Читать книгу "Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том I"

Чтобы не думать о том, как мне плохо и тяжело, я опять стал читать молитву. Это отвлекало меня и не давало концентрироваться на боли в пальцах, в которые впивались веревки носилок, грустном лице Вакулы и мыслях о том, что до конца контракта еще остался сто сорок один день.

7. Обида. 1.0. Продвижение разведвзвода

На земле Бахмута, из-за ее природных богатств, постоянно вспыхивали конфликты. Издревле здесь добывалась соль, производство которой контролировали то изюмские, то донские казаки. Пытаясь отжать, друг у друга контроль над бизнесом, казаки не раз вступали между собой в военные действия. Изюмские подчинялись Москве, а донские считали себя вольными людьми, судья которым – только Бог. Из-за того, что Москва отдала контроль над добычей столь важного продукта изюмским казакам, донские подняли бунт во главе со своим атаманом – сотником Булавиным и осадили Москву, требуя справедливости. Бунт был подавлен регулярными войсками, а добыча соли монополизирована Петром I. В 1708 году Петр издал Указ, в котором приказал конфисковать инструменты по производству соли у частного бизнеса и передать их безвозмездно в пользование государства: «…И эти заводы, если есть возможность, надо быстрее построить. И сковороды для выпаривания соли, на те заводы, взять у тех людей, у кого они там окажутся. И сделать для этого на Бахмуте небольшую крепость. И послать с Азова солдат, переменно человек двести-триста, для охраны и наведения порядка…».

Чтобы прокормиться до следующего урожая, люди освоили технологию соления. До появления электричества и холодильников, соль была естественным, очень важным консервантом, который позволял значительно увеличивать срок хранения продуктов. Соль была нефтью прошлых времен. Если она поднималась в цене, то тут же вырастали цены на все остальное. Именно поэтому на Руси то тут, то там периодически происходили соляные бунты, связанные с подорожанием или увеличением налогов на добычу соли.

Соледар и Бахмут были крупнейшими месторождениями, где с незапамятных времен добывали это незаменимое полезное ископаемое – каменную поваренную соль. Во времена промышленной революции добычу соли выкупили иностранные компании, а после революции 1917 года разработка соляных месторождений была монополизирована государством. Масштабы добычи исчислялись сотнями тонн, а протяженность туннелей и пещер, соединенных между собой, достигала двухсот километров. Под землей существовал целый город с санаториями по лечению астмы и других заболеваний дыхательных путей. Там же, в пещерах, устраивались концерты и торжественные мероприятия. Сам Джон Толкин, с его описаниями подземных городов гномов в книге «Властелин колец», мог бы позавидовать масштабам этих подземных коммуникаций. Каждому жителю СССР была знакома соль в килограммовых пачках, с лейблом «Артемсоль» – градообразующего предприятия городов Соледар и Бахмут. И, теперь, наш взвод воевал вблизи этих месторождений, как некогда воевали казаки. История циклична, и она имеет свойство возвращаться: «на круги своя».

Что Гаврош, командир взвода разведки, что Гонг, его зам, никогда не отсиживались в тылу и всегда ходили штурмовать позиции лично. Забрав восьмого ноября «Деревянный лес», «Веселую долину» с психушкой и позицию «сиськи», разведвзвод седьмого штурмового отряда уперся в соляные пещеры. Группа, под руководством Гонга, штурманула окопы, которые были чуть выше входа в соляные пещеры, и была готова продвигаться дальше, но соседи из второго взвода начали свой собственный штурм и, как сказал Гонг по рации, «спалили всю малину». Украинская арта открыла интенсивный огонь и стала разбирать и атакующих из второго взвода, и группу Гонга, сидящую выше в окопах. Ночью пришлось отводить группу назад, забирая своих и чужих двухсотых и трехсотых. Перегруппировавшись, той же ночью, в пять утра, наши ворвались в пещеры и зачистили их. Чтобы не терять темпа, Гонг передал пещеры второму взводу и повел свою группу на Иванград.

Это поселение состояло из одной улицы, которая тянулась параллельно реке Бахмутке, превращающейся здесь в ручей. Западнее, за болотистой низиной, на ее крутой стороне находился поселок Опытное. Поселок был пригородом Бахмута и, помимо частника, имел высотную застройку, состоящую из трех, четырех и пятиэтажных зданий. Из Опытного Иванград был как на ладони и простреливался насквозь из любого вида оружия: стрелкового, снайперского и тяжелого.

Несмотря на это, Гонг с девятнадцатью бойцами, на мягких лапках, подобрался к отдельно стоящему хутору в начале единственной улицы и, не встретив сопротивления, занял его. Не останавливаясь, они преодолели сто пятьдесят метров открытки и зашли в первые дома.

Я был в другой группе и заходил в пещеры с обратной стороны. Пещеры были огромными. При желании в них легко могли заехать два самосвала или телескопический кран с поднятой десятиметровой стрелой. Зачистив вместе со вторым взводом ближайшие туннели и пещеры, мы заминировали дальние подходы, которые легко могли вести в сам Бахмут, и стали ждать дальнейших указаний. Я сидел на фишке, осторожно разглядывая раскинувшуюся передо мной картину: заросшую камышом низину речки и домики Иванграда, где уже шел бой, и слушал рацию.

– Гонг – Гаврошу?

– На связи.

– Как успехи?

– Да, нормально. Забрали промку в начале улицы и зачистили несколько домов справа. Зацепились пока.

– Попробуй всех гражданских оттуда вывести, – попросил Гаврош.

– Да я тут уже нашел двоих. Мутные какие-то. Оставил двух бойцов их стеречь. Про остальных – принял. Но, чтобы мирняк вывести, мне нужно зачистить тут каждый дом.

– БК и остальное… Послал уже группу. Принесут вам.

– Понял. Будем двигать дальше. Конец связи.

С Гаврошем я воевал с самого начала своей командировки, когда во взводе было всего пару десятков человек. Гонг присоединился к нам в «Деревянном лесу» и сначала вызвал у нас полное недоумение. Гаврош привел какого-то небритого деда и сказал, что он будет его замом. Мы с пацанами переглянулись и без слов уловили суть удивления друг друга…

– Вы чего там, гоните?! – думали мы.

– Да ну нахуй?! – удивлялись остальные, глядя на него.

Но с первых боев в лесу Гонг дал фору многим и показал, что он опытный и матерый боец, знающий много фишек, приемов и хитростей. Казалось, его талантам в тактике, стратегии, саперном деле и общении с людьми нет предела. Выглядел он как добрый учитель истории или трудовик из школы, но, как говорится, внешность обманчива. На морщинистом лице старого шамана, с копной полуседых кудрявых волос, ярко и живо блестели добрые глаза. Эта прическа и кустистые брови делали его похожим на доброго волшебника из советских сказок. Речь его была мягкой, с еле уловимым украинским акцентом, выдававшим в нем жителя Донбасса или какого-то другого русскоязычного региона Украины. Разговаривая с Гонгом, хотелось быть душевнее и рассказывать ему самое сокровенное, в чем страшно признаться даже самому себе. Но за внешностью пастора скрывалась железная воля и личная храбрость, которую он стал проявлять с первых дней вступления в должность. Воевал он давно, еще с четырнадцатого года, и, по слухам, имел личные счеты с украинскими националистами. В фильме «Семнадцать мгновений весны» его бы охарактеризовали так: «Гонг. Истинный патриот, беспощадный к врагам партии и народа».

Я знал, что ночью, в помощь к Гонгу, ушли Немезида и Трубочист, чтобы пополнить группу опытными бойцами. Большинство парней в его группе были необстрелянными. Украинцы дали им добраться до первой открытки, где стоял сгоревший пикап, и стали поливать со всех сторон всем, чем только было возможно. Судя по звукам, долбили по ним и пулеметы, и гранатометы, и стрелковое оружие.

– Гонг – Гаврошу?

– На связи, – тут же отреагировал Гонг.

– Вижу с птички пехоту противника, которая движется к вам. Вам нужно отползать назад к дому и закрепляться.

– Принято.

Когда на связь выходил Гонг, ему приходилось перекрикивать звуки интенсивной стрельбы, которая была слышна в рацию:

– Отползаем! У меня один триста. Пусть эвакуация сразу к нам идет.

Перегруппировавшись и заняв оборону в доме, группе Гонга удалось отбить накат со стороны хохлов и передать координаты огневых точек в Опытном, по которым должна была отработать наша арта.

– Гаврош – Гонгу? – опять услышал я в рации голос Гонга.

– Слушаю…

– Что там с артиллерией? Прилетело шесть градин. Это все?

– Не дают больше ничего, – с досадой сказал Гаврош в рацию. – Сейчас что-то буду думать. Погоди немного.

– Давайте поддержите огнем, а то это какая-то шляпа, а не помощь.

Гаврош выгнал на прямую наводку БМП и попытался хоть как-то заткнуть огневые точки в Опытном, расстреливая их из пушки. Буквально через десять минут, из Опытного прилетела противотанковая управляемая ракета и сожгла БМП, заодно затрехсотив Гавроша и Этикета. В этот же день ранило и самого Гонга, но оттянуть его удалось не сразу.

Пытаясь затечь в Иванград, группы доставки и эвакуации понесли очень большие потери. Виной всему была та самая проклятая открытка в низине, между солевыми пещерами и Иванградом. Бойцы, прибывшие вытаскивать трехсотых из Иванграда, решили сократить расстояние и по-быстрому проскочить до первых домов в начале улицы. Они вышли на открытку и были расстреляны из танка. Он сделал всего два выстрела – на поле осталось девять человек убитыми. Осколки, разлетевшись плотной стаей жалящих пчел, не оставили им никаких шансов. Следом попыталась пробраться еще одна группа эвакуации и тоже попала под танк. Этой группе повезло больше. «Мы все – триста», – передали они. Группы эвакуации закончились. Тут нарисовался Абрек, который взял трех бойцов и очень осторожно заполз туда, где лежали наши трехсотые. Им удалось зацепить и вытащить самого тяжелого из них. Но как только они выползли, туда прилетели еще два снаряда, и выносить стало некого – трое остальных погибли. За пару часов мы потеряли тринадцать человек двухсотыми. Одного удалось спасти. Иванград и самонадеянность неопытных бойцов принесли страшный «урожай». Среди этих тринадцати был неплохой боец с позывным Мясной, с которым я недавно познакомился. Было жаль, что такой бодрый пацан погиб так быстро.

На войне к чужой смерти малознакомых людей привыкаешь быстро. Она перестает быть трагичной и вызывать яркие эмоции. Момент потери живого человека становится просто рациональным фактом. Вот пришел новый человек с пополнением, вот он пошел в первый накат или вытаскивать кого-то с передка, а через мгновение он упал, и его не стало. «Ладно… Идем дальше», – я привык думать на автомате, становясь еще осторожнее. Голова перестраивалась и, во избежание болезненных чувств, делала вполне понятный вывод: «На войне нельзя привыкать к людям. Ты с ним подружился, узнал поближе, а потом его раз – и убили. И тебе становится больно. А эти переживания тут ни к чему».

Через день раненых вместе с Гонгом удалось эвакуировать. За него остался Немезида, с которым мы воевали еще с августа. Нашей группе поступил приказ собраться и идти в Иванград к нему на поддержку. «Прекрасно!» – подумал я и пошел собирать свои вещи. Приказ для человека военного – это данность, которая не обсуждается. А служил я давно. Начал с восьмилетнего контракта в спецназе внутренних войск в Чечне. В четырнадцатом пошел служить в десантно-штурмовой батальон 810-й бригады морской пехоты. Когда началась СВО, я стал наблюдать и думать, куда пойти служить; возвращаться в 810-ю было уже не с руки. Все, кто служил там со мной ранее, погибли в Мариуполе. Из старых сослуживцев остался всего один знакомый, который еще в семнадцатом году перешел в «Вагнер». Списавшись с ним, я узнал все, что мне было нужно.

– Давай к нам, конечно, – обрадовался мой приятель. – У наемников и подготовка лучше, и структура проще. Да и отношение руководства… Сам увидишь. Все на равных.

– Хмм… Ладно.

– С твоим опытом тебя с руками оторвут, – бодро тараторил он по телефону.

– С собой брать что-то нужно?

– Все дадут. Ну, медицину можешь взять свою, какая нравится. Доберешься до Молей, и все будет.

Завершив свою работу бригадира на стройке и сдав дела преемнику, я заехал домой в Ростов-на-Дону и уже через несколько дней был в Краснодарском крае, на базе. Оформили меня за три дня и, увидев, что я приехал подготовленным, сказали: «Смысл тебя дальше гонять? Если готов – собирайся и езжай». В течение недели я поменял одну работу на другую – более любимую…

Заходить в Иванград мы решили ночью. Из всех, кто был со мной в группе, я был самым опытным. Остальные были вновь прибывшими, необстрелянными кашниками, которые только недавно прибыли с пополнением. Я видел, как некоторые мандражировали, стараясь не показывать виду, что им весьма сыкотно.

– Братан, ты не стесняйся. Ссать не вредно, если это на пользу пойдет, – постарался поддержать я одного худого, молодого и бледного бойца, каска которого была в три раза больше его головы.

– Главное касочку придерживай, чтобы не потерялась.

– Хорошо.

Машинально его рука схватилась за каску, как за шляпу, которую прямо сейчас должно было сдуть ветром.

– Попрыгали, – обратился я к бойцам и сам подпрыгнул пару раз на месте.

– Если что-то мешает, лучше это подтянуть или выкинуть. Бежать нам нужно быстро и немало.

Пятьсот метров открытки, которую нам нужно было преодолеть, были для вэсэушников, как тир с гусями. И хотя была ночь, противник был отлично оснащен разного рода приборами, позволяющими ловить движение и видеть в темноте. Украинцы постоянно запускали в небо осветительные люстры, имели приборы ночного видения и датчики движения, что давало им неоспоримое преимущество. Пока добежали до первого здания и смогли хоть как-то укрыться, из девятнадцати бойцов пятерых потеряли трехсотыми.

– Привет! Добрались, значит, – улыбнулся мне Немезида.

– Как видишь, – кивнул я в ответ. – Что тут?

– Процентов тридцать улицы наши, остальные за хохлами, – улыбнулся он. – Нам бы что-то как-то придумать… Там открытка и пулеметы.

Немезида был из Сибири, где всю жизнь проработал егерем. Потом он успел повоевать в Цхинвале, а попав в «Вагнер», стал снайпером. Но по посадкам много с СВД не побегаешь, поэтому он быстро сменил винтовку на автомат и стал отличным штурмовиком. Был он высоким, рыжеватым мужиком, за метр восемьдесят. До встречи с ним я думал, что егеря – это такие молчаливые лесные бродяги, из которых не вытянуть слово, даже когда они висят на одной руке над пропастью или тонут в реке. Немезида был не такой. В запасе у него было множество жизненных историй на все случаи жизни, которые он пересказывал при каждом удобном случае. Когда такого повода не было, он начинал пересказывать вслух то, что делал вчера, или то, о чем успел подумать за эту неделю. За последние три месяца он был трижды легко ранен, но всякий раз возвращался в наше подразделение.

– Ну что, Обида? Мы с тобой, вроде как главные. С этих какой спрос? – махнул он головой в сторону проектантов. – Духу в них до жопы, а навыков войны нет. Идут, рот раскроют, под ноги не смотрят, растяжки не видят, да и по сторонам не особо. Пока по ним стрелять не начнут, прут как мушкетеры! – стал сетовать Немезида.

– Не все… Есть среди них опытные ребята. Двигаются как надо. Да и группы эвакуации из них лучшие. Из таких мест ребят вытаскивают, из которых нереально вытащить. Никого не бросают. Пока я там думаю, анализирую, они хуяк, и уже вытащили.

– Согласен.

Когда к нам приехали первые заключенные, мы почувствовали себя полноценным подразделением. Впервые на моей памяти наш взвод достиг размера в сто человек, и можно было заниматься конкретной работой, а не быть самому себе и командиром, и штурмовиком, и группой доставки-эвакуации. Первую партию быстро разбили на группы и разбавили сотрудниками компании, чтобы можно было в случае непредвиденных обстоятельств быстро навести порядок. На тот момент руководство не знало, как они себя поведут и насколько можно доверять вчерашним зекам. Но на деле они достаточно быстро, в большинстве своем, сориентировались в обстановке, обстрелялись, обтерлись и взяли на себя большую часть работы на передке.

– Смотри, Обида… Кстати, все хотел у тебя узнать, откуда у тебя такой позывной? Обида… – перескочил с мысли на мысль Немезида.

– Так вышло… – стал вспоминать я. – Когда выбирали в Молькино, штук пятьдесят перебрал.

Этот, на компьютере, уже устал и спросил: «А ты откуда?» – «Ростов-на-Дону». Он мне: «Значит, будешь Обидой!». Я, видимо, так на него посмотрел выразительно, что он сразу мне ответил: «Не парься, после поймешь, почему».

– И что ты? Понял? – уточнил Немезида.

– Понял, со временем. Куда не приду, везде на меня обижаются. И хохлы, и наши.

– Вон оно как! Мы с тобой, вроде, как два сапога – пара! У меня позывной в честь древней богини возмездия, а у тебя, значит, Обида. Сработаемся.

– Я и не сомневаюсь, – улыбнулся я в ответ.

– Короче, что делать будем? – уставился он на меня своими любопытными, немного навыкате, глазами.

Я рассматривал карту, на которой было изображено отдельно стоящее хозяйство; от занятого нами дома до него было метров пятьдесят. Типичный донбасский домик, с кучей подсобных построек, собранных из подручных материалов.

– Давай ты со своими крой огнем, а я возьму пару человек и попробую с торца или сзади, с огорода зайти. Короче, – посмотрел я на Немезиду. – Ваше дело – не давать им высунуться, пока я к ним не подползу.

– Без базара. Бери пару бойцов и выдвигайся.

При штурме домов самое главное, чтобы группа прикрытия создавала огневой вал и не давала никому поднять головы, пока штурмовики не смогут подползти к зданию на расстояние броска гранаты. А когда они уже там – полдела сделано. Подскочили к дому, гранатами закидали, запрыгнули, зачистили.

Группа Немезиды нормально наваливала огнем по дому, пока мы не оказались почти на заднем дворе. Я подтянулся вместе с двумя бойцами почти под самые окна и, закинув туда две «эфки», запрыгнул в ближайшее окно. В комнате никого не было. Ни живых, ни мертвых. Шорохи доносились из помещения, которое было чуть дальше. Держа на прицеле двери, я переместился за угол, на автомате просчитав сектор, откуда по мне могли работать. Пока я держал дверь, в окно влез один из бойцов, с позывным Сеня, а второй остался держать улицу, чтобы нас не обошли.

– Держи дверь, – кивнул я ему.

– Держу.

Я закинул за угол, в соседнюю комнату, еще одну гранату, в расчете на то, что вражеского бойца убьет или оглушит взрывом, и стал простреливать помещение. Адреналин привычно наполнял тело, превращая его в пружину, действующую автоматически.

– Ту комнату держи! – коротко скомандовал я бойцу и выпустил полрожка в зал, заваленный разбитой мебелью и другой рухлядью.

Два украинских солдата не ожидали нашего захода с тыла и спрятались за перевернутым шифоньером, который пули прошили насквозь. На всякий случай я законтролил их короткими очередями и занял позицию у окна, напротив второго дома, метрах в пяти от нас.

– Чисто, – шепотом сказал мне мой напарник Сеня, на полусогнутых заползая в зал.

– Третьего зови. Сейчас осмотримся, дождемся подкрепления и второй дом штурманем. Пока закрепляемся.

– Немезида – Обиде?

– Да?

– Закрепились. Подтягивай сюда группу. Пойдем дальше.

Со стороны Опытного мощно бил крупнокалиберный пулемет. В перерывах между выстрелами я вслушивался в темноту донбасской ночи и думал: «Сколько бойцов противника может быть в соседнем доме?» Распределив сектора между собой, мы стали ждать подкрепления.

8. Флир. 1.0. Настоящая война

После интенсивных тренировок в учебном лагере, где мы ложились в полночь и просыпались от криков инструкторов в пять утра, нам выдали настоящие гранаты и взаправдашние патроны к автоматам, погрузили в «Уралы» и перебросили в поселок Клиновое. Полуразрушенные дома, осенняя грязь; следы недавних боев бросались в глаза на каждом шагу. Нас встретил невысокий коренастый мужчина и сообщил, что он – старшина взвода разведки, в который мы распределены, и наша задача – максимально отдохнуть и подготовиться к предстоящим боям. Все происходило очень быстро, у меня было ощущение, что я смотрю какой-то художественный фильм про войну. Я вроде был и участником, а в то же время и зрителем происходящего. «Неужели это все происходит со мной?! Я что, буду стрелять из этого автомата по живым людям?» – внутренне удивлялся я, разглядывая мужиков, с которыми сидел в одном лагере. «И эти люди рядом – это не персонажи компьютерной игры, а настоящие солдаты? – я все никак не мог привыкнуть, что мы на войне и одеты не в робы, а в военную форму. – Сюр какой-то. Скорее бы уже попасть на передок и пострелять».

Отдохнуть как следует не получилось. Ночью нас перебросили из Клинового в какую-то посадку и распределили по блиндажам и окопам. Запах свежевскопанной земли, морозный воздух, постоянный близкий гул минометной и артиллерийской канонады, стрелкотня из пулеметов и автоматов явственно сигнализировали мне, что реальность все ближе и ближе подбирается ко мне. И обещания мужичка из «Вагнера», который приезжал к нам в лагерь, помимо моего желания, звучали в моей голове: «…Мужики, там будет жопа, и многие из вас умрут… умрут… умрут…» Психика сопротивлялась и старалась вытеснить тревогу. Этой же ночью половину нашей группы забрали куда-то туда, в темноту, штурмовать Иванград, а нам сказали ожидать дальнейших приказов.

Самое неприятное в этих окопах – неизвестность. От страха и непонимания будущего хотелось спрятаться в какую-нибудь осознанную деятельность. Книг и телевизоров нам тут не предоставили, телефоны забрали еще в лагере, так что нам оставалось только думать о своем, вспоминать и разговаривать друг с другом. Меня поставили на фишку с другим бойцом из нашего подразделения, с которым я почти не общался в лагере. Судя по внешности, он был старше меня лет на пять.

– А ты где жил до зоны? – спросил Балор.

– Я? – удивился я его банальному вопросу. – Сначала в Хабаровском крае, а когда мне стукнуло двенадцать лет, бабушка с дедушкой переехали на юг, в Краснодарский край, и забрали меня с собой.

– А родители?

– Отца я не помню. Его убили, когда мне было года два. Меня в основном бабушка и дедушка по материнской линии воспитывали. В принципе, было нормальное детство. Компьютер, сладости, школа, приятели.

– Ну и как тебе после Хабаровска было на юге оказаться?

– Первое время странно… Класс больше, как и школа. Да и природа совсем другая. Но до лета и за каникулы я много с кем подружился. Да и возраст. Девчонки пошли. Они там красивые! По станице гуляли, купались, играли в игрушки разные… Стрелялки. В общем-то, я общительный.

– А после школы? – продолжал задавать вопросы Балор, убивая тем самым время и снимая напряжение.

– После школы в Краснодаре поступил в кооперативный институт… А оттуда на зону.

– Два, два, восемь?

– Типа того. Денег хотелось. Я сначала на стройке подрабатывал, еще где-то по мелочи. А тут предложили хорошие деньги. Ничего не заработал, конечно, но сел надолго.

– Страна обеспечила тебя работой, в общем? – беззлобно пошутил Балор.

– Угу. Десять строгого сразу дали.

– И сколько тебе сидеть оставалось?

– Шесть и шесть отбыл. Три и шесть выходит, – быстро посчитал я. – Но я сразу решил, что пойду, как только узнал, что вагнера ездят. Устал я сидеть нереально. Да и в карты стал играть… Мог бы залететь. Карточный долг – долг чести.

– Карты – это плохо, – Балор посмотрел в сторону зарева, которое было видно каждую ночь в районе Бахмута. – Теперь у нас игра другая. И ставки повыше.

Через несколько дней к нам на позицию завели новую партию кашников, а нас отправили ближе к Иванграду, в соляные пещеры, и определили в группу эвакуации. Всю ночь мы выносили убитых, некоторые из них были разорваны и сильно изуродованы.

– Балор, тебе не страшно? – шепотом, боясь признаться самому себе в том, что я очень боюсь, осторожно спросил я, когда мы тащили первого двухсотого. Это же…

– Да, с нашего лагеря пацан.

– Я его еле узнал… – мельком взглянул я на то, что осталось у него от лица.

– Я тоже его только по наколкам узнал. Мы с ним в одном отряде были.

– …Двадцать процентов будут двести. Значит, наши шансы теперь выше, да?

– Точно.

Пробежав в очередной раз четыре километра до Иванграда, мы получили приказ оставаться здесь на позиции у Немезиды. Позиция эта находилась в подвале дома, который стоял ровно посередине Иванграда. Справа была широкая балка и возвышенность, там располагались строения Опытного, а слева, через дорогу, находились развалины последнего на этой улице дома, прямо перед поворотом на кладбище; там закрепилась наша группа под командованием Круглого. Они как могли поддерживали огнем наши наступающие группы и несли серьезные потери, находясь под непрерывным огнем противника из Опытного и Бахмута. На душе было погано и пусто, и это состояние передавалось телу. Оно было ватным и немощным, как после длительной изнуряющей болезни. Смерть тех, кого ты знал и с кем буквально несколько дней назад общался, казалась невероятной. Сам факт того, что человек был жив, говорил тебе что-то, рассказывал анекдоты, пил с тобой из одной кружки чай, улыбался и вдруг перестал существовать – ошеломлял. В старину, когда воин получал по шелому булавой или дубиной, он чувствовал ошеломление. Звон в голове и пустота. И растерянность от бессилия что-либо изменить и отмотать пленку назад. Смерть, как и время, не имеет обратного хода.

Когда мы носили тела своих солагерников, они уже не были собой в полной мере. Многие из них физически еще сохраняли свою внешность, но в реальности это была лишь оболочка. То, что было стрежнем и сутью их личности, безвозвратно ушло после получения травм, несовместимых с жизнью. «Скончался от полученных ранений» – загорались у меня в голове кровавые буквы и светящейся рекламной надписью уносились в вечность.

За всю историю человечества люди придумали множество способов «победить» смерть. От самых простых – «я буду жить в своем потомстве», до более сложных – веры в жизнь вечную в загробных чертогах, перерождение в новую личность с новым телом, и Бог весть что еще. «В детях? – размышлял я. – Ну максимум до внуков, а дальше твои гены растворятся, и до свидания». «Никто и не вспомнит, кто ты, и как тебя зовут», – с грустью почти прошептал я. «Остаться хотя бы в памяти… Знать, что мы жили не напрасно, знать, что нас будут помнить те, кому мы не безразличны…» – метались мысли в моей голове. «Детей у меня нет. Бабушка и дедушка уже старенькие… Пусть кто-то запомнит наш подвиг. Запомнит нас, как солдат! «Быть воином – Жить вечно!» – спасительным смыслом всплыла в моей голове заученная в учебке фраза, которую постоянно повторял один из инструкторов. Буквально на секунду эта фраза принесла утешение.

– Бойцы! Слушайте сюда, – прервал мои размышления Немезида. – Сейчас делитесь на две группы. И выдвигаетесь на позицию «Кронштадт», надо помочь группе, которую там зажали хохлы. Они отбили эту позицию у нас, нам нужно забрать ее обратно.

– Вы пятеро, – показал он на нас, – двигаетесь с Балором. Он старший. Вторую группу берет Багл, – он посмотрел на бойца с живым лицом, основательно заросшим щетиной. – Ты тут уже пару месяцев, самый опытный из всех. Отведешь их.

Вместо ответа Багл кивнул. Сделал он это налегке, как будто уже лет пять работал тут проводником и водил группы в туристические походы по развалинам. Легкость, с которой он это сделал, в одно мгновение создала впечатление, что все будет просто. «Он-то уж знает, что тут и как устроено, потому что человек, по словам командира, бывалый, – пришла мне в голову успокоительная мысль. – Главное, держаться его, и все будет хорошо».

Чтобы не создавать толкучки и не стать очень жирной целью для вражеских птичек и минометов, Багл и Балор разделили нас на неравные группы. Багл, Трап и я пошли первыми, чтобы воссоединиться с теми, кто остался на позиции после неудавшегося штурма. Балор с десятью бойцами засели в ближайшем подвале для прикрытия и подкрепления. Гуськом мы продвинулись до дома, занятого нашими бойцами. Благо, пожары в Иванграде и Опытном немного подсвечивали кромешную темноту. За северной стороной дома, где в подвале остался Балор, находилось сорок метров открытки, в конце которой была позиция «Кронштадт»: три дома, названные так по позывному командира группы, штурмовавшей ее первой. То ли уже привыкнув к недосыпанию и усталости, то ли под действием адреналина, который стал поступать в кровь, чувствовал я себя бодро. Я верил в опытного спасителя Багла и просто выполнял его команды. Мы перебежали открытку и соединились с группой, оставшейся без командира.

– Зря вы тут зашкерились, – окинул взглядом прижимающихся к стене бойцов Багл. – Это же саманный дом из говна и палок. Смесь соломы и глины. Это вас даже от калаша не спасет. Это все равно, что в картонную коробку залезть.

– А что делать? – спросил его молодой боец.

На нас смотрели четыре пары испуганных глаз.

– В тот дом перебираться. Он хотя бы кирпичный. Сколько вас тут? И где рация? – продолжил Багл.

– Пятеро было. Кешу, командира нашего, убило. Вон он лежит, – кивнул боец в угол, где, накрытый ковром, лежал их командир.

– Ты теперь главным будешь? – уставились бойцы на Багла.

– Выходит так. Хохлы в доме напротив есть?

– Нет. Там, с той стороны, полдома разрушено. Только наша часть еще сохранилась. Им там негде сидеть.

Багл забрал рацию себе, осторожно выглянул в окно и осмотрелся.

– Флир и Трап, двигайте за мной. Ты и ты, держите сектора справа и слева. Остальные держите окна дома напротив. Как твой позывной?

– Токио.

– Будешь тут за старшего, – хлопнув его по плечу, Багл посмотрел на нас. – Выдвигаемся. Я иду первым. Вы за мной.

Я внимательно слушал и наблюдал за Баглом, запоминая каждое его слово и движение. Сам того не понимая, я уже учился выживать тут у того, кто был более умелым и опытным. Багл первым выбрался из саманного дома и, основательно постреляв в окно, залез в кирпичный. Я последовал за ним.

– Флир, бери эту маленькую комнату справа. Тут вроде чисто все. Хохлов нет. Там дальше зал, туда не лезь.

– Принял, – продолжил я свое путешествие по заброшке, не понимая, что противник сидит в двадцати метрах от нас в соседнем доме. Для меня это была прогулка по стройплощадке, на которых я много раз играл в детстве. Понимания, что я уже участвую в штурме, не было.

Стрельба началась внезапно и заглушила все звуки. Свист, грохот и лязг заполнили все пространство вокруг. В одну секунду я как будто попал из аудитории своего института в самую гущу интенсивной стройки. Кто стрелял и откуда – я не понял и стал стрелять в окно, в ответ на прилетающие пули, которые выбивали пыль из кирпича и остатков домашней обстановки. В зале взорвалась граната, и, ворвавшейся в комнатку волной, меня откинуло на продавленный диван. Следом взорвалась еще одна граната и оглушила меня еще сильнее.