокрушат не в меру алчных джапов, в результате чего мы останемся с русскими один на один.

Я даже готов допустить, что мистер Путин и Сталин не имели в виду ничего дурного, когда затевали этот свой альянс, и они всего лишь хотели как следует наказать плохих парней. Но все равно это опасно, очень опасно для нашей Америки. Слишком много территорий они будут контролировать, слишком много промышленного потенциала окажется в их руках, и слишком большая военная мощь может толкнуть их на новую авантюру. Но все это бессмысленно объяснять нашим деревянным головам в Конгрессе, которые считают, что самая удобная позиция – у страуса, который спрятал голову в песок.

Рузвельт внимательно выслушал Гопкинса и еще раз внимательно посмотрел ему в глаза.

– Да, Гарри, поезжай в Кенигсберг, – кивнул он, – и помни, что от этой поездки зависит очень многое для нас, если не всё!

31 января 2018 года (13 июля 1941 года), вечер. Киев

Тих и печален зимний Киев на четвертом году Майдана. Засыпанные снегом, почти безлюдные улицы, на которых даже в полдень не увидишь ни прохожего, ни проезжего – в холодных квартирах все же теплее, чем на продуваемых ветром улицах. Темнота, наступающая сразу с заходом солнца, узкие тропинки, протоптанные среди сугробов, и дымки буржуек в форточках – все это слегка напоминало картины Ленинградской блокады. Именно что слегка. Разница заключалась в том, что Ленинград осадил враг, а в этом городе люди сами блокировали свой разум кастрюлями, одержав победу цеевропейства над здравым смыслом. Жажда безвиза, кружевных труселей, пенсий в евро и вообще европейского життя привела к предсказуемому и печальному результату – газа нет, угля нет, свет дают два часа утром, два часа вечером, отопление в квартирах такое, что лишь бы не разморозились трубы; заводы стоят, работы нет, ничего нет. Одно слово – Руина.

И даже привычная забава под названием АТО больше не радовала жителей этого города, потому что мятежные республики Донбасса крепко держались, не собираясь уступать ни на шаг. И у них было все – и работа, и свет, и газ. За их спиной стоял восточный сосед, и этому соседу было наплевать на санкции, по самой Европе, как выяснилось, бьющие даже вчетверо сильнее, чем по России. Там, на востоке, занимались своими делами и преодолевали свои трудности, но эти трудности не шли ни в какое сравнение с теми, которые приходилось переживать цеевропейцам.

Восточный сосед как на убогих и скорбных умом смотрел на скачущих летом и замерзающих зимой обитателей страны-Руины; как на буйнопомешанных, который год ожидающих, что умрет «злобный Путен», зловредная Россия рухнет, распавшись на тысячу частей, «ватники» и «колорады» приползут на коленях, умоляя гордых потомков протоукров снова принять их в состав «Незалэжной». И тогда хохлы весело запануют, запивая горилкой и «какой-колом» сало в шоколаде и пирожки, которые еще четыре года назад привезла на майдан пани Нуланд. Новых партий пирожков, однако, не предвиделось, потому что поменявшийся у заокеанской Демократии хозяин решил, что Юкрейна вместе со всеми своими жителями представляет собой мусорный актив, в которые сколько ни вкладывай денег – все будет мало.

И кроме всего прочего, этот самый восточный сосед Юкрейны и его вождь «кровавый Путин», которого, как и любого злого бога, было нежелательно поминать всуе, в последнее время затеял нечто такое, от чего цеевропейцы пришли в самый настоящий животный ужас. Откуда-то из далеких глубин времени он извлек самого грозного диктатора прошлого, уже устраивавшего хохлам голодомор, террор, индустриализацию и коллективизацию – все в одном флаконе. И нужен этот диктатор был Путину только для того, чтобы вступить с ним в союз против великой европейской державы прошлого, которая еще почти восемьдесят лет назад собиралась принести восточным дикарям европейскую цивилизацию, декоммунизацию, сифилис и триппер. Попался бы европейским освободителям тот самый Петр Ляксеич Порошенко (девичья фамилия Вальцман) – наверняка загремел бы в Освенцим, под хохот белокурых арийских бестий.

Более того, Россия не просто пошла на такой союз, послав на войну ограниченный контингент своих войск. Москали даже гордились тем, что помогли жестокому диктатору Сталину безнаказанно сокрушить Европу, чтобы установить в ней свой ужасный коммунистический режим. А раз верна прямая теорема – так значит, верна и обратная, и неньку-Украину вот-вот снова отдадут в коммунистическое рабство.

Сразу после репортажа из прошлого и, самое главное, после обращения Путина ко всем москалям, Украину охватила лихорадка бегства, похожая на исход крыс с тонущего корабля. Экономика и хозяйственная жизнь, до того кое-как поддерживавшаяся в украинских городах, одномоментно рухнули, потому что просто стали никому не интересны. Встало метро и прочий общественный транспорт, прекратили работу банки, а за ними и магазины, а гривна начала идти к доллару по курсу использованной туалетной бумаги.

Первыми свинтили на благословенный Запад президент, правительство и Верховная рада, местом своего нового пребывания выбрав даже не привычный, казалось бы, Мюнхен, а далекий Торонто. До Торонто, в отличие от Мюнхена, кровавый коммунистический диктатор не сможет дотянуться длинными руками своих танковых армий. Вслед за вечно пьяным вождем нации потекли на запад деятели помельче. Им тоже не улыбалось остаться один на один как с народом, которым они так долго управляли, так и с ополченцами, у которых к ним был огромный счет. При этом по коридорам власти постоянно ходили слухи, что на Донбассе уже видели не только мифических конных бурятских бронетанковых водолазов, но и бойцов из спецчастей НКВД, которые явно замышляли нагадить свидомым в их шаровары.

Вслед за властью во все стороны по привычке побежал и народ – одни к родственникам и в лагеря вынужденных переселенцев на Восток, другие поближе к польским и румынским унитазам – на Запад. И те, и другие бежали не потому, что боялись, а потому, что жить в опустевшей стране стало просто невозможно.

Из тех, кто направился на восток, далеко не все достигли своей цели. Некоторых (а таких было примерно треть от общего числа) без всякого объяснения причин завернули обратно прямо на границе; но этим, можно сказать, еще повезло. Некоторые оказались фигурантами уголовных дел, заведенных по факту военных преступлений, совершенных боевиками нацбатов и ВСУ во время подавления протестного движения на Донбассе – и такие сразу, даже не пискнув, исчезали в страшных застенках Мордора.

На западной же границе все было по-иному. Безвиз безвизом, но пускать в Европу толпу голодной гопоты никто не собирался. Был уже, знаете ли, опыт с арабскими и африканскими беженцами, которые не успели прибежать, как тут же кинулись насиловать немок, шведок, датчанок и француженок. Так те хоть невинные дети природы, которые убежали от угнетения злыми диктаторами (на самом деле оттого, что их дома разбомбила авиация НАТО). А эти от чего бегут? Европейская демократия в Украине есть, коммунизма нет; а что голодно и холодно, так терпите – и без вас тут в Европах тесно и страшно. Сталин – он ведь и к нам тоже прийти может и спросить за все прошлые шалости.

Всего этого не знала десятилетняя киевлянка Оля Копатько, которая шла по тропинке меж сугробов вверх по Шелковичной улице, неся в корзинке пирожки с картошкой для бабушки. Было страшно. Оля помнила, как неделю назад целых два дня горела Верховная рада, и из окон их квартиры днем был виден поднимающийся над крышами в серое небо густой и черный дым, а ночью – багровое зарево. Мама, которая приехала на побывку с Ленинградки, да так и застряла, сказала, что, наверное, кому-то просто было лень жечь бумаги и тогда паны нардепы, убегая, подожгли все здание. А мама у Оли была умная – экономист по образованию и философ в душе, но даже экономисты и философы женского пола в послемайданной Украине могли зарабатывать себе на жизнь исключительно в горизонтальном положении – и то даже не в ридном Киеве, а в стране оккупантов.

А папа у Оли, который был юристом, еще давным-давно, как говорят москали, «на волне националистического угара», записался добровольцем в батальон к знаменитому герою Семену Семенченко – да так и сгинул безвестно на Донбассе, в одном из многочисленных котлов, организованных гениальным украинским полководцем Гелетеем Иловайским.

Бумажного пепла над Киевом летало столько, что казалось, каждый в этом городе сжег все бумаги, какие у него были, и даже занял немного у соседа. На самом же деле киевляне никаких бумаг не жгли. Разве у кого были в доме предосудительные книжки, вроде сочинений Грушевского, но их с большей пользой можно было спалить в буржуйке, помогая рахитичному отоплению, чем рисковать устроить в доме пожар. На самом деле причиной появления летающего над городом пепла от сожженных бумаг было распоряжение мэра-боксера по кличке Педалик о том, что все городские учреждения в преддверии прихода оккупантов должны сжечь свои архивы. Хорошо, что хоть Педалик не приказал сжечь сам Киев. Наверное, только потому, что очень торопился, опаздывая на самолет до Франкфурта-на-Майне.

Девочка Оля, боясь всего на свете, шла по Шелковичной улице, мимо офиса «Ощадбанка» с опущенными бронированными шторами на окнах и гуляющего пьяным разгулом пира во время чумы ресторана «Старый рояль». Там был свой электрогенератор – поэтому горел в окнах свет и на улицу лилась громкая музыка. Но гривны там не котировались. Расплачиваться требовали американскими долларами, европейскими евро и, даже страшно сказать, российскими рублями.

Не все деятели разбегающегося режима, герои майдана и АТО поспешили покинуть территорию Украины. В основном это были те не боящиеся чужой крови деятели, которые трезво оценивали перспективы горячего приема на востоке и холодного на западе. Можно еще было податься в какую-нибудь Латвию, Литву, Эстонию или Грузию, но там шанс в самое ближайшее время встретиться со сталинскими опричниками тоже приближался к ста процентам. Нет, решили эти люди, сейчас мы будем гулять, а там как кривая вывезет. Как они добывали необходимые для этой гульбы деньги – знает только один черт, потому что никакой власти, старой милиции (а тем более новой декоративной полиции) люди не видели на улицах уже давно.

И вот, когда Оля почти уже прошла опасное место, двери ресторана распахнулись, и оттуда вывалились четверо недобрых молодцев в новеньком, еще не обмятом зимнем городском камуфляже без знаков различия, но зато с красно-черными повязками на рукавах. Дальше все происходило, как в фильме ужасов. Оля наслушалась от мамы рассказов о людях, которые похищают маленьких девочек и мальчиков для того, чтобы разобрать их на органы; поэтому, в ужасе пискнув и прижав к груди корзинку с пирожками, она со всех ног бросилась бежать подальше от этого страшного места. Четверо в камуфляже, не говоря ни слова, бросились за ней, оскальзываясь на утоптанном снегу и выкрикивая угрожающие фразы вроде:

– Стой, сучка! Все равно догоним – только хуже будет!

Они бы и догнали, потому что десятилетняя девочка бежит медленнее, чем здоровые бугаи, но судьба рассудила по-своему. Не пробежав и двух десятков метров, Оля с разбегу уткнулась головой в живот хорошо и не по-здешнему одетого симпатичного мужчины в возрасте чуть за тридцать. Его спутник был гораздо моложе, но во всем остальном они походили друг на друга как две капли воды.

– Тю, правосеки! – произнес старший, вытягивая из-за отворота хорошего дубленого полушубка массивный длинноствольный пистолет с интегрированным глушителем. Мгновение спустя младший повторил его движение – и сухие, едва слышные щелчки выстрелов поставили точку в жизненном пути четырех сподвижников Дмитрия Яроша – да так быстро, что те даже не успели испугаться. Только старший перед смертью прохрипел:

– Эй, мужики, вы чего?

И тишина. Если и видели эту сцену, случившуюся в вечернем сумраке, то предпочли сделать вид, что это их не касается, и что они ничего не заметили. Даже из задыхающегося в разгуле ресторана никто не вышел посмотреть, куда же подевались эти четверо. Так что пока старший утешал плачущую Олю, младший пошел и сделал с телами убитых все необходимое – произвел контрольный выстрел в голову и обшарил карманы на предмет оружия, документов, денег.

– Вот и все, Павел Анатольич, – с выговором чистопородного киевлянина сказал он своему напарнику, вернувшись, – как видите, все тут как и рассказывал нам товарищ Филимонов. Такой город засрали, гады!

– Вижу, Василий, вижу, – ответил тот, кого назвали Павлом Анатольевичем, – сами засрали, сами и отчистят. Языками вылижут. А теперь давай проводим ребенка к бабушке, а то как бы опять не напали на эту Красную шапочку злые серые волки.

17 июля 1941 года, утро. Германия, Бранденбург, Франкфурт-на-Одере, Франкфуртер-Штатвальд

Генерал-майор Александр Васильевич Горбатов

Тихо в лесу, приятно пахнет сосновыми иглами и свежей травой. Где-то в вершинах деревьев чирикает какая-то пичужка, и кажется, что нет никакой войны, и что три недели назад в шестистах километрах к востоку отсюда не сходились в ожесточенной кровавой схватке за право построения своей тысячелетней империи две сильнейшие армии мира. Пятная голубизну неба черным дымом, падали горящие самолеты, пылали подбитые танки, с ржавым скрежетом выбрасывали из себя реактивные снаряды установки «Град» и «Ураган», и сгорали заживо в ярости их огня изготовившиеся к вторжению солдаты, одетые в фельдграу. Насмерть стояли защитники советских рубежей, и как о несокрушимый утес разбивались об их позиции полки и дивизии вермахта.

Сам Горбатов всего этого не видел, находясь в то время, как говорят военные, «в запасном районе». Все, что он знал – это лишь скупые сводки Совинформбюро и куда более подробные телерепортажи военных корреспондентов потомков. Правда, на третий день войны кто-то наверху получил по шапке, начальство спохватилось, забегало, и каждый вечер для командного состава Особых армий, включая комдивов, начали проводить ежедневные брифинги (еще одно иностранное слово) с разбором боевых действий. Но и это продолжалось недолго. На шестой день войны поступил приказ выдвигаться на исходные рубежи.