Читать книгу "Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том I"

4. Влад и семья. 1.0. Мирные в Бахмуте

К началу октября с телефонной связью в нашем районе стало совсем плохо, но недавно я нашел место, где хоть как-то ловил телефон, и сегодня собирался набрать своей девушке Ане, которая жила с семьей у памятника «Самолет», на окраине Бахмута. Этот район номинально считался Бахмутом, но административно относился к совхозу. Дом, где она жила с младшим братом Иваном, отцом Женей и мамой Ирой, как раз стоял на границе совхоза и Бахмута. За дорогой, напротив ее дома, стояли многоэтажки, считавшиеся началом города. У Ани стабильно ловил телефон, потому что она жила ближе к Константиновке, и мы могли с ней созваниваться, делиться новостями и поддерживать друг друга. Хорошо, что была хотя бы связь и радио, потому что света и воды не было уже давно.

Свет пропал в конце лета. Сначала он пропадал периодически, когда из-за прилетов рвались провода, и мы ждали, когда их приведут в норму. Провода регулярно чинили, восстанавливая освещение и подачу воды, но после того, как были взорваны опоры линий электропередач, свет пропал окончательно, и нам сообщили, что больше никто ничего делать не будет, потому что это опасно. Прилетов с каждым днем становилось все больше, и прилетало все ближе к дому. Надежды, которыми мы подпитывались долгие месяцы, уходили вместе со светом, газом и водой. Хотя для меня и моей семьи все пошло не так с самого начала. Но тогда мы, как и все жители Бахмута, еще не подозревали, что нас ждет впереди…

Четырнадцатого февраля 2022-го года мне позвонили из военкомата и попросили незамедлительно явиться по месту приписки. Незадолго до этого я окончил техникум и еще не встал на воинский учет. В военкомате не знали, что после техникума я поступил в университет на юридический факультет, так как университет не успел вовремя подать ведомости о поступивших, и они думали, что я скрываюсь от призыва. На следующий день я явился туда и принес им справку, что учусь на очной форме и не подлежу призыву в армию. Тем не менее, мне вручили повестку и пригласили пройти медкомиссию 24 февраля 2022 года. Новость эта сильно обеспокоила и меня самого, и маму с отцом.

Рано утром, двадцать четвертого, меня разбудил далекий грохот, доносившийся со стороны дамбы, недалеко от которой жила моя бабушка Таня. Я встал и вышел в зал, где отец смотрел новости; передавали репортаж о том, что Россия вторглась на территорию Украины.

– Война? – удивился я.

– Видимо, да, – с тревогой в голосе подтвердил отец.

– А мама знает? – забеспокоился я, потому что ее не было дома.

– Да. Я ей уже позвонил в Соледар. Она скоро приедет, – растерянно ответил отец. – Да это уже во всех новостях. Российские войска уже под Киевом, Запорожьем, Мариуполем… Как говорят по всем нашим каналам: «Полномасштабное вторжение»! А российские говорят, что это СВО – специальная военная операция по демилитаризации и денацификации Украины.

– И что мне делать? – спросил я, показывая повестку.

– Ничего, – спокойно ответил он. – Повестку кладешь на полку и никуда не выходишь из дома. Потому что уже все. Будем сидеть и ждать, пока все закончится. Уверен, это будет быстро.

Новость о войне застала всех врасплох. Вялотекущий конфликт тянулся с четырнадцатого года, и никто по-настоящему не верил, что он может перерасти в полномасштабное военное столкновение с Россией. Эту возможность обсуждали, но больше – как маловероятный слух, и мало кто придавал этому серьезное значение. Об этом, конечно, писали в разных телеграм-каналах, которые мы читали тайком, но даже в самом популярном пророссийском канале «За Бахмут» это обсуждалось, как маловероятная возможность. Все ждали, что будут очередные переговоры, и политики договорятся. Тем более, что вновь выбранный президент Зеленский говорил об этом в своих предвыборных обещаниях. Но грохот вдалеке, ворвавшийся в нашу жизнь вместе с новостями со всех каналов, неумолимо говорил о том, что события пошли по худшему из всех возможных сценариев.

– Как думаешь, сколько это продлится? – спросил я отца, надеясь, что он меня успокоит, хотя глубоко внутри себя я боялся, что это надолго.

– Да кто его знает? – задумчиво ответил отец. – Может, месяц или два… Думаю, россияне быстро дойдут сюда, и все закончится.

Мы стали сидеть дома, и началась привычная нам, со времен КОВИДа, жизнь. Мы с отцом и мамой просыпались, делали необходимые дела по дому, смотрели российские и украинские телеграм-каналы, постоянно обсуждали новости и смотрели в окно на жизнь нашего двора.

– Па, смотри, вон машина грузится, – позвал я его, увидев, как к соседнему подъезду подогнали грузовичок, и несколько проворных грузчиков под руководством деловитого мужчины стали грузить в него нажитый годами скарб.

– Решили, видимо, не ждать россиян, – задумчиво ответил отец.

– Мы ведь не поедем? – посмотрел я на него.

– Мы же все решили. Сидим и ждем. Куда нам ехать?

– Наш дом здесь. В Артемовске, – твердо сказала мама. – Тебя, с твоими регалиями, – она кивнула на полку, где ровными рядами стояли мои кубки за выигранные соревнования по кикбоксингу, – точно в какие-то спецвойска заберут, в диверсанты.

– КМСника-кикбоксера точно загребут, – кивнул отец. – И меня к тебе в адъютанты, – пошутил он, чтобы разрядить обстановку.

Ехать, и правда, было некуда и незачем. Тем более, на первом блокпосту и меня, и отца забрали бы в ВСУ, так как сразу же, после начала военных действий, на улицах стали вручать повестки мужчинам призывного возраста, видимо стараясь максимально привлечь всех, кто мог держать в руках оружие. Судя по репортажам украинского тэлэбачення, в стране происходила массовая запись в добровольцы и отправка на фронт. В Киеве и некоторых других городах, к которым подошли российские войска, людям выдавали оружие прямо на улице. По всей Украине формировались добробаты, в них записывались тысячи мужчин и женщин, чтобы отстаивать незалэжность… Зеленский ездил по всему миру, его приветствовали как героя, который защищает европейскую демократию от нападков России. Никому в Европе и в США не было никакого дела до сути конфликта, который начался не 24 февраля, а много лет назад, когда произошел переворот и новая украинская власть стала бомбить Донбасс.

Вдалеке неоднократно разорвалось что-то большое, и дом несколько раз изрядно тряхануло. Я вынырнул из своих воспоминаний и размышлений. Глянув на часы, я увидел, что до созвона с Аней оставалось еще пятнадцать минут. Настроение было прекрасным, и я ждал, когда вновь услышу Анин голос, привычно расспрошу ее об их делах и поделюсь свежими новостями, которые принес наш сосед. Он, несмотря на обстрелы, взял на себя роль сталкера и ходил по городу, общаясь с людьми, которые так никуда и не уехали, и сидели по подвалам. Чтобы создать ощущение, что мы с Аней рядом, я пробежался по нашей смс переписке, в которой мы беспокоились друг о друге:

Вы: У нас тут бахнуло.

Энчик: Ух! Я слышала. Не рядом?

Вы: Та нее… Просто район.

Энчик: Походу, за вас взялись.

Вы: Ну, слышно нормально, как дрожит все.

Энчик: Главное, чтобы не рядом. У вас нормально все?

Вы: Да. Не переживай.

Сеть недоступна

Энчик: Не у вас самолет бомбил, Владик?

Вы: Нет. Но было громко. Аж тряслось все. У вас нормально?

Энчик: Нормально. Тоже тряслось.

Вы: Жестко.

Энчик: Ручки согрел?

Вы: Та, да. Поотжимался немного.

Связь недоступна

Вы: Бля. Теперь и нам хлеб возить не будут. Придется в центр ходить получается.

Энчик: Че?!

Вы: Ну этот тип, что возил, вчера под обстрел попал. Сказал, что больше не будет возить.

Энчик: Плохо. А откуда возил?

Вы: Та, хз. Просто по городу, походу.

Энчик: Плохо, конечно. Ходить сами будете?

Вы: Та вряд ли)))

Энчик: И правильно.

Сеть недоступна.

Днем мы старались находиться в квартирах, а ночью стали спускаться в подвал, в котором было проще сохранять тепло от буржуйки. Месяц назад мы были вынуждены переехать в пятиэтажку напротив, где заняли две пустующие квартиры на втором этаже. В нашей – взрывами уже давно выбило все окна, и наши с отцом попытки заделать их полиэтиленом, ДСП и досками не увенчались успехом. При малейшем обстреле на нашей улице эти конструкции выносило внутрь квартиры, создавая опасность быть раненным и покалеченным.

Обе квартиры, в которые мы перебрались, находились на одной лестничной площадке, слева от лестницы. Трехкомнатная квартира располагалась прямо, а двушка была справа от нее. Несмотря на небольшое количество членов нашей семьи, мы старались, чтобы у каждого из нас было хоть какое-то личное пространство. Тем более, что помимо меня, отца, мамы и бабушки Тани, с нами проживали породистая восьмикилограммовая черная кошка Мия и овчарка Рена, которая очень не любила кошек и была любимицей бабушки. Кошка Мия была домашним животным и до начала военных действий ни разу не бывала за пределами нашей квартиры. Весь ее мир состоял из наших трех комнат, коридора, кухни и туалета с ванной. Переезд в новую квартиру полностью поменял ее мир. Ей было страшно не меньше нашего. Во время обстрелов все ее массивное тело сжималось, и приходилось брать ее на руки или прижимать к себе. Рена была более храброй, но она тоже боялась и остро чувствовала угрозу от прилетов. Обычно во время обстрелов бабушка брала ее с собой в коридор, где они, прижавшись друг к другу, лежали на матрасе и ждали конца обстрела. Рена категорически не хотела спускаться в подвал, где у нее начиналась паника. Она скулила, визжала и не хотела туда идти. Бабушка, сопереживая собаке, оставалась в квартире, чтобы ей не было одиноко и страшно. Всякий раз, когда мы уходили из квартиры, мы переживали за них, но поделать с Реной и бабушкой Таней ничего было нельзя. Во всяком случае, пока…

Трешка выходила окнами во двор и была более безопасной во время обстрелов. В ней мы хранили запасы одежды и еды и проводили основное время: кушали, мылись и ходили в туалет. Двухкомнатная квартира выходила на ту сторону, где шли бои, и вероятность прилета в нее была кратно выше. Но эта квартира имела одно важное и неоспоримое преимущество – окно, которое выходило на запад, в сторону Налоговой Инспекции и Иняза, и давало возможность поймать сотовую связь.

Я включил радио, которое прекрасно брало в этой квартире, и стал серфить по каналам, в надежде услышать что-то интересное. Слушая радио, я смотрел перед собой на запасы еды, которые были собраны всеми членами нашей семьи за эти месяцы. Тут были крупы, тушенка, макароны и множество других непортящихся продуктов, доставшихся нам из разных источников.

В марте 2022 года, через пару недель после начала войны, люди стали неистово скупать все, что можно было съесть и выпить. Мы активно следили за тем, что происходило в Мариуполе, и понимали, что эта история может повториться и у нас. У меня был знакомый в Мариуполе и, пока была связь, я с ним переписывался о происходящем. После того, как зажатые российскими войсками со всех сторон нацики и морпехи Украины полностью закрыли город, люди стали выносить магазины. Цивилизация продержалась ровно четыре дня. У нас, в Бахмуте, все скупали заранее. Пока деньги еще можно было снять в банке и обменять на продукты, люди активно пользовались этой возможностью.

Я рассеянно смотрел на нашу с Аней переписку и вспомнил, как мы познакомились… Встречаться мы стали еще во времена учебы, а познакомились намного раньше. Первое, что мне бросилось в глаза, это ее красота. Она была простой и легкой в общении и никогда не строила из себя кого-то, кем не являлась. Я увидел, что тоже ей понравился, и мы стали вместе проводить время: гуляли и общались после учебы и моих тренировок. Забота, которую она проявляла ко мне, умиляла. Она стала приносить после тренировок термосок, чтобы я мог поесть. Я стал вспоминать, как мы сидели на лавке, и я ел принесенные ею салатики, котлетки и гречку. Тогда я понял, что с ней не пропаду. Для меня она открывалась с разных сторон. Она была и сильная, и нежная одновременно, и я часто не понимал ее характер. Она могла уехать на Украину или к родственникам в Россию, но зная, что я не могу выехать, приняла твердое решение остаться в Бахмуте. По-настоящему я понял, что люблю ее, наверное, уже когда в городе было жестко. Молясь в последнее время Богу, я просил Его: «Если нужно кого-то забрать, лучше забери меня. Главное, чтоб она была жива». А еще мы часто прикалывались вместе и по-доброму подшучивали друг над другом. Я и сам не заметил, как стал называть ее не Аня, а Энчик. Вспоминая это, я автоматически листал и перечитывал нашу переписку:

Энчик: Блин, как же я плохо выгляжу… Лосины старые какие-то, закошлаченные.

Вы: Нам главное выжить.

Энчик: Это да.

Вы: А после уже будем ходить по магазинам, покупать, что хотим и красиво одеваться.

Энчик: Новости читала. Фортеця Бахмут держится. Ничего нового.

Вы: Да. Пока сидим.

Энчик: У вас тепло?

Вы: Да, печку новую дядька соорудил. Мастер. Повезло нам с ним.

Энчик: И покупаться можно не в холодной воде.

Вы: Это да. Натаскали воды. Одно плохо, связь постоянно пропадает.

Сообщение не доставлено. Связь недоступна.

Наши родители тоже давно подружились и, поняв, что у нас все серьезно, стали относиться друг к другу как родственники. Моя мама называла Аниных родителей не иначе как сваты. У Аниных родителей был свой небольшой частный бизнес по пошиву. В последнее время, когда закрылись все магазины для животных, они специализировались на пошиве переносок для животных, в которых люди увозили их вглубь Украины и за границу.

По праздникам или во время дней рождения кого-либо из нас мы собирались вместе и устраивали совместные посиделки. Я вспомнил, как во время одной из таких встреч мы решали непростой вопрос, и был рад, что приняли правильное решение.

– Ну что, давайте поднимем? – начал тост дядя Женя, Анин отчим, которого она всегда называла папа. – За то, чтобы мы с вами пережили это непростое время, чтобы мир поскорее наступил.

Все выпили и, пока закусывали, собирались с мыслями.

– Ну, что думаете по поводу дальнейших событий? – спросил отец. – Войска стали сюда приезжать, говорят. Все больше и больше. По всему городу копают.

– Думаю, быстро тут ничего не получится, – заметил дядя Женя, глядя на всех.

– Может, если что… вы к нам переедете. Все-таки дом кирпичный, и подвал у нас крепкий и большой в доме, и такой же по соседству. Смотрите вон, что в Мариуполе творилось. Все по подвалам, – стала ласковым голосом закидывать удочки моя мама.

– Ты что, Оль? – махнула на нее рукой Анина мама. – Я из своего дома частного никуда. Там все ясно. Огород. Мы дома, да, Жень? – посмотрела она на мужа, ища поддержки. Я так боюсь в пятиэтажке сидеть, я лучше в частном доме. Мне в своем доме не страшно.

– Да, конечно. Там все родное. А тут… что мы вас стеснять будем? – оглядел он бегло квартиру. – Нас вон четверо, да еще батю хотим к себе забрать… Куда мы тут всем кагалом?

– А может, вы к нам? – предложила мама Ани, Ира. Там, знаете, рядом дом есть, хозяева съехали. Так вы – туда. И ребята вместе будут!

– Ой нет, Ир! Я боюсь. Тут крепко все: кирпич, плиты, все надежнее. Я в частный дом боюсь. Вон вчера прилетело тут уже, на соседней улице, я после ходила, смотрела… Ужас! Все стекла в домах повылетали, – стала эмоционально и торопливо делиться мама историей первого серьезного прилета по нашей улице, – в частном доме, наверное, и крышу бы снесло волной этой от взрыва!

Мы с Аней сидели, прижавшись друг к другу, и слушали рассуждения родителей. Она прильнула к моему плечу, крепко держа меня за руку. Мы с ней неоднократно говорили о том, как здорово было бы жить вместе, но для этого один из нас должен был решиться покинуть свою семью. Был еще один вариант, о котором я и планировал поговорить с родителями. Я, если честно, сразу был против этого варианта, но Аня меня убедила поговорить об этом.

– Мы, наверное, с Аней переедем, – сказал я и замолчал, ожидая родительской реакции, и почувствовал, как Аня сильнее сжала мою руку обеими руками. – В дом бабушкин, возле церкви на Забахмутке. Будем вдвоем там.

Повисла пауза, и стук вилок о тарелки прекратился. На нас с недоумением, как на Ромео и Джульетту, смотрели две семьи и, видимо, не понимали еще, что мы говорим серьезно. Отец хотел было начать говорить первым с выпученными от страха глазами, но мама остановила его жестом и спокойно произнесла:

– Вы это когда решили, сынок?

– Да уж как пару недель, наверное, – я посмотрел на Аню, и она кивнула мне в знак согласия и поддержки.

– Это, конечно, хорошо, что вы уже такие взрослые, что собираетесь до свадьбы жить вместе, а нас-то вы почему не спросили? – чуть менее спокойно, чем моя, спросила мама Ани.

– А вот мы и говорим вам, – отпуская мою руку и подаваясь вперед, вступила в разговор Аня.

– Там, сынок, частный дом, и подвала даже нет хорошего, – привела первый аргумент моя мама. – А ты что думаешь, Ир?

– Да я не знаю, – замялась тетя Ира. – Я тоже думала… Но сейчас уже передумала. Лучше дома, вместе со всеми. У нас дома все запасы есть. И продукты. А там вы, что есть будете? Тут-то мы готовились уже! – она посмотрела на наших отцов, которые тут же закивали в ответ. – Вот!

– А представляете, как вы окажетесь без связи?! Да мы все тут с ума сойдем! И я! И Ира! И бабушка, и отцы ваши! – зашла моя мама с козырей. – А вам самим легко будет, если вы будете в неведении, что с нами тут происходит? Живы мы еще или уже нет?

– Ну, может, там по церкви стрелять не будут? – попытался я привести железный аргумент. – И там вода! Колодец… – говорил я, сам понимая глупость этой затеи.

– Да с чего ты взял-то это? Ты же читал все. По Донецку, когда стреляли, что, выбирали какие-то места особенные? Конечно, нет, – не выдержал отец. – Ты же прекрасно все сам знаешь, сынок! Никто ничего выбирать не будет.

– Давайте так… Когда все закончится, когда обстрелов тут не будет, вы потом живите вместе. Но сейчас, пожалуйста, давайте останемся каждый на своем месте, – перехватила инициативу мама Ани.

– Это вам кажется, что легко жить вместе, что рядом церковь. И церковь могут обстреливать, все, что угодно.

Чтобы избежать дальнейшей полемики и никому не портить общение, мы не стали сопротивляться и приняли во внимание все, что еще в течение получаса говорили нам родители и бабушка. Выслушав их, к моей радости, мы согласились, что останемся каждый в своей семье, чтобы наши родители не сошли с ума, переживая за нас. Тем более поводов для переживания на тот момент и без того хватало. Аня переживала за своего родного отца и бабушку, его маму, которые жили в Попасной. Мама переживала за свою маму, оставшуюся в Соледаре. Нам с отцом нужно было переживать о том, чтобы каким-то образом к нам в дом не пришли и не забрали меня и его в ряды ВСУ. И всем нам нужно было переживать о том, что по городу стало прилетать все больше мин и снарядов, хотя было не ясно, откуда они берутся. До российской армии было очень много километров, и по городу уже ходили слухи про самообстрелы, которые делали наши захыстныкы, чтобы люди поскорее выезжали из города. Одно мы знали точно, что уезжать из Бахмута мы не будем, и обе наши семьи будут сидеть тут и ждать окончания конфликта, как бы он не завершился.

У меня сработал будильник, который я ставил, чтобы не пропустить время связи с любимой. Даже от одной мысли о том, что сейчас я услышу ее голос, в груди появлялась легкость, и губы сами по себе растягивались в улыбке.

– Ма, я пойду с Аней поговорю, в двушку, – предупредил я ее, кивнул бабушке, которая сидела на кухне с Реной, и вышел в коридор.

Дверь в двухкомнатную квартиру была расшатана несколькими близкими прилетами и открывалась с трудом. Я аккуратно проскользнул в нее и подобрался к проему давно выбитого взрывами окна. В последнее время обстрелы были довольно плотные, нужно было быть осторожным и постоянно прислушиваться к шуму за окном. Я давно уже научился различать по звукам сто двадцатые и восьмидесятые мины, артиллерию и звуки от выстрела танка. Немного послушав улицу, я подпрыгнул, сел на подоконник и стал набирать ее номер. Она ждала моего звонка и сразу же, как только нас соединили, взяла трубку:

– Алло! Алло!

– Привет, любимая, – улыбаясь во весь рот, прошептал я.

– Как у вас дела? Что нового? Рассказывай.

– Какая связь сегодня хорошая! Что это, интересно, произошло?

– Папа придумал новшество! – радостно стала тараторить Аня. – Примотал скотчем телефон к палке, сверху мы завернули его в пакет, чтобы дождь не мочил, а я с тобой по блютусу разговариваю. Правда, классно?

– Молодец дядя Женя, запомню это, – восхитился я его находчивостью. – Что там у вас? Сильно стреляют?

– К сожалению, да.

– Тепло у вас?

– Да, нормально. Печка работает отлично. Бензин на генератор есть. Свет есть. Жить можно… Только с водой проблемы. Далеко ходить, и то там такое… То пускают, то не пускают.

– Жесть, конечно. Может, поговоришь с мамой, чтобы к нам? У нас тут много пустых комнат есть в подвале.

– Ты же знаешь, мама не захочет. Ей страшно отсюда уходить…

– Да, знаю…

Мы делились повседневными новостями, досконально пересказывая жизнь наших семей друг другу, чтобы не потерять контакт и сберечь наши чувства. На самом деле, мне очень хотелось быть рядом с ней, и я знал, что она находится всего в получасе ходьбы от моего дома. Раньше я бы с легкостью мог добежать до нее и за пятнадцать минут, но сейчас эта дорога могла бы занять и час, и два, и сутки. Дорога до любимой стала смертельно опасной по многим причинам. Ты мог попасть под обстрел. Тебя могли остановить солдаты и, в зависимости от их настроения и того, были ли они русскоговорящими украинцами или приехали сюда с западенщины, ситуация могла развиваться по-разному. Те, кто не уезжал, зная, что российская армия, в лице ЧВК «Вагнер», была рядом, для ВСУ однозначно были ждунами, а значит, являлись предателями и врагами.

Разговаривая с Аней и разглядывая дома напротив с пустыми глазницами окон и следами возгорания в двух местах, я услышал далекий звук выхода: «Ду-дух»! От этого звука мне в долю секунды стало тревожно и тоскливо. Горло перехватила какая-то жесткая и костлявая рука и сжала его так, что сердце зашлось, и я каким-то шестым чувством понял, что летит сюда. Чуйка или Божье провидение подтолкнуло меня к автоматической реакции.

– Аня, подожди минуту! – только и сказал, прыгая с подоконника.

Не успел я договорить последние звуки, как в крышу дома напротив прилетела мина и разнесла ее в разные стороны кусками досок, кирпича и шифера. Благодаря годам тренировок в зале и отточенным реакциям, на полном автомате я развернулся на одной ноге, как стойкий оловянный солдатик, и в два прыжка оказался у стенки, которая отделяла комнату и коридор. Взрывная волна догнала меня и впечатала в стену. Ударившись об нее, я упал и лежал, глядя на пол, заваленный мусором, батарею у окна и квадратный кусочек неба, который был виден в проеме. В следующую секунду под окно дома прилетела вторая мина и разорвалась с оглушающим грохотом. Еще одна взрывная волна прошла сквозь меня и дом. В потолок ударили сотни осколков, они были похожи на искры от болгарки или новогодние бенгальские огни. Следом за этим две огромные ладони резко ударили меня по ушам, и в голове взорвалась большая хлопушка. Я оглох и уже не мог слышать, как Аня испуганным голосом громко кричала в трубку:

– Владик! Владик! Что там случилось? Ответь мне! Ты живой?

– Я ничего не слышу… – прошептал я и закрыл глаза.